О любви и нигилистах

Уважаемые читатели! Автор благодарит, что вы ещё читаете это! Я обещаю дописать как можно скорее(помню, что обещала это ещё к весне). Обстоятельства таковы, что впереди не менее пяти-шести глав. Надеюсь, к лету они появятся, а то самой уже стыдно. Приятного чтения! На столе горела единственная свеча, погружая комнату в полумрак – ту самую комнату, в которую Базаров уже единожды входил, беспокоясь за Татьянино здоровье. Одинцова сама зажгла свечу, а теперь хлопотала с разбуженной служанкой, дабы та вскипятила чаю, или кофию, или «ну, хоть чего, Бога ради». Базаров размышлял, глядя на пляшущий язычок огня, о том, что это определённо какая-то злая ирония судьбы, какая-то жестокая сатира, какая-то иррациональная игра, как на картинах Брейгеля. Почему он сейчас вспоминал какие-то обрывки картин эпохи Возрождения, он не знал. Не знал Евгений и того, почему сейчас сидит и ожидает женщину, которой заинтересовался и которая пропала по его вине, и сидит он в комнате, которая напоминает ему о его неловком поступке, с женщиной, которая напоминает ему о его крахе. «Дождусь, - думал он, - разрешения с Татьяной и уеду. Хоть в Москву, хоть домой, хоть к чёрту в гости. Всё равно с патентом не выходит ничего, а жить так невыносимо. Уеду! Сдамся! Женюсь на крестьянке какой-нибудь – а там видно будет!» В комнату вернулась Анна Сергеевна и заняла кресло напротив Базарова. - Ну, Евгений Васильевич, станем уповать на Бога! - Не стал бы я рассчитывать на небо, - криво усмехнулся Базаров. - Как же это стоит понимать? - Так и стоит, что всё зависит от нас самих да от полиции. Веруйте в себя, в благоразумие Татьяны, да в усердие полицейских. - Благоразумие? Стало быть, думаете, она сама куда-то ушла? У неё и повода не было… Анна Сергеевна задумчиво обвела глазами комнату. Базаров проследил за её взглядом, и что-то старое, знакомое, но полузабытое шевельнулось в нём. Но чувству не дало развиться другое чувство – тяжёлое, трудное, непонятное, словно на грудь положили камень. - Не могла ведь она попасть на непорядочного человека? – умоляюще спросила Одинцова. – Красть у неё особо было нечего, разве что красу её, но ведь и краса!.. Одинцова не договорила и закрыла лицо руками. «Нарвалась ваша Татьяна на непорядочного человека, - думалось Базарову, - я тот непорядочный!» Тошно было Евгению от своего малодушия, но признаться в произошедшем не мог. «А красива Одинцова, тело-то её каково! А осанка… Даже в минуты упадка держит спину, словно корона на голове! Королева…» - летали мысли в голове Евгения. - Послушайте, Анна Сергеевна, - твёрдо начал он. – У нас с Татьяной Прокофьевной вышел непутёвый разговор, - «Так, значит, это называется! Малодушие, проклятое малодушие! Но не офицер ведь я какой, чтобы с этой честью и благородством носиться как с писаной торбой!», - возможно, она в расстроенных чувствах и решилась на какую-нибудь штуку… Ну, характер у неё своевольный, вы знаете. - Ох, характер своевольный! – Одинцова подняла лицо. – Только вот формирующийся. Хотя уже взрослая девушка, а всё мечется. Она же нигилистка в некотором роде, но от корней всё же не может уйти. А подчас, кажется, уходит, только не нигилисткой становится, а вообще словно не от этого общества! Они замолчали. «Татьяну нельзя причислить ни к какому типу, - вдруг понял Базаров, - оттого мне и нравилось её испытывать. Она – загадка! Порой сама для себя загадка….» Тяжёлое и неприятное чувство внутри Базарова усилилось. Одинцова вдруг стала так мелка и так смешна на фоне этой молодой девушки. Царственная ни к месту, холодная до озноба, как она могла когда-то привлечь Евгения? Он не понимал… Вдруг Одинцова заговорила снова: - Знаете, Евгений Васильевич, я ведь не злая и совсем не, как вы тогда выразились, не холодная... Одинцова слегка смутилась, но Базаров великодушно проигнорировал такое явное напоминание о былом. - Я искренне люблю Татьяну, я, впрочем, вам уже говорила, чем она меня тогда привлекла. Но мне жаль