О любви и нигилистах

Дни потянулись размеренно и серо. Дело шло к Рождеству, а настроя на светлый праздник ни у Татьяны, ни у Базарова не было. После того столкновения на лестнице они более не виделись. Татьяна молча перестала к нему приходить. Базаров это молча принял. «Очередные их женские штуки, - с досадой думал Базаров на следующий день. – Я уж надеялся, что она другая, а она такая же, как все. И нет разницы между ней и Одинцовой, да и, пожалуй, Кукшиной. Жеманство, притворство, покрывало выдуманной нравственности и невинности. Всё показушное, истерично-женское и жеманное». Он понял, что его влекло в Татьяне. Загадка. Но не искусственно созданная, а настоящая, естественная, лежащая в основе всей её природы. Татьяна была загадочной женщиной просто потому, что была искренней и настоящей. А как мало встретишь сейчас таких женщин, правда? Все пытаются придумать себе образ, падают в грациозные обмороки, льют совсем не горючие слёзы… А она была проста и в то же время изящна со своими серыми платьями, своей худобой, своим иррациональным стремлением к знаниям. Она была так изящно проста, что хотелось раскрывать её, изучать, испытывать, хотелось познать не тело, но душу и мысли. А теперь Базаров понял, что заигрался. Он потерял Татьяну. Он потерял их обеих. Это осознание пришло холодной отрезвляющей болью. Иметь близкого человека – это не для него, не для Базарова. А можно ли было считать Татьяну близкой? Она была его ученицей. Заинтересованной прилежной ученицей, разделявшей его интерес. А самое главное – ей, как и Базарову, было совершенно всё равно на мнение общества. Он впервые видел такую женщину. Так, может, всё дело в том, что нигилист впервые встретил нигилистку? Нигилистку, просящую её так не называть. «Это как клеймо, - сказала она ему как-то во время одного из занятий, - «нигилистка», «либерал», «демократ» - это же как клеймо. Это сразу обесценивает человека. У меня просто система взглядов (о, как она вспыхнула при сих словах!), которая совпадает в чём-то с каким-то течением. Не более». Может, всё дело в том, что Татьяна была для него чем-то новым и совершенно иным? Поэтому такой интерес? К сожалению, спустя неделю Базарову пришлось признать, что это не просто интерес. Ему не хватало этой девушки. Он почти даже не вспоминал об Одинцовой, хотя она была единственной женщиной, которую он полюбил. Первой и единственной. Единственной. Базаров мог в этом поклясться. А теперь он Одинцову презирает…нет, он не думает о ней вовсе. А презирает он Татьяну. Что за штуку она подстроила? Где пропадала? Хотела, чтобы её хватились, чтобы волновались? Базаров был разочарован. Разочарован и зол. Как она, эта девушка, могла поступить так? Базаров метался и мучился, не находил ответа, а спросить прямо не мог. Гордость мешала нигилисту. «Всё усложняю сам же, а как это для меня несвойственно», - с досадой размышлял он. Однажды Базаров почти пришёл к её дому. Постоял у входа во двор колодец, да и развернулся, пошёл обратно. Какое-то чувство, неизведанное, странное, зарождалось в нём. Базаров пытался отвлечься лекарством и патентом, но и тут его ждало чудовищное разочарование. Дело в том, что лекарство – вернее, превентивная мера – от тифа всё же появилось на полках аптек. Состав был тот же, что разработал Базаров, только вот на нём эта сенсация никак не сказалась. Изготовителем значился некий Алексей Алексеевич Курдин – представитель известнейшей в фармацевтическом деле семьи… «Какой же я дурак!» - первое, что промелькнуло в голове у Базарова, когда он совершил это неприятнейшее открытие. Теперь стало ясно, почему с патентом дела так долго не шли. «Судиться, что?» - в гневе думал Евгений, вышагивая по мостовой. Мимо текли люди, довольные, безмятежные, ожидающие Рождества. Их не смущал даже беспощадный ветер с мелким, сухим снегом. Дамы сильнее кутались в меховые накидки, мужчины слегка жмурились. Как контрастировала ярость Базарова с их беззаботным настроением! «А пошло бы всё, - вдруг подумал Базаров. – Пошло бы оно всё, куда Макар телят не гонял! Брошу всё. Не мой город Петербург. Поеду к матери, стану лекарем, каким был мой отец. Видно, не для высокого я полёта». Базаров был зол, что позволил так легко себя одурачить. Он почти что презирал самого себя. В мрачном настроении собрал он свой чемодан тем же вечером, оставив лишь самое необходимое. Добираться до дома решил Евгений извозчиком на следующее же утро. Было уже около восьми вечера, когда он вышел на улицу, решив