О любви и нигилистах

Небо было безмятежно-серым, почти белым, прохожие монотонно тянулись по улице в тёмных капорах и шинелях, образовывая какую-то однородную, медленную и скучную толпу. Снег ещё не выпал, но всё, казалось, уже уснуло, приготовилось к зиме. Общему настрою дня совершенно не соответствовал настрой Базарова. Он расхаживал по комнате, кажется впервые совершенно вышедши из себя, не сняв верхнего платья и отчаянно ругаясь сквозь зубы. Обычно Евгений был резким, но спокойно, уверенно твёрдым, а сейчас, казалось, он был готов взорваться. Причиной этого была бумажная волокита, тянувшаяся с его патентом на лекарство, патентом, который, кажется, был уже почти в кармане, но внезапно обнаруживалось отсутствие какой-нибудь печати или соглашения какого-то чиновника. Бюрократическая машина казалась поначалу не такой страшной, но сейчас, когда Евгений в четвёртый раз остался ни с чем, он постепенно начинал понимать собственное бессилие перед чиновничьем миром. „Нельзя, нельзя так дальше! Как можно дальше, не знаю, но так — нельзя! За что получают деньги и чины эти пустые, глупые люди? Ведь есть в России достойные! А места им нет. Расчистить бы это самое место“, — думал Евгений, вышагивая по комнате. Настроение его было скверным. Базаров тяжело опустился в кресло. Как же нужен был ему этот патент! Дело было даже не в том, чтобы прославить своё имя прорывом в науке — это Базарова волновало менее всего; причины были более насущные: деньги. Деньги нужны были ему на квартиру здесь, деньги нужны были матери… Именно теперь он вдруг ощутил то, что чуждо было ему раньше, — ответственность за родителей…родительницу. Долгое время запрещал себе Базаров думать об отце, осмысливать эту ситуацию… По сути, отец его для общества был не особо полезен, так что и горя не надо было делать большого. Так заведено: старое поколение уходит, давая дорогу молодым. Но больно, мучительно больно было Евгению! Неужели кровная связь что-то да значит? Неужели, если поставить рядом гуманизм и классовую борьбу, второе окажется ещё более наивной и неправильной идеологией, чем первое? Гуманизм, гуманность… Сколько бы ни отрицал Базаров эти понятия, а стоило понять и принять, что никуда он от них не делся. Не делся ещё тогда, когда выучился на лекаря. Началось всё с желания узнать, из чего устроен человек, да с уверенности, что нужно приносить пользу делу. А проведя год за практикой, Евгений понял, что от сострадания и человеколюбия никуда не денешься, хоть и старался подавлять их в себе. Хотя считается, что лекари — самые корыстные и циничные люди, почти у каждого были пациенты, смотря на которых эти циничные люди невольно спрашивали неизвестно у кого: „А этому-то за что?“. Наверное, последний такой пациент у Базарова был тот мальчик, которого он первого вылечил от тифа, когда понял, что в первую очередь он — спаситель и лишь потом — экспериментатор. Но была и другая сторона работы лекаря. Именно медицина привела Евгения к нигилизму. От постоянной работы с телом притупилась стыдливость, ушло целомудрие, пропало сакральное отношение к чужой плоти. От точного знания, как функционирует организм, исчезли суеверность и невежество. От естественнонаучной работы испарилась вера в Божественное начало. На первых курсах, после посещения анатомического театра, они с товарищами по университету часто смеялись, мол, где она, душа? Нету! Видели всё, что внутри человека, а души не видели! И эти грубые шутки делали студентов более значимыми в собственных глазах. А сейчас Базарову снова было необходимо почувствовать себя значимым, важным, потому что перед бюрократической машиной в данный момент он был не сильнее листа перед бурей. Чувство собственной значимости ему изрядно поднимали занятия с Татьяной. Евгений взглянул на часы: девушка скоро должна прийти, если, конечно, она не оскорбилась от его последнего жеста. С Татьяной Базаров развлекался. Мучимый желанием понять эту личность, он испытывал её всеми способами. Их поход в больницу был одним из испытаний: хотелось понять, насколько она сильна и тверда в своих желаниях стать прогрессивным меньшинством, как Базаров называл передовых людей своего времени. Его поцелуй в лоб был… А здесь Евгений затруднялся. С одной стороны, в нём говорило что-то хулиганское, говорило желание проверить девушку в очередной колкой ситуации. С