О любви и нигилистах

От количества работы Татьяне, действительно, хотелось плакать. Дни потекли с быстротой первого весеннего ручья. Неумолимо приближалась зима. Татьяна в прямом смысле света белого не видела: учила допоздна, вставала рано, много читала, иногда забывала поесть. Старовский и Звеницкий были довольны её успехами, Базаров же вслух ничего не говорил, только, казалось, чего-то выжидал, прищуриваясь, когда ему казалось, что Татьяна не видит его взгляда. А его взгляд трудно было не замечать. Светящиеся изнутри зелёные глаза манили, заставляли приглядываться, искать разгадку души нигилиста. Ни-ги-лист. Татьяна понимала его раздражение, периодически находящее на него во время их уроков. Базарову не нравилась пустота – пустота в работе, мыслях, делах. Из всего хотелось ему извлечь пользу. Он не любил праздные прогулки ума, был из-за этого резок, иногда груб. Не признавая пустоту извне, Базаров, тем не менее, наполнял пустотой свою душу. Всё, чем сейчас занимался Евгений, - продвижение патента на своё лекарство от тифа. Он избегал кружков и обществ, кроме научного. Избегал дам. Не зашёл ни к одной кокетке даже для плотских утех. Отвергал и низкое, и высокое. И пустота росла. Не только тело и ум должны трудиться. Душа также должна совершать работу – нравственную, кропотливую, безостановочную. И Базаров раздражался на Татьяну ещё и из-за того, что она заставляла его душу трудиться. Сначала Евгений Васильевич думал, что Татьяна – просто молодой вариант Кукшиной, вариант амбициозный и целеустремлённый, но ничего не понимающий в жизненных законах. Догадывалась ли Татьяна, какую репутацию создаёт себе своим образом жизни, живя одна на квартире в девицах при живых родителях, не появляясь в обществе, наведываясь к мужчине, пускай и из благородных целей? А потом Базаров понял одну чертовски простую вещь: Татьяне абсолютно всё равно. И тут плотину базаровского равнодушия и лёгкого презрения прорвало. Он наблюдал теперь за ней каждое занятие – какая цельная натура, без жеманства, без кокетства, отдавшаяся делу…пускай ещё неопределённому, недовершённому! О, сколько мужчин и женщин, претендующих на высокие чины и звания, и рядом не могли бы встать с ней! Базарову начала нравиться Татьяна, нравиться как интересный человек, как личность. Пожалуй, она была личностью, может, ещё не до конца сформировавшейся, но – личностью. Кирсановы – от мала до велика - личностями не были, а она – была. Не по себе Базарову было от этого открытия. Интерес к Татьяне не проходил, и Базаров не знал, что с ним делать. О плотских отношениях речи быть не могло – привычная Базарову форма взаимоотношений с женщинами здесь бы не удовлетворила. «Дружить», как он «дружил» с Одинцовой? Раны были слишком свежи, да и не до того теперь. И всё, что оставалось Евгению, - постигать эту личность через призму их уроков. Он видел блеск в глазах девушки при изложении особенно интересного материала, закушенную губу, когда она размышляла, аккуратный почерк записей. Разве этого уже не много, чтобы понять человека? Базарову второй раз в жизни хотелось понять другую личность. Вскоре возможность узнать девушку ближе подвернулась сама. Однажды утром, в день, когда у Татьяны должно было наступить очередное занятие с Евгением, мужчине пришла записка, короткая и деловая: «Прошу простить, мне занеможилось. Занятие прошу перенести. С уважением, Татьяна Прокофьевна». - Барышня просили дождаться ответу, - заявил принёсший записку посыльный мальчик, слегка удивлённому Базарову. - Ответа не будет, ступай, - распорядился Базаров и дал мальчишке монетку. Монетка тотчас же пропала в складках его бедноватой одежды. - Барышня очень просили, - насупился мальчишка. – Барышня хорошая, ласковая, не хочу ослушаться. - Ступай. Нужды нет ждать ответа. Я сам поеду к ней сейчас, - заявил Базаров. И, дав ещё монетку, которая скрылась с такой же быстротой, попросил напомнить адрес ласковой барышни. Ветер дул с Мойки какой-то холодный и пронизывающий. Середина ноября давала о себе знать. Базаров с неудовольствием думал, сумеет ли выбить патент до нового года или же это дело так и потонет в болоте бюрократии. С тем же неудовольствием Базаров думал, что, верно, Татьяна простудилась по такому холоду, гадал, был ли у неё доктор и не перейдёт ли это в чахотку. То, что причиной недомогания была погода, под сомнение не ставилось. Базаров сразу нашёл её дом, словно его вела какая-то неведомая сила. Она снимала комнату у хозяев, которым было вообще всё равно, кто и к кому из жильцов приходит, поэтому Базарову даже не пришлось объяснять цель визита, которую он и себе самому едва мог объяснить. Сострадание? Желание помочь как врач? Интерес? Единственная служанка Татьяны Прокофьевны попросила его подождать несколько минут, пока барышня приготовится. Когда Базаров наконец зашёл, его сразу же остановил удивлённый взгляд серых глаз. - Евгений Васильевич, я не ожидала… - Простите за внезапный визит, - хмыкнул Базаров и сам рассердился на себя за внезапную растерянность. – Я решил, Вам не помешает врач. Что с Вами приключилось? - Я не думаю, что Вы можете мне помочь, - бесстрастно отозвалась Татьяна. - Полно Вам. Я лекарь как-никак, смею напомнить. - Не думаю, что по этой части. Базаров слегка поменялся в лице. «Боже, что он, должно быть, сейчас подумал?» - внутренне содрогнулась Татьяна. Её лицо тут же покрыл румянец. - Татьяна Прокофьевна, - мягко начал Базаров, но мягкость казалась почти издевательской, - скажите мне, что Вы всё же не совершили чего-то постыдного. Румянец исчез. Татьяна побелела от гнева. - Что за мысли Вы допускаете? Как Вы смеете? Голос её прозвучал громом летней грозы, от него повеяло чистотой и угрозой одновременно. И Базаров понял, что совершил совершенно глупый поступок. Отвыкнув от женского общества, он забыл, что женщины раз в месяц объявляют себя больными и что верх неприличия – выяснять, что происходит. - Попробуйте свекольный отвар, - рявкнул Базаров, злясь на самого себя. Круто развернувшись, вышел. Татьяна Прокофьевна впервые за много дней заплакала.