Где ты

Как-то так вышло, что камин лопнул, и вот теперь мягкие игрушки осели по всей маленькой, размером со склеенное изолентой сердце стране. Надо бы заменить изоленту стальными нитками. Юри бродит по улицам горячего уюта из маминой кухни и оценивает ущерб. Вот здесь, возле малинового фонтана, опять кровоточит. Кто-то снова поцарапал Юри сердце. Она сейчас не может вспомнить, кто это был. Белостенные домики дышат апельсиновыми лесами; укрытые кипарисами, они выпускают из окон фиолетовые тени снизошедшего вечера. У Юри в руках камень с песчаной тропинки. В оранжевый гравий особенно приятно зарываться ступнями, потому что он всегда августовский и теплый. Как только фиолетовые платья заката ложатся на камень в ладонях Юри, он загорается радугой. Юри кладет его между лавровых листьев старого фонаря с выбитыми стеклами. У Юри, должно быть, озноб. Ее бросает то в жар, то в холод. Ее качает, как качали дети в Хасецу канат с привязанной к нему доской. Качель твоего детства, Юри, помнишь? Залитый солнцем асфальт, тени-кляксы, расползшиеся под кривой вишней, тонкий желто-голубой заборчик с облупившейся краской, пучок сухой травы и пронзительный взгляд фиалок под чьей-то подошвой. Канат отлетает назад. Прозрачный воздух становится бледно-охристым. Вокруг голоса. Они гудят, гудят, гудят, словно пчелиный рой вот-вот накинется на тебя. Канат летит в обратную сторону, прямо на тебя. Он набирает скорость. Утром мама целовала тебя в лоб. Сейчас по этому месту грубо проезжается шершавая деревяшка. Ты видишь кусок неба и не понимаешь, почему оно похоже на сок голубики. Вокруг тебя гул. У Юри есть ритуал. Каждую ночь она выращивает персики под темно-синим балдахином. Под ним персики всегда вырастают розовыми и нежными, как женское тело, которое Юри сладострастно презирает. Юри поднимается на гору. Гора расшита узорами лучших кимоно японских императриц. Здесь Юри поставит свой разбитый фонарь и пустит радугу ручьем по склонам. Ее руки уже приветствуют очередное солнце, когда случается землетрясение. Такого здесь еще не бывало, и Юри испуганно хватается за шелковые складки горы. Небо осыпается мозаикой со стен древних кельтских храмов и падает к ее ногам серебряными колокольчиками. Юри окутывает холод ночи. Юри не хотела замечать, но как-то так вышло, что она приподняла полы черного балдахина, и река из ночного неба - чужого, не ее, - взвилась над нежными персиками. Юри не хотела видеть, не хотела даже смотреть, потому что ей было страшно. Сгусток лимонно-мятной дерзости, холодный, северный, манящий, пугал ее своим кричащим несоответствием. Так было со всеми, но с Юлей - страшнее всего. Юри чувствовала, что Юля, далекая, неизведанная, ближе всех могла подобраться к ее уютному миру. Юри боялась. Юри хотела. Юри забыла, что от себя не убежать.