другой стороны, он действительно восхитился её самообладанием. Всё же, при всех своих женских слабостях, в нужные моменты в ней загоралась определённая решимость. Она иногда краснела при нём, часто смущалась, но в действительно серьёзных ситуациях она неведомым образом брала себя в руки. И это было Базарову как минимум интересно. Евгению уже хотелось посмотреть, как она придёт после такого наглого вторжения в личное пространство. На минуту он разрешил себе представить, что же будет, если он совершит вторжение ещё более наглое, повторив, например, то же, что сделал с Фенечкой. Ему было не совестно вспоминать тот эпизод, ведь, хотя он поступил и бесчестно, никто от этого особо не пострадал. А кровопускание Павлу Петровичу уж точно не повредило! Но навредит ли их дальнейшему общению, их урокам поцелуй? Татьяна была не так уж красива, чтобы не терпелось её поцеловать, но характер её настолько заинтересовал Евгения, что хотелось поэкспериментировать. Останавливала лишь клятва Гиппократа, завещавшая: „Не навреди“. И относилось это не только к пациентам… Татьяна задерживалась, хотя раньше с ней такого не случалось. Евгений хмурился: кажется, поцелуй в лоб был лишним. Или, может, снова что-то случилось? Случилось. К Татьяне приехала её „наставница“, та, которой посылались письма с просьбами советов, та, которую девушка попросила приехать после их неловкой встречи с Базаровым. И наставница приехала, решив не отвечать на последнее письмо, а показаться самолично. Её богатая бричка подъехала к дому Татьяны как раз в день очередного её урока у Базарова, где-то за час до планируемого занятия. Татьяне пришлось спешно распоряжаться, где наставница может расположиться, хлопотать о том, чтобы ей подали кофий и проч. За этими хлопотами она уже безбожно опаздывала к Евгению, да и неудобно было оставить старшую подругу в одиночестве, тем более, та совершила поистине благородный поступок. К Евгению Татьяна пришла с двадцатипятиминутным опозданием, застала его рассерженным, сама была слегка растрёпанной, что, впрочем, весьма было ей к лицу. - Я думал, вы уж не придёте, — холодно заметил Базаров, присаживаясь, не дожидаясь, пока Татьяна расположится первая. - Простите, Евгений Васильевич, — тихо заговорила Татьяна, переводя дух, вспоминая, что дамам спешить — моветон, и от этого ещё более краснея. - Вы опоздали почти на полчаса, — заметил Базаров. — Я занимаюсь с Вами бесплатно, хотя мне это совершенно не выгодно. Я рассчитывал только на Вашу сознательность. Голос его звучал холодно, и по спине Татьяны пробежали мурашки. - Простите! Меня вынудили обстоятельства, — искренне призналась девушка. - Мне это неинтересно. Базаров говорил спокойно, но недовольный взгляд, которым он сопроводил свою фразу, выдавал его настрой. Татьяна поджала губы и неуверенно поинтересовалась: - Я могу как-то извиниться? - Можете. Базаров встал, кошачьей походкой подошёл к её креслу. Девушка сидела, удивлённо и напуганно взирая на него снизу вверх. Раздражение, отчаяние, какой-то хулиганский интерес — всё смешалось в душе Базарова. Он подошёл почти вплотную; подол её платья касался мысков его домашних туфель; Татьяна слегка отодвинулась в кресле. Базаров протянул руку, она приняла, почувствовала, как её приподнимают. Она встала перед Евгением, так близко, как ещё никогда не стояла. Он был выше её на полголовы, щекой Татьяна чувствовала его дыхание. Казалось, если бы хватило смелости коснуться его щеки, то практически не понадобилось бы тянуться. - Можете извиняться, — не отодвигаясь от неё, негромко произнёс Базаров. Татьяне было ужасно неловко, кровь прилила к лицу. Этот умный, талантливый, целеустремлённый и всё знающий человек стоял так близко к ней, совсем рядом, всем видом намекая на какие-то другие, не привычно-деловые отношения, на что-то более личное. Девушке стало не по себе, она не знала, как вести себя, что сказать; Базаров полностью управлял ситуацией, и ему явно это нравилось. Смелость и решительность, просыпающиеся в Татьяне в решительные минуты жизни, куда-то исчезли. Девушка слегка покачнулась, чувствуя слабость в коленях. Базаров привлёк её к себе на грудь, не встречая сопротивления. - Ну что же Вы, — шепнул он, втягивая в себя аромат её розовой воды где-то около уха. Татьяна несмело взглянула в зелёные глаза. - Евгений Васильевич, я… Базаров