О любви и нигилистах

Базаров ехал домой после вскрытия совершенно довольный жизнью. Этот несчастный, умерший от тифа, здорово помог Евгению – такая практика словно вернула мужчину в университетские годы, и в его душе промелькнуло что-то сродни вдохновению. Поэтому сейчас Евгений обдумывал своё лекарство против тифа – последнее его увлечение. Он не мог ручаться, что его препарат будет являться некой панацеей, но точно убедился, что при приёме лекарства на ранних стадиях болезни можно заставить протекать её в более лёгкой форме, и тогда… Исцеление от тифа – звучит слишком громко, но всё к тому идёт, и это он, крестьянский сын, Евгений Васильев, смог первым додуматься до такого. Единственное, чего недоставало сейчас Базарову, – одно вещество, которое могло бы быть связующим элементом его рецепта, и тогда лекарство будет готово. Евгений даже сможет опробовать его – с позволения больного, разумеется. Или даже без оного: ведь больной тифом приравнивается к умирающему, так пусть на пороге смерти послужит науке – сделает хоть что-то полезное для общества за всю свою жизнь. «Что вообще за жизнь можно сделать полезного? Самое полезное, что может сделать большинство людей, - это не мешать прогрессивному меньшинству, - думал Базаров. – Отец мой – человек хороший, но не прогрессивный. Не мешает мне – и то уже делает полезное дело. Интересно, в мои годы он так же думал про своего родителя, причисляя себя к передовой молодёжи?» Последняя мысль почему-то позабавила Евгения, и он невольно ухмыльнулся. «А та барышня, Татьяна, она, получается, тоже к прогрессивным людям стремится? За это и похвалить можно – за стремления. Но вряд ли у неё что выйдет. Пусть лучше не мешается», - думал он. В таких раздумьях Евгений почти было подъехал к дому – так, что уже был виден дым из печной трубы – серый, тяжёлый, уходящий вертикально в небо. «Хорошая завтра будет погода», - отметил про себя Базаров. Внезапно он понял, какое растение свяжет весь его настой воедино – вечный тысячелистник. Он не будет нейтрализовать действие цветков подорожника, но смягчит эффект сока белладонны. Энтузиазм разгорелся пожаром, и Евгений, круто развернувшись, поскакал прочь от дома, в поле, на поиск этих маленьких беленьких цветов. Поле приняло Евгения в свои объятия легко и свободно. Какой-то особенный союз зародился у Базарова с этим полем: он знал названия всех трав, запоминал полянки, всегда приходил в предрассветные часы на сбор растений – поэтому сейчас поле слегка удивилось, принимая лекаря; он понимал язык мира флоры, а этот мир понимал и принимал Евгения, и, наверное, оттого и шла его работа с травами легко и непринуждённо. В поле Базаров был почти счастлив. Быстро найдя и мысленно отметив расположение цветков тысячелистника, Базаров не стал спешить домой. Впервые захотелось хотя бы на полчаса остаться с вольными и не относящимися к лекарству мыслями – с мыслями об Одинцовой, о Татьяне и о всей бесконечной нашей жизни. «Одинцова была хороша... Совершенство, ледяное совершенство. И не глупа. Отчего же отказала мне? Испугалась... Испугалась жизненной перемены. А какая была бы перемена? Так же бы жила в своём поместье, только по утрам я бы целовал её плечи, а так ведь никто не целует! Или целует, да никто не знает? Может быть, она любила кого-то, а тут я? А способна ли она вообще любить? Способна. Я уж думал, что я не способен - а полюбил же. Полюбил. Как часто человек делает то, что, казалось, не способен. Может быть, и та сероглазая барышня сделает то, что, кажется, женщины делать не способны. Сероглазая... Тьфу! С какой стати мне запоминать её глаза?» - думал он, жуя травинку. Горький вкус её проникал на язык, и хотелось то ли смеяться, то ли молчать и курить. * * * Домой Базаров явился к закату, алому, горящему, напоминавшему разлитое по нему крепкое вино, и был встречен матерью и Анфисой очень бурно. - С отцом неладно, Енюша, - запричитала Арина Власьевна, ждущая Базарова у самых ворот, - где же ты был? Посмотри, ясный мой, скорее, что с ним! Охваченный удивлением и некоей тревогой, он прошёл, сопровождаемый Анфисой и матерью, к отцу, без движения лежавшему в кровати. Всё убранство комнаты казалось каким-то старым, отжившим, замершим: и этот громоздкий сундук, и выцветший ковёр, и массивный стол – всё это казалось не от этого века, а из глубокой старины. - Отец… - позвал Евгений. Василий Иванович неохотно повернул голову. - Видишь, энто… Спину прихватило. И упал неудачно, на гвоздь, - виновато пробормотал Василий Иванович. – Такой казус случился. Базаров молча протянул ему адский камень. - Эгее, - протянул он, кинув взгляд на опухшую и покрасневшую руку отца, - давно происшествие случилось? Обрабатывай тщательнее. «Как бы воспаление сильнее не пошло. А то, глядишь, и ампутировать придётся, - с беспокойством думал Базаров, глядя на отца. - Да и я дурак! Чего я в этом поле застрял? Дурак, и не иначе! Хотя тут уже полчаса роли не сыграли бы. Плохо дело». - Ты есть, наверное, хочешь, Евгений. Арина, подай ему. - Какое уж тут есть, папаша, - откликнулся Базаров. - Давно с рукой-то случилось? Мать вышла из комнаты. - Часа четыре будет. - Ну, а спина что? - Вестимо, нерв защемило. Или упал неудачно... В бедро отдаёт. Как бы с шейкой бедра чего не было. А впрочем... - Давай осмотрю, папаша. - Не стоит, Евгений. И без того знаю, что дрянь, - отмахнулся Василий Иванович. - Надо было раньше мне приезжать, - сквозь зубы процедил Евгений, в ярости на самого себя. - За мной уж, Евгений, приехали. Старуха с косой, как говорят в народе. Ты себя не вини. Ты всё равно бы её не смог обогнать, как бы быстро ты ни ехал. Да я не о том говорить хочу. - Какая старуха с косой, папаша? - взревел Евгений. - Ты про что такое говоришь? - Знаешь, Евгений, - начал отец, - ваше поколение geht vorwärts… не то говорю… Наше поколение сильно от вас отстало в силу возраста – видишь, уже двух слов не вяжу, - в силу того, что в стране всё поменялось. Ты, Евгений, береги его, своё поколение: вы умные, прогрессивные люди, но береги и самого себя. Время оно, конечно, время, эпоха, надо участвовать в политической жизни общества, но не забывай о себе. - Что это ты говоришь такое? Так, брат, не пойдёт. - Отжил я своё, сын мой, отжил. Василий Иванович прикрыл глаза, а сердце Евгения впервые за много лет защемило необъятной жалостью. Он вспомнил свои размышления про прогрессивное меньшинство, и ему стало горько от этого. - Перестань, - грубо, злясь на себя, прервал его Евгений и стремительно покинул комнату.