О любви и нигилистах

Слуг не было. Воспользовавшись тем, что хозяева на балу, они побросали свою работу и, верно, собрались где-нибудь праздновать Рождество. В комнатах было тихо. Татьяна молча, негнущимися пальцами стала снимать тёплую накидку, Базаров так же молча снимал плащ. Двойственность натуры этой девушки сводила его с ума. Робкая в отношениях с ним и смелая в работе, то отталкивающая романтические порывы, то бросающаяся в них с головой, гордая и сердечная, Базарову она безумно нравилась. А эти выступающие молочные ключицы, длинная белая шея, которую то и дело щекочет непослушный локон, закушенные губы и гордо поднятый подбородок - всё это заставляло безумно её вожделеть. Хотелось увидеть её полностью и открыться самому. Базаров второй раз в жизни в трезвом состоянии желал кому-то открыться. Оба знали, что будет дальше. Оба хотели этого. Не было неловких слов или намёков, пошлых заигрываний, лести или глупого кокетства. Потом они не могли вспомнить, кто из них первый потянулся за поцелуем... Сначала был поцелуй, долгий, томный, распаляющий. Потом были пальцы Евгения на её затылке, нежно вытаскиющие шпильку за шпилькой - и наконец волосы Татьяны тяжёлой копной рассыпались по плечам, которые Евгений тут же принялся целовать. Девушка закрыла глаза, прислушиваясь к ощущениям. Было приятно. Хотелось большего. Хотелось...открыться? Евгений недолго расстёгивал ей платье, справляясь с крючками и шнуровкой, а потом платье упало к ногам синей струящейся тканью. Татьяна осталась в одной сорочке, с распущенными, с раскинувшимися по плечам волосами, зацелованными красными губами, раскрепощённая как никогда и привлекательная как никогда. Если бы она увидела себя со стороны, она бы удивилась: не было больше нескладной, невыразительной девушки. Была женщина. Красивая, соблазнительная, хрупкая, вся так и источающая из себя женственность. Базаров с минуту пожирал её взглядом, а потом стал спешно раздеваться, отвлекаясь на поцелуи. Глазам Татьяны открылось его тело: сильный, мужественный торс, с широкими крепкими плечами, с дорожкой волос внизу живота, прерывающейся у пояса брюк... Она не краснела и не смущалась, но всё-таки на минуту замешкалась, и Базаров воспользовался этим мигом, чтобы подхватить её на руки и унести в сторону спальни. В обнимку они упали на небольшую девичью кровать, но много места и не было нужно. Они снова жадно целовались, а потом губы Базврова нашли её шею, молочно-белую, с тонкой кожей, потом - ключицы, острые, выступающие, и он целовал эти изящные ключицы, пока не почувствовал, что Татьяна совсем-совсем расслабилась. Только тогда он осмелился коснуться её под сорочкой, ощутить нежную кожу, а потом опустить лямки, чтобы оголить небольшую, изящную грудь. Евгений целовал ей грудь, рёбра и живот, а Татьяна гладила его волосы, закусывала губы, целовала пальцы... Евгений избавился и от брюк, оставшись в одном белье. Тело Татьяны было горячее, а щёки - красные. - Евгений, - прошептала она, и это прозвучало одновременно смущённо и призывно. Он потёрся о её горячий лоб своим, поцеловал ещё раз в алые от поцелуев губы, а потом притянул к себе, властно раздвигая её бёдра. Это было не как в романах. Не хуже, не лучше - просто не так. Может, дело в том, что романы писали мужчины, не знавшие, что такое принадлежать, но знавшие, что значит брать? А Татьяна была женщиной. И она отдавала всю себя Евгению в этот момент. Отдавала, не придавая значения тому, что это может вызвать общественное осуждение, кривотолки, лишить её репутации... Татьяне просто хотелось стать частью любимого человека. Она любила Евгения. Она обожала его. Настолько, что знала точно наперёд: никто и никогда не вызовет в ней тех чувств, что вызывал Евгений. Она позвала его по имени. Негромко. Позвала громче, когда пришла боль. Позвала - и сорвалась на стон, когда