усмехнулся, одновременно ласково и хищнически, положил руку Татьяне на затылок, продолжая другой удерживать её в объятиях, коснулся лбом лба, и его длинные волосы защекотали девушке щёку. Взглянув в карие глаза, увидел страх, неловкость, интерес, настороженность и…что-то ещё. Он не мог сказать, что именно. Он был удовлетворён. Раздражение ушло. Ставить девушку дальше с двусмысленную ситуацию не имело смысла. Базаров мог бы отступить, выйти из этой ситуации, не совершив непоправимого, не разрушив их отношения на корню. Он уже был готов отступить… Татьяна вздохнула, как-то теснее прижалась, отвела взгляд. Всем своим видом сейчас она выражала покорность, что было так нехарактерно для неё. И Базаров не смог отступить. Медленно коснулся он её губ, пробуя на вкус, проверяя, что же будет дальше, чем это закончится. Он почувствовал её холодную руку у себя на плече, не отталкивающую, но и не притягивающую. Сделал вдох — снова этот запах розовой воды! — и углубил поцелуй. Кажется, Татьяна успела ахнуть, прежде чем податливо раскрыла губы, принимая Базарова, со всем заранее соглашаясь. Пальцы Базарова путались в её волосах, он теснее прижал к себе девушку, не давая шанса вырваться. Что-то древнее, животное проснулось в нём, то, что предназначалось Одинцовой и было отвергнуто… С губ Базаров переключился на шею, дойдя до неё через щёку цепью лёгких, воздушных поцелуев. Лишь почувствовав его пальцы на спине, под кромкой платья, Татьяна отпрянула. - Евгений Васильевич! Она шумно дышала, волосы ещё больше растрепались, щёки раскраснелись. Взгляд Базарова выражал лишь азарт. - Вы же нигилистка, Татьяна Прокофьевна. Женская эмансипация не для Вас, скажете? - Не путайте равноправие и неуважение, — вскинув подбородок, отрезала Татьяна Прокофьевна. — Что Вы себе позволяете? - Мне кажется, и Вы были не против. Девушка опустила взгляд. - Мне не ждать от Вас никаких объяснений? Базарову было нечего объяснять, да и подобного романтизма он терпеть не мог. - Только объяснений по анатомии. Садитесь, нигилистка, — Базаров кивнул на стол. - Как Вам не стыдно? — горько спросила Татьяна. Глаза её гневно сверкнули. Что-то такое было в этом вопросе, что заставило сердце Базарова дрогнуть. «Что я сделал?» — вдруг в ужасе подумал он. Татьяна неспешно, но твёрдо развернулась и вышла, притворив за собой дверь. Чувство стыда и досады прокралось в его сердце. Нет, определённо неудачный был день! «Может, она ещё вернётся, — флегматично думал он, располагаясь в креслах, — ведь приходила она ко мне раньше после всех моих "испытаний". Ведь я ничего особенного не сделал…» Базарову отчаянно не хотелось терять интересную девушку. Ему нравилось её учить, нравился её образ мыслей. Он не был влюблён в Татьяну, но подобного рода интерес — вестник надвигающейся любви. Или дружбы. Как жизнь решит. „Поторопился я с поцелуем“, — думал он, набивая трубку. Дым кольцами восходил к потолку. Серый день заканчивался непримечательным закатом. Заката даже не было, просто небо из серого стало тёмным. Внезапно вошёл хозяйский слуга. - К вам барышня, просили доложить. - Та, которая обычно ходит? — пытаясь скрыть волнение, спросил Базаров. - Нет-с, другая. Не назвались, просили доложить срочно. - Пускай входит. Спустя минут пять дверь отворилась. С волнением Базаров вгляделся в её лицо и разом встал как вкопанный. Но спустя мгновение уже пришёл в себя и слегка насмешливо протянул: - Вот так встреча, Анна Сергеевна. Это была действительно Одинцова, всё такая же красивая, изящная, с горделивой осанкой и глубокими, пронзительными глазами, она полностью соответствовала странному базаровскому определению «Э т а  ж е н щ и н а». - Добрый вечер, Евгений Васильевич. - Входите, — галантно кивнул Евгений. Воспоминания роем проносились в его голове. Ничего не шевельнулось в сердце, но воспоминание о неудаче, провале никуда не делось. Иногда Базарову казалось, что она просто его обманывала тогда, водила за нос, и становилось досадно, неприятно. - Евгений Васильевич, я по делу. Какой твёрдый, непреклонный, деловой голос! - Слушаю Вас. - Вы, кажется, занимаетесь уроками анатомии с Татьяной Прокофьевной. Базаров, не понимая, молчал, выжидающе глядя на Одинцову. Он не был настроен ей отвечать, будучи глубоко убеждённым, что говорить надо только тогда, когда знаешь, о чём вообще идёт речь. Одинцова ожидала реакции, но