её. Из-за своей молодой несдержанности (ох, куда смотрела мать!) Татьяна потеряла единственную возможность учиться. Знаете ли вы, за что её исключили? - Нет, извольте, расскажите, - попросил Базаров. «Только говорите, Анна Сергеевна, говорите», - отзывалось в его мозгу. - У неё была подруга, Елизавета Варыкина, изменившая мужу. Все осуждали женщину за измену, а наша Татьяна открыто за неё вступалась. Представьте себе, её исключили лишь оттого, что она не стала осуждать и скрывать своё мнение тоже не стала... - А что же Варыкина? - Учится, как и прежде, верно. - И не вспоминает о Татьяне? - Как и Татьяна о ней. Базаров и Одинцова переглянулись. - Возможно ли, чтобы она сейчас была у Варыкиной? - нахмурившись, произнесла Одинцова. - Есть только один способ узнать, - отозвался Базаров. - Послать к ним? И вдруг Одинцова снова стала неприятна, чужда Евгению. Тяжёлое чувство внутри него трансформировалось в потенциальную энергию, и ему вдруг захотелось уйти, уйти прямо сейчас, в ночь, и найти Татьяну. - Я готов сей же час пойти к ним сам, - решительно проговорил Базаров. - Помилуйте! – воскликнула Одинцова, и было в этом возгласе что-то чуть ли не театральное. – Мы и адреса не знаем!.. И это богатая семья, вас попросту не пустят. - Пускай меня лучше выгонит швейцар с порога, чем я буду сидеть с вами и уповать на милость неба, - почти прорычал Базаров. - Неспокойно с вами, Евгений Васильевич, - зашептала Одинцова, прислоняя ладони ко рту. «Сколько неискренности», - с отвращением подумал Базаров. - Сядьте, сядьте, - мягко зашептала Анна Сергеевна. Базаров не послушался. Он круто развернулся на каблуках и вышел прочь. Он миновал маленький коридор под аккомпанемент храпа хозяев квартиры, сам взял шляпу и, не прощаясь со слугой, вышел в тёмный подъезд. Ощупью стал он спускаться по узкой крутой лестнице. «Надоело надеяться и ждать милости, ненавижу чувствовать себя беспомощным, - зло думал Евгений. – Найду девчонку, извинюсь, может быть, да и поеду прочь из города!» Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. - Кто? – рявкнул Базаров, перевешиваясь через перила. Внизу остановились. - Кто там, чёрт бы вас побрал? - Татьяна, - ответил девичий голос, ответил глухо, хрипло. В два прыжка преодолел Базаров последние ступеньки. В темноте нащупал худые плечи, крепко сжал, поймал различимый даже в темноте парадной взгляд блеснувших глаз. - Вы что творите? – прошипел он. - А Вы? – безразлично отозвалась девушка. - Где Вы были? Мы милицию на уши подняли! - Пустите… - Не пущу Вас больше никуда, самонадеянная девчонка, - сузив глаза, прошипел Базаров. И сам испугался своих слов. Хлопнула дверь квартиры. - Что там происходит? Евгений Васильевич? – раздался голос Одинцовой. - Принимайте Вашу беглянку, - отталкивая девушку, рявкнул Базаров. - Татьяна! – возликовала Одинцова, сбегая с лестницы. Базаров пошёл прочь. Он знал, что не выдержит этого объяснения. В объяснении, верно, нуждается читатель. Что же происходило с Татьяной после того злополучного поцелуя? Оскорблённая и убитая, вышла она от Базарова. Оскорбило её то, что она наконец поняла, ради чего задумывался этот фарс с уроками, больницей и прочим: Базарову было лишь интересно, на что она готова пойти в погоне за мечтой. Как никогда ей стало ясно, что Базаров верил в отсутствие перспектив для неё и давал ей уроки лишь для того, чтобы развлечься. Убитой Татьяна была потому, что Базаров постепенно сделался для неё чем-то вроде божества, а этот поцелуй, совершенно без любви с его стороны, показывал ей её место в базаровской общественной иерархии. Идти домой девушке не хотелось: начались бы расспросы, слёзы, а показывать своё унижение было даже как-то неприлично. Одинцова, верно, и так уже жалела её положение, и увеличивать жалость не хотелось. Потому, несмотря на холодную погоду, она решила пройтись вдоль набережной, а потом пойти…ну, куда Бог приведёт. Татьяна была в такой апатии, что сама не могла потом вспомнить, как вышла к той самой