пришло удовольствие. Удовольствие, чувство наполненности и завершённости. Потом они лежали рядом и молча смотрели друг на друга. На груди Евгения отчётливо проступали следы Татьяниных пальцев. - Что тебе сейчас хочется? - спросил Евгений, целуя её в висок. - Чтобы такой покой продолжался вечно, - без раздумий ответила Татьяна. - Тебе станет скучно, - рассмеялся мужчина. - Ты создана для борьбы. Создана пробивать потолок... Татьяна села на кровати, стыдливо прикрыла грудь. Провела по его груди тонкими пальчиками, словно стараясь впитать его, вобрать в себя. Грустно кивнула. Евгений без слов понял её. Они молча оделись. Пора было уходить, чтобы не столкнуться с Одинцовой. «Жениться надо. Унизительно-то как, а для неё - тем более. Прятаться, таиться... Надо жениться», - думал он, заправляя рубашку. Татьяна уже надела домашнее платье, а волосы оставила неубранными. - Евгений, послушайте, - начала она, внезапно переходя на вы, - не думайте, что я ветрена, если позволила случиться тому, что случилось. Не расценивайте и как какой-то протест, мол, я нигилистка и сделала это из идейных соображений. Евгений, я люблю вас. Татьяна впервые сказала это вслух. Не то чтобы Евгений не знал этого - знал: глаза её выдавали, интонации выдавали... Но признание словно расставило всё по своим местам. Не было больше какой-то жизненной потерянности, стыда, рефлексии, болезненной ностальгии. Было счастье - одно на двоих. - Я не считаю то, что случилось, каким-то грехопадением. Полагаю, и вы не считаете... Дальше продолжить она была не в силах. Базаров поцеловал её вновь, перекрывая кислород и не давая вставить ещё хоть одно слово. - Ты призналась мне в любви, - почти прорычал он, - и продолжаешь болтать такую чепуху! Он вновь прижал её к стене, лишая возможности сопротивляться. Да Татьяне не очень-то и хотелось. *** Одинцова шла ровно, гордо подняв голову. Нельзя даже сказать, что она шла - она плыла. Снег был мелкий, снежинки кружились в воздухе, словно танцевали. Всё дышало спокойствием, величием, и снег хрустел под ногами. «Такова моя жизнь, - думала Анна Сергеевна, рассматривая кружащиеся хлопья, - она полна спокойствия и размеренности. И это очень хорошо». Сегодня на балу за ней слишком активно ухаживал один отставной военный. Подвыпив, он принялся рассказывать какие-то армейские историйки, нелепые и неудобные в присутствии дам, что, казалось, его мало волновало. Экипаж нёс Анну Сергеевну к дому. Она ушла с бала точь-в-точь вовремя, чтобы не быть последним гостем и чтобы не уйти слишком рано. Тактичность, вежливость, гордость - всё это составляло характер Анны Сергеевны. Она считала, что во всех жизненных ситуациях главное - умение сохранить лицо. Ей казалось, что ей удаётся всегда сохранять холодное достоинство, но сейчас память невовремя и жестоко подкинула ей давно забытую сцену. Циник Базаров, насмешливый, злой, признаётся ей в любви, чуть ли не буквально сгорая дотла... Воспоминание было подобно пощёчине. И как хватает у него наглости после всего того оставаться при ней? Ясно, что Татьяна - только предлог. Он думал, верно, что поступает жестоко, когда сегодня на балу он танцевал с Татьяной, не приглашая Одинцову... Как мелочно всё это! А не опасен ли он теперь? Ясно, что он решился мстить... Да ещё и Таниными руками. Бедная девочка! Одинцовой казалось, что Татьяна что-то чувствует к нему, большее, чем просто уважение к учителю. И как же так совпало, что он её учит! Это совершенно не годится: своей глупой местью он только кружит девушке голову, сбивает с пути, а ей замуж надо! Одинцова вздрогнула: действительно ли из-за заботы о Татьяне она так близко к сердцу воспринимает ухаживания за Игнатьевой? Не собственная ли это ревность? Одинцова тряхнула головой, прогоняя мысли. Массивная и красивая причёска её заколыхалась. Экипаж уже почти подъезжал к