не дождалась и чуть менее уверенно продолжила: - Во всяком случае, она говорила, что пошла к Вам. «Вот тебе на!», — удивлённо подумал Евгений. - Она была у меня, — кивнул Базаров. - Давно? Одинцова стояла, да и Базаров забыл предложить сесть. Вся её поза выражала настороженность. - Довольно-таки давно. К чему все Ваши вопросы, Анна Сергеевна? - Во сколько? - Ответьте. - Ответьте Вы. - Часов пять назад ушла, — раздражённо бросил Базаров, злясь, что повинуется женщине, тем более, Этой женщине. - По моим меркам, она должна была только прийти к Вам пять часов назад, — Анна Сергеевна изящно изогнула бровь, демонстрируя удивление и недоверие. - Анна Сергеевна, не понимаю, на что Вы намекаете, потрудитесь объяснить, — отчеканил Евгений. - Она не вернулась домой. Евгения как громом поразило. - А Вы откуда знаете? Одинцова замялась. - Да присядьте Вы, — нетерпеливо бросил Базаров. Анна Сергеевна повиновалась и села в то самое кресло, где пять часов назад была Татьяна. Все Одинцова делала по-прежнему изящно и завораживающе. - Я знаю Вас как человека честного, — задумчиво протянула она, — потому расскажу Вам. Я имела тесную дружбу с её семьёй из-за мужа, там долгая история. Из всей семьи наиболее симпатична была мне именно Татьяна. Она выделялась среди них своей решительностью, живостью ума и полным равнодушием к общественному мнению. Знаете, — глаза Одинцовой сверкнули, — мне иногда хотелось быть похожей на неё. Тут Одинцова смутилась, видимо понимая, что сказала что-то слишком личное. - Простите, я взволнована и говорю не о том. Я знала всю историю Татьяны с курсами, она держала со мной переписку как со старшей приятельницей. В последнем письме — мне даже показалось, что что-то в ней сломалось — она просила приехать меня, говорила, что невероятно трудно ей жить одной, девице, здесь. Катя моя вышла замуж, Вы, верно, знаете про их с Аркадием брак, я оставалась дома с ma tante, и мне показалось, что я совершу благое дело, если приеду и поддержу её. Когда я приехала, она как раз собиралась к Вам. Я начала беспокоиться около часа назад, насилу нашла Ваш адрес через слуг… Одинцова замолчала, вопросительно глядя на Евгения. Евгению стало не по себе. Он чувствовал связь между своим необдуманным азартным поступком и пропажей Татьяны. Что могло прийти в голову юной девушке, и так пребывающей в совершенно не естественных для женского полу обстоятельствах? - Я ничего не знаю о том, что произошло, — негромко произнёс Базаров. — По определённым обстоятельствам, нам пришлось закончить сегодня значительно раньше. Вы уже были в полицейском участке? - Зачем в полицейский участок? — взволнованно проговорила Одинцова. — Я надеялась, она с Вами задержалась. - Почему же пришли сами, а не послали служанку? — вдруг прямо, в лоб спросил Евгений. - Право, не знаю… До того ли теперь, Евгений Васильевич? - Пойдёмте, — Базаров резко встал и направился к двери, — давайте мы с Вами удостоверимся, что её нет дома, а после уж отправимся в участок. - Пойдёмте, — согласилась Анна Сергеевна. Вдоль реки шли молча. Холодный ветер трепал волосы и полы одежд, навстречу попадались редкие прохожие; непоправимо стемнело. Базаров в квартиру входить отказался, оставшись ждать Анну Сергеевну во дворе-колодце. Мимо проплёлся совершенно пьяный гражданин, обдав Базарова запахом перегара. Евгений поморщился и попытался систематизировать события сумасшедшего дня. Его попытки прервала Анна Сергеевна. С бледными губами она сообщила, что Татьяна не появлялась. Базаров молча подал ей руку. Вместе пошли они в полицейский участок. Полицейский участок оказался небольшой каморкой площадью примерно пять на пять метров; из трёх столов два пустовало. Полноватый, с небольшими, но въедливыми глазами следователь сидел за заваленным бумагами столом и, казалось, дремал. Обращение к себе он услышал только с третьего раза, откашлялся и молча выслушал суть дела. - Приметы девушки сообщите, — проворковал он тонким голоском. — Да, худая, волосы тёмные, платье серое, нос вздёрнутый… Поищем вашу красавицу, поищем, — весело хохотнул он. Надежды от посещения участка не прибавилось. На улицу вышли в молчании. Ночь сгущалась. - Останьтесь со мной, Евгений Васильевич, прошу Вас, — вдруг промолвила Одинцова, умоляюще глядя на Базарова. — Мне всё ж спокойнее с Вами. Базаров не нашёл в себе сил отказать.