О любви и нигилистах

«Согласиться или не согласиться?» - настойчиво бились мысли в голове. Смотря на зажжённую в комнате свечу, Татьяна думала, что эта свеча есть она сама, настолько в ней всё сейчас горело. Горели щёки, горели стиснутые Евгением пальцы, горело что-то в груди, в самом сердце. Базаров… Человек себе на уме, как Татьяна поняла ещё в первую их встречу. Что же он хочет? Зачем назначил уроки? Она его заинтересовала (и тут внутри всё замирало) или это просто жалость? Соглашаться или не соглашаться? А какова будет плата? «Он должен быть порядочным человеком, - Татьяна прошлась по комнате, совершенно по-мужски чеканя шаг в такт этой мысли, чем, как девушке казалось, она придавала мысли особенную твёрдость. – Хоть и себе на уме, но порядочным! Если что-то пойдёт не так, я замечу на первом же занятии и прекращу это всё.» Успокоенная таким решением, Татьяна не спеша разделась, взглянула на себя в тёмное зеркало и подивилась какому-то особенному блеску в глазах. Из-за её хрупкой миниатюрной фигуры Татьяне часто давали шестнадцать лет, хотя ей было уже почти двадцать, а сейчас этот блеск, этот горящий взгляд делал её старше в собственных глазах. «Неужто это и есть та самая загадка, которая, по словам матушки, должна быть в каждой женщине? - Татьяна провела кончиками пальцев по прохладной и гладкой поверхности. – В женщине должна быть…любовь? А в девушке – влюблённость? А во мне сейчас – очарование Базаровым? Если да, то весьма некстати». Татьяна Прокофьевна ещё раз в нерешительности посмотрелась в зеркало, закручивая на пальце локон. Она мало времени уделяла выбору наряда, когда этих нарядов у неё был целый шкаф. Теперь же, когда на вешалках было от силы три платья, Татьяна почувствовала отчаянный порыв примерять на себя всё новые образы. К Старовскому и Звеницкому она ходила скромницей, ничем, впрочем, не отличаясь от своего вида на Курсах. К Базарову Татьяне хотелось прийти одновременно и красивой, и скромной. Татьяне ужасно хотелось его заинтересовать. После их встречи у Звеницкого уже прошло дней пять, и все пять дней Татьяна думала о Евгении. Разумеется, это мало походило на влюблённость, но было предтечей этого чувства. Тут пора уже рассказать об особенностях характера Татьяны, чтобы читатель смог получить полную картину её душевных метаний. В Татьяне боролось два начала. Первое - общечеловеческое: она хотела служить Родине, обществу, жить на благо стране. Второе начало - чисто женское, хотя встречается и у щеголеватых, женоподобных мужчин: она хотела нравиться, окунуться в любовь, о которой слышала лишь по книгам, кокетничать. Обычное женское желание! Почему же эти два начала в ней боролись? Что ж, ранее уже было сказано, что красавицей Татьяна не была, о чём ей не раз говорила мать - человек, вопрос веры которому даже не встаёт перед нами. Мать Татьяны была женщиной красивой по молодости, кокеткой - в летах; она была умна в делах бытовых и совершенно глупа в делах науки; отсюда Татьяна поняла, что красота и ум в женщине уживаются плохо. Отсутствие своей красоты девушка заменила страстью к науке, и ей казалось, что стоит ей задуматься о себе, как она и ум растеряет, и красоты не приобретёт. Однако книги, вроде Мопассана и Стендаля всё-таки звали её в мир розовых мечтаний. И Татьяна разрывалась. Сейчас Татьяна была разбита. Исключение с Курсов, хотя оно и случилось по причине острого ума, а не тупоумия, разрушило веру девушки в свою возможность служить Делу. Но сейчас, когда Звеницкий и Старовский пошли ей навстречу, надежда потихоньку воскресала. «Про свои неудачи подумаю завтра», - решила Татьяна и легла спать. Завтра встретило девушку косыми лучами солнца, вознёй горничной и холодным октябрьским воздухом. Снега по-прежнему не было, и деревьям было нечем прикрывать свою наготу, отчего все уличные звуки казались более громкими и пронзительными. Вчерашнее очарование Татьяны – верный признак надвигающейся влюблённости – как будто сошло, и теперь, завтракая, девушка уже холодным и трезвым умом решила, что Базарову надобно дать согласие и что вчерашнее её настроение было не чем иным, как глупым романтизмом, почерпнутым из таких же глупых французских романов. «Постыдилась бы читать такие книги в своём-то возрасте!» - заметила Татьяна самой себе, поэтому сразу же после окончания трапезы на весь день засела у окна с толстой книгой по ботанике, рекомендованной Звеницким. После обеда её сменили упражнения по химии для Старовского, поэтому только в восьмом часу девушка, с внезапно вернувшимся внутренним трепетом, стала облачаться в своё привычное серое платье и накидку. В таком виде она и отправилась к Базарову. Его комнаты Татьяна нашла сразу же, потому как в людской только и говорили, что о новом постояльце. Слуга с редкими седыми бакенбардами сопроводил девушку на второй этаж, где и расположился Евгений, попутно