прогуляться по Петербургу в последний раз. «Красивый город на Неве, кому нужна твоя красота, когда пользы в тебе никакой? Не спасут резные ступеньки от бюрократической машины, не спасут», - он зло вышагивал, бесцельно, куда глаза глядят. Внезапно среди уже редких спешащих прохожих взгляд нигилиста выявил знакомую фигуру. Присмотревшись, Базаров понял, что это был тот самый знакомый лекарь, которому они с Татьяной ассистировали. Татьяна… Послать ей, что ли письмо? А что написать? Что пожелать? Как глупо всё… Фигура уже почти скрылась, пока Базаров размышлял о Татьяне. Внезапно нигилист окликнул лекаря: - Павел Семёнович! Лекарь затормозил, суетливо завертев головой. - Это я, - неспешно подходя, спокойно и доброжелательно произнёс Базаров. - Евгений Васи-ильевич! Какая встреча-с! – радостно обратился к нему доктор. - Я уезжаю завтра, - продолжал Евгений, - может быть, попрощаемся с вами? - Как уезжаете-с? Насовсем? – встрепенулся Павел Семёнович. - Насовсем. Дома буду работать. - А как же ваше лекарство, патент? - Длинная история, - нарочито небрежно отмахнулся Базаров. Внутри у него всё снова вспухнуло от злобы. - Расскажите-с, может быть, смогу быть поле-езным! Ваша протеже говорит, Вы и с ней перестали заниматься. У вас, смею осведомиться, какие-то неурядицы? - Что ж мы с вами на улице говорим? Темно, да и метель. Пойдёмте, может, сядем где-нибудь? В Петербурге дело не хитрое – найти питейное заведение. Два лекаря пошли в ближайший полуприличный кабак. Народу там было достаточно, но шума почему-то не было, и Базаров с Павлом Семёновичем расположились в самом углу, куда официант незамедлительно принёс коньяку. Они молча выпили первую рюмку, и Базаров начал разговор: - Вы упоминали Татьяну Прокофьевну. Что ж она? - Плохо ей без вас в некотором роде, - хитро начал лекарь, а Базаров поменялся в лице. – Сама учится, по книгам, ко мне приходит иногда, я объясняю ей… После того случая я её весьма-а зауважал! Так справилась с приступом эпилепсии... И притом - женщина! Базаров непонимающе воззрился на доктора. Прочитав по глазам собеседника, что нужно разъяснить дело, лекарь продолжал: - Не далее как пару недель назад, вечером, Татьяна случайно оказалась рядом с больным в припадке падучей. За мной послали, да только ребёнок - а это был девятилетний мальчик! - подавился яблоком. Вот-с вам и пример, почему вредно есть на ходу в некотором роде, - лекарь усмехнулся. - Девица ваша оказала страдальцу прекрасную первую помощь. Из скромности, верно, вам не рассказала! Павел Семёнович налил ещё коньяку, а Базаров судорожно пытался разложить по полочкам услышанное. - Ей, правда, самой дурно немного стало, я её задержал, хотел в богадельне оставить, только она ушла прямо в ночь. На следующий день пришла, говорит, помогите, мол, мне в науке. Я заниматься с ней, ясно, не стал, но иногда прихо-одит ко мне в богадельню, смотрит всё, губы кусает. Истощала так, бледная, ну, правду говорят, ни к чему женщине учиться, всю красу теряет! Павел Семёнович рассмеялся и налил им с Базаровым третью рюмку. Пили они без закуски, и обоих уже начало слегка расслаблять. - Так что же вы бросили занятия? – алкоголь, видимо, добавил лекарю болтливости. – И что же вы уезжаете? Базаров молчал. Молча выпил он четвёртую рюмку. - Мне идти надо, - вдруг сказал он. - Помилуйте, - изумился доктор, - что же вы? Вы никак завтра уезжаете! А как же патент? Евгений Васильевич! Базаров бросил деньги за коньяк на стол и, пятясь, пошёл к двери. Ему вдруг стало душно, жарко и тесно в этом кабаке, он с отвращением в последний раз глянул в успокоенные и пьяные глаза присутствующих. Евгений шёл к дому Татьяны. Уедет он завтра или не уедет, пускай решает она. Он в её власти и её милости. Пускай всё решит она. Привыкшая уже, кажется, ко всему служанка совершенно не удивилась, увидев полупьяного Базарова на пороге в десятом часу вечера. - Барышне доложи, - бросил он. - На балу барышня, - меланхолично отозвалась она. - Татьяна Прокофьевна? - Анна Сергеевна. Татьяна Прокофьевна дома, пожалуй. Сейчас доложу. Базаров не присаживался. Страсть, невысказанная страсть и нерастраченная нежность бурлили в его крови. Пять минут ожидания превратились в вечность, изматывающую, сжигающую изнутри, душную вечность. Он скажет ей сегодня всё… Наконец, прошмыгнула служанка, а за ней вышла Татьяна Прокофьевна. Она была бледнее и худее, чем когда он видел девушку в последний раз. На мгновение ему показалось даже, что она почти