больнице, где давеча присутствовала на операции. Впрочем, она вышла не прямо к зданию, до богадельни оставалось её пару домов по прямой. Её привлекла небольшая толпа. Толпа шумела, были слышны чьи-то стоны, кто-то кричал, что надо послать за доктором. Татьяна протиснулась мимо людей… В центре толпы лежал мальчик лет девяти. Тело его неестественно выгнулось в судороге, правой рукой он скрёб по брусчатке так, что из-под ногтей уже сочилась кровь, а из груди его вырывались мученические стоны. - Падучая, - прошептала Татьяна. Толпа бездействовала. Движимая неизвестной силой, Татьяна ринулась к несчастному. Прямо в платье приземлилась она на мостовую, крепко зажала его голову руками. - Вы куда, барышня? – чопорно крикнула какая-то пожилая дама. Гневно сверкнула Татьяна глазами. А дальше случилось самое страшное: ребёнок подавился. Как потом выяснилось, это было яблоко, которое он грыз до начала приступа. - Платок, дайте платок, он задыхается! – крикнула Татьяна, видимо подумав, что несчастный подавился языком. К судорогам и стонам добавился кашель. Ребёнка гнуло, как деревце. «Господи, - думала Татьяна, - хоть бы сил хватило!» Осторожно она перевернула страдальца на бок и вдруг вся вытянулась вдоль него сзади. Одежда её уже была вся перепачкана, но это меньшее, что волновало девушку. Вспоминая базаровские уроки, она обхватила мальчика поперёк туловища чуть ниже рёбер и с силой начала давить на живот. Не помогало. - Миленький, - чуть не плача, просила она, - нам бы перевернуться на живот! Девушка не понимала, кто начал ей помогать. Она даже не совсем поняла, что ей помогают. Кто-то сильный поднял извивающегося ребёнка, а Татьяна, не отпускавшая его туловища, стала давить сильнее. Наконец, ребёнок задышал. Спустя минуту, показавшуюся Татьяне вечностью, прекратились и судороги. Помощником Татьяны оказался тот самый доктор, проводивший показательную операцию. Татьяна сразу узнала его по его манерному вытягиванию гласных: - Какая встреча! Вы! Станете достойной сестрой милосердия-с! – радостно потирая руки, произнёс лекарь. Потом он обратился к пострадавшему. Татьяна хотела было пойти, но доктор окликнул её: - Куда же вы-с? Помогите мне, будьте любезны… Да и время уже позднее-с. Татьяна с удивлением обнаружила, что уже действительно стемнело. Шёл лёгкий снег. Помощь её в больнице заключалась в том, что она опрашивала мальчика про его болезнь, обсуждала это с доктором и предлагала пути облегчения симптомов. Мальчик во все глаза смотрел на «добрую барышню», бросившуюся ему помогать прямо на улице. Он оказался сыном разночинца, и теперь очень переживал, что его батюшке придётся много платить. Но лекарь отпустил его без оплаты, а затем повернулся к Татьяне. - Мне стало самой дурно, Анна Сергеевна, - признавалась она Одинцовой по завершении рассказа, в котором, разумеется, опустила часть про поцелуй. – Очень дурно, даже жар был. Меня в больнице оставляли, я насилу уговорила отпустить меня с извозчиком. Не хотела Вас обеспокоить. - Я вижу, ты и сейчас как в лихорадке, - размеренно произнесла Анна Сергеевна. – Но скажи, только ли тот случай с падучей так взволновал тебя? Она глянула Татьяне Прокофьевне прямо в глаза. Свеча догорела, но обе женщины уже привыкли к темноте. - Да, Анна Сергеевна. - Не было ли у вас с Евгением Васильевичем…какой оказии? - Нет, - растерянно произнесла Татьяна, внутренне сжимаясь. - Он был весьма обеспокоен твоим отсутствием, - попробовала в последний раз Одинцова. Татьяна лишь пожала плечами. - Не знаю, что там у вас приключилось, но я расскажу тебе, какой это человек, - внезапно с чувством произнесла Одинцова. – Он нигилист, который колеблется в своих взглядах, но у которого по-прежнему за душой ничего святого. Он материалист. Он видит в женщинах лишь плоть, как и во всём. Он не сможет быть надёжным мужем, не разделит романтических чувств. Татьяна вспыхнула. - Я думаю, мы поняли друг друга, - ободряюще улыбнулась Одинцова. Татьяна лишь без сил осела в креслах.