рассказывая, что «барин-де с причудами, но шибко умён». Татьяна одарила слугу кроткой улыбкой – ничего больше она и не могла бы ему предложить. - Вот-с его комнаты, - показал слуга, постучал и внезапно исчез, едва за дверью раздались шаги. Базаров открыл дверь. Татьяна на секунду смутилась, опустив глаза и прикусив губу, но потом, испугавшись, как бы её не приняли просто-напросто за кокетку, подняла голову, смело посмотрела в светящиеся лёгким интересом зелёные глаза, улыбнулась и негромко поприветствовала: - Добрый вечер, Евгений Васильевич. - Решили всё-таки воспользоваться моими… услугами? Татьяна улыбнулась и кивнула. - Проходите, - отступая от двери, пригласил Базаров. Татьяна легко прошла в комнаты. Роскоши особенной не было. Сразу справа стоял массивный шкаф, куда Базаров галантно повесил её накидку, у окна стоял стол, два стула, виднелась дверь в другую комнату – должно быть, спальню. Всюду лежали книги. - Я бы хотела, - также негромко начала Татьяна, - изучать анатомию. Поймите меня правильно, Евгений Васильевич, это не пустое увлечение для меня. И, хотя я её так юна, я знаю, что за всё надо платить. Денег особенно у меня нет. Впрочем, об этом я должна была предупредить заранее. - Думаете, денег мне от вас нужно? – прищурился Базаров. От этого прищура хотелось покраснеть. - Чего же? - Усердия вашего, и ничего более. - Вы альтруист? – склонив голову, слегка иронично поинтересовалась Татьяна. - Если вас что-то не устраивает… - раздражённо начал Базаров и замолк, выразительно посмотрев на дверь. Татьяна выдержала взгляд с абсолютно непроницаемым лицом. - В ином случае, - продолжил нигилист, - прошу садиться. У меня не убрано слегка, да нам это не помешает. Занимаемся два часа, далее у меня дела. Татьяна слегка скованно села на стул, Евгений сел рядом, раскрыл книгу и, редко, правда, в неё заглядывая, начал вести урок. Бытует мнение, что истинная красота людей проявляется тогда, когда они говорят о том, чего сами любят более всего на свете. Вид Базарова это мнение подтверждал как нельзя лучше. Анатомия, ботаника, физиология – в этом была его жизнь, и сейчас, делясь своими знаниями по любимым темам, он сиял. Сияли его кошачьи зелёные глаза, мягким светом светилось лицо. Татьяна ловила каждое слово, не смела перебивать, казалось, она заражалась его интересом, дышала его любознательностью. Два часа пролетели незаметно. Только постучавший в комнату слуга напомнил Татьяне и Евгению о времени. Базаров вздрогнул, словно очнувшись. Казалось, этот урок доставил ему самому изрядное удовольствие. - Евгений Васильевич, - вставая, начала Татьяна. – Мне, право, совершенно неловко, что я никак не могу Вас отблагодарить. - Я люблю преподавать, а более того я люблю усердных учеников, Татьяна Прокофьевна. - Я буду стараться, обещаю Вам. - Ох, Татьяна Прокофьевна, не будьте так любезны на обещания, - с кривой улыбкой заметил Базаров, прямо в её присутствии начиная одеваться. – Вам интересно всё это? Из одного своего интереса Вы хотите всё это познать? Из эгоизма не бывает науки. Самые страшные открытия совершает ум, находящий в науке одно лишь удовольствие. Практической, практической должна быть наука! Всё – для пользы дела… А Вы!.. Вам будет нелегко учить, это я Вам обещаю. А потом – куда? Вы будете краснеть, едва мы дойдём до репродуктивной системы, будете тратить сотни вечеров на зубрёжку химической науки, а потом – куда? Неужто Вы думаете, что Вы, дворянка, пойдёте сестрой милосердия или деревенской лекаршей руки марать? А пойдут к Вам больные? - Вы, никак, отговариваете меня? – вспыхнула Татьяна. - Ни в коем разе. Это продолжение разговора, начатого ещё при первой встрече. Я говорю Вам, как будет. - Зачем? Вы более всех жизнь знаете? - Чтобы разочарований не было, Татьяна Прокофьевна. Мне Вас жаль. Мне не жаль дураков и дур, простите меня, играющих в эмансипацию и нигилизм, потому что это сейчас модное веяние. А вас, положившую жизнь на науку, жаль. У вас, я так понимаю, из-за разногласий с семьёй такое безденежье, Вы из разногласий с семьёй – подумать только, девица! – живёте одна здесь. Кстати, Ваши родители знают о таком положении дел? Татьяна вспыхнула на последней фразе Евгения. - Не знают, - медленно произнесла она. – Для меня ситуация с курсами – стыд, позор, пожалуй, преступленье… - Вы ещё так юны, - протянул Базаров. – И решаете это всё самостоятельно. Вы уверены, что поступаете правильно? - У меня есть воспитатель, наставница, можно сказать. А про остальное не Вам судить. Вы уже согласились мне преподавать. И сказали, что любите усердных учеников, Евгений Васильевич. Базаров уже открывал дверь. Они переступили порог, не прерывая разговора. - Хорошо, - снова кривая ухмылка, - только не краснейте потом и не плачьте от количества работы. И, когда осознаете бесполезность, не стоит стучать ко мне. Татьяна, к его удивлению, просияла.