на грани чахотки. - Я попросила Марфу нас оставить,- промолвила Татьяна. Было видно, что слова давались ей с трудом. Давайте я сама приму вашу одежду и пройдёмте ко мне, если вам есть что сказать. - Слуг отослали, значит? – хитро прищурился нигилист. – Стало быть, знаете, зачем пришёл? Татьяна опустила голову. «Зачем бы ты ни пришёл, - билось в её голове, - слава Богу, что ты пришёл!» - Верно, вам есть что сказать мне? – негромко произнесла она, и подошла ближе. В следующую минуту Базаров уже целовал её алые губы. Татьяна упёрлась руками ему в грудь, но мужчина был сильнее. Он прижал девушку к стене, и она чувствовала себя пойманной в капкан. Но отчего же так хорошо и сладко было в этом капкане? Вбитые воспитанием морали кричали ей, что она падшая женщина. Исстрадавшееся без Евгения сердце требовало продолжения. Наконец, когда девушка начала почти задыхаться, Евгений отступил. Снег с его плаща растаял, и платье Татьяны стало влажным. - Евгений Васильевич! – громко зашептала Татьяна. – Что вы себе позволяете! Снова! Базаров молчал. Нет, она не дождётся никаких объяснений; один раз Базаров уже объяснялся с дамой, и ни к чему хорошему это не привело, так, романтизм! Сейчас Базарову словно было интересно, что она предпримет. Татьяна так и стояла на расстоянии каких-то пары сантиметров от него, её глаза блестели в темноте и скользили по его лицу, как будто пытаясь понять по выражению, что происходит. - Я позволил себе поцеловать вас. Татьяна Прокофьевна, вы же нигилистка, не так ли? Или вы, как прочие кисейные барышни, будете падать в обморок и кричать? - Да вы пьяны, Базаров! – Теперь Татьяна это явно видела. Ей стало не по себе, холодок пробежал по коже. - Абсолютно пьян, - согласился Базаров. - Идите спать, Евгений Васильевич, - начала Татьяна, медленно отступая от него. - Вы хотите это услышать? – вдруг оскалился Базаров. – Одна фраза ведь всё изменит? Татьяна непонимающе смотрела на него. - Я люблю вас, Татьяна Прокофьевна, - прошептал Базаров. - Вы пьяны. - Но это мне не мешает вас любить. - Нет, Евгений Васильевич, нет. Вы меня не любите. Любовь для вас – это либо глупости и романтизм, либо плотское влечение. - Как же вы не правы! – гулко и страшно прошептал Базаров. Этот шёпот пробирал до костей. – Я хотел разгадать вас, с самого первого дня я вас не понимал и хотел разгадать! Ваш ум, ваша натура для меня были на первом месте. А уж потом – ваше тело! Не краснейте, будущая докторица, вы же и так всё знаете! А потом я решил, что чувство, когда хочешь познать и ум и тело, это чувство любви. Это не интерес, Татьяна Прокофьевна, интерес не будет сжигать изнутри! Базарова колотило. - Разденьтесь, разденьтесь хотя бы, - почему-то шёпотом попросила Татьяна. - Анна Сергеевна нынче на балу, я одна дома. Да, да, давайте ваш плащ. Пройдёмте. Евгений Васильевич, я не знаю, что вам отвечать, ваше признание… я верю вам, хотя вы и пьяны, это видно! Боже, это мерзко, зачем вы напились? Боже, я не то хотела сказать, я не упрекаю вас… - Татьяна – можно теперь уж без отчества? – я ведь уехать хотел! Почему вы ничего не сказали про тот вечер? Я думал, было, что вы только за нос водить решили! - Я вас за нос водить решила? – с праведным негодованием воскликнула Татьяна, и глаза её блеснули. – Это вы, смею напомнить, меня без всяких объяснений тогда целовали! И не говорите мне, что тогда уж меня любили, вы не любили. - Или любил, а сам не знал, - подхватил Базаров. – Да, давайте говорить о любви. Нигилисты ведь тоже любят, вы не знали? Вы правы, я пьян и сейчас я готов и даже хочу говорить о любви. Я, может, и любил вас уже тогда, да только не знал, а сейчас уж знаю, что люблю. Я за нашу с вами разлуку вас и ненавидел, и ругал, и презирал, а вы знаете ведь, что влюбиться можно и ненавидя*? Знаете такую штуку? Вот тогда я и понял, что люблю вас. Татьяна робко улыбнулась. - А я вами всегда восхищалась, - всё, что могла она произнести. Девическая стыдливость захватывала её. Базаров с минуту полюбовался её пунцовым румянцем, выглядевшим так неестественно на бледном лице, а потом снова с жаром притянул девушку к себе. - Не надо слов, - шептал он, целуя её волосы, - не надо. Слова – это только форма. Содержание важнее, а содержание – оно в ваших ответных поцелуях. Татьяна негромко смущённо рассмеялась. Евгений вышел от неё спустя час, условившись встретиться с ней на следующий день в Екатерининском парке. Чемодан решено было разбирать. ------- * фраза из «Братьев Карамазовых»