дому. Во многих окнах горел свет, по ту сторону стекла праздновали Рождество. Одинцова не была сильно набожной, но величавость и спокойная сила христианства её привлекала. Она не строго держала посты, жертвовала часть своих финансов на храм, но в вере крепка не была. В детстве, ей рассказывали, ей нравилось стоять перед иконами и долго-долго смотреть в строгое и суровое лицо Спасителя. Этим воспоминаниям Одинцова улыбнулась. Экипаж остановился у парадного, Анна Сергеевна изящно вышла, улыбнувшись извозчику и дав ему на чай в честь праздника. Поднявшись по тёмной лестнице, она решила сначала зайти к Татьяне. Глаза Одиноцовой широко распахнулись, увидя открывшуюся сцену. Татьяна была не одна, но притом одета в домашнее платье, с полностью растрепавшейся причёской, и весь вид её недвусмысленно намекал, что отношения «учитель-ученица» забыты давным-давно. «Учитель» же над чем-то смеялся, и смех его оборвался, едва он услышал хлопок двери. Базаров обернулся и, разглядев Анну Сергеевну, вдруг стал серьёзным. Татьяна бросилась в краску. «Боже! Бедная девушка! Да как он мог!» - пронеслось в голове у Анны Сергеевны. - Объяснитесь, Базаров, - сурово, совсем не так, как раньше она разговаривала с ним, потребовала Одинцова. - Что же вам объяснять? Вы и сами всё видите. Одинцова опешила от небрежности его тона. - Татьяне Поокофьевне стало нехорошо, а я, как врач, предположил, что причёска, так сильно затянутая на голове, может вызывать давление и дискомфорт. Одна из невест Ивана Грозного так умерла, знаете? Небрежный тон, невозмутимое лицо - всё это заставляло Одинцову верить Базарову. Но отчего же так покраснела Татьяна? - Вы чем-то недовольны, Анна Сергеевна? - вкрадчиво поинтересовался Евгений. - Вы так добры к нам, - притворно ласково начала Анна Сергеевна, - сейчас редко можно столкнуться с таким сердечием. Скажите, отчего же так, Евгений Васильевич? - Профессиональная обязанность, Анна Сергеевна. - И только? - Полноте ходить вокруг да около. Скажите, что вы хотите услышать? Анна Сергеевна замялась. - Анна Сергеевна, вы унижаете меня подобным допросом, - вдруг промолвила Татьяна, доселе молчавшая. - Если у вас какие-то подозрения касательно меня и глубокоуважаемого мной Евгения Васильевича, смею вас заверить, что... Она не нашла в себе сил договорить. Она могла обманывать, умела, понимала, что ложь - это подчас единственный шанс жить спокойно, но... Но не могла Татьяна так отречься от любимого человека. На такую ложь она была неспособна. Святые мученики, умирая на кресте, не отрекались от христианства. Сейчас, сгорая от стыда, она не могла отречься от Евгения. - Евгений Васильевич, я думаю, нам стоит разойтись. Время позднее. Простите, - церемонно кивнула Анна Сергеевна. - Не смею задерживать, - отозвался Евгений. Он кивнул на прощание Татьяне. Анна Сергеевна не протянула руки, что вызвало в его душе только облегчение. - Татьяна, - начала Анна Сергеевна, когда они остались вдвоём, - я не мать тебе и не сестра. Но у тебя есть мать, и она будет знать про сегодняшний вечер. Я не могу и не хочу что-то тебе выговаривать, но мой совет: покинь Петербург. Это будет лучше для всех. Вернись домой, Таня. - Анна Сергеевна, я хочу учиться. Я не хочу просто быть провинциальной дворянкой, всю жизнь солить грибы и воспитывать детей. - Таково женское предназначение! И поверь мне, солить грибы и воспитывать детей лучше, чем просто солить грибы. Как кустарно ты это сказала! Тебе нужны дети, ты молодая и здоровая, не трать себя на пустое! Я не хочу допытываться, что было между тобой и Евгением, я хочу верить, что ты была просто его пациенткой на этот вечер. Если всё было иначе, это позорно для тебя и твоей семьи, знай это. Таня, я ещё раз призываю тебя: нам лучше уехать с тобою. Я напишу твоей матери, надеюсь, она убедит тебя. С этими словами Одинцова вышла.