О любви и нигилистах

«Шли и шли и пели «Вечную память», и, когда останавливались, казалось, что её по-залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра».* Базаров шёл вместе со всеми, но не пел, а лишь слушал глухую, заунывную песню, не понимая ни смысла этого обряда, ни случившегося до конца. Он не мог отследить тот момент, когда его тщательно продуманный, утверждённый мир рухнул, перевернулся, взорвался на сотню мельчайших кусочков. Раньше – было понятно всё. Есть люди, одинаковые, хотя и стараются различаться. Все чувства – самовнушение, и их можно легко отодвинуть на задний план, когда это потребуется. Единственное настоящее в мире – ум. Трезвый ум, которого лишено большинство людей. И когда это большинство осознает отсутствие у себя ума и перестанет мешать прогрессивному меньшинству – вот тогда и будет этот пресловутый рай на земле. - Во блаженном успении вечный покой подаждь Господи! – протяжно раздавалось по улице. Всё остальное – пустое, всё остальное – ничто. Всё главное и правильное – в служении делу. Не людям, а делу. - Вечная память! Вечная память! Вечная память! – пелось вокруг. А теперь всё смешалось. Евгений бросил украдкой взор на гроб отца, отыскал глазами заплаканное лицо матери. Кажется, так - правильно? Его добрый, но недалёкий отец ушёл в лучший мир. Почему же последняя его неделя была такой мучительно-тоскливой? И почему же в последнюю неделю нигилист поддался чувствам? Он стал слабее? Или наоборот – сильнее в своей человечности? А ещё он сходил с ума от вины. Он ставил себе в вину и то, что не был рядом с отцом тогда, и что забрал адский камень, и что смел так думать об отце - как о чём-то ужу изжившем себя. Евгений метался, не находя себе места, не находя покоя. Цинизм, стойкость, холодность, спокойствие - всё это исчезло. Ему хотелось выполнять любую волю родителей, просить прощения, но всё это он прятал в себе, и, казалось, что скоро его разорвёт изнутри от переполненности.А ещё он впервые понял, что такое любовь: его мать всю неделю не отходила от отца, выполняя любую просьбу - а Василий Иванович почти не просил. Они сидели вместе, молча, и Евгений иногда заходил к ним, но сидел очень мало: ему казалось, что он мешает чему-то глубоко личному, интимному. Он знал, что у его родителей не было той страсти, которую описывают в романах и о которой грёзят влюблённые барышни. Его отец не выкрадывал его мать, не пел ей песни под окном в ночи, не целовал уголок её косынки. Его мать не хотела броситься с обрыва от любви, не плакала по нему ночами и не сбегала ради него из отчего дома. Но они были вместе, рядом, понимающие друг друга с полуслова, готовые подать друг другу руку в тяжёлый час. Они знали, что, даже когда ничего не останется, они будут друг у друга, и в своей тихой любви, которая, может быть, и не сразу появилась, были сильны. Семья, настоящая семья - это тоже сила, может быть, более могущественная, чем сила страсти, мести, ненависти. Только смерть оказалась сильнее. На кладбище было тихо, и народ притих. Никто даже не плакал. Гроб заколотили, опустили в разрытую яму и быстро забросали землёй. Арина Власьевна, молча прижимающая платок к глазам, бросила первую горсть. Потом подошёл Евгений, тоже бросил щепоть земли... Чувство пустоты, отупения, охватило Базарова. Он по-прежнему не осознал до конца, что лишился родителя, но тупое раздражение и беспокойство не покидали его, словно он потерял какую-то очень ценную вещь. А потом из глаз Евгения выкатилась одна слеза. Он быстро оттёр её, и, идя обратно домой под руку с матерью, понимал, что поминок просто не выдержит. Надо было обдумать, прочувствоваться – и тогда всё встанет на места. Взяв дома бутыль коньяка, Евгений отправился в поле, не оставшись на поминовение – что вызвало удивление у половины гостей, а у другой половины – глубокий сочувственный взгляд. Поле приняло Евгения, как и всегда, гостеприимно и тепло. Никакие людские печали, радости, смерти, рождения – ничто не нарушит, не побеспокоит величественное и прописанное где-то выше течение общей жизни, жизни неба, деревьев, рек и озёр… Чужая радость не станет препятствием дождю, а чужое горе не будет помехой солнечному дню. Природа выше мирского, сильнее. И Евгению сейчас нужна была эта чужая сила, потому что его собственная была уже на исходе. «Что же дальше, - думал он, смакуя коньяк и сидя прямо на траве, - что дальше, когда всё, во что ты верил, рухнуло? Я презирал старые порядки и относился к ним с насмешкой – а сейчас я горюю, что это всё ушло. Ушёл отец; когда-нибудь следом уйдёт и мать. Уйдёт всё старое – а что будет? Для кого мы место-то расчищаем? Может быть, для таких, как та наивная, но умная барышня, что останавливалась у нас не так давно?» Тут ему самому стало чудно, что в такую тоскливую минуту он вспомнил о Татьяне Прокофьевне. Интересно, как учится она сейчас? Как её приняли на этих женских курсах? Не разочарована ли она? Все эти вопросы на минуту переключили внимание Базарова. Но потом он снова мысленно вернулся к своему горю. Когда бутылка была полна лишь наполовину, он встал и, шатаясь, побрёл к дому. Вечерело. В окнах дома уже горел свет, и он казался неестественно и неправильно ярким на фоне дневных событий. Но гости, к радости Базарова, уже расходились. В числе последних уходил местный дьячок, решивший не покидать Арины Власьевны до прихода сына. Завидев Базарова, он, впрочем, не решился с ним встретиться и засеменил прочь от них. Увидев своё отражение в оконном стекле, Евгений, однако, понял причины бегства дьячка. Выглядел Базаров по-разбойничьи: шальные, с затаённой тоской, глаза, перепачканная в земле рубашка, взлохмаченные волосы. Что-то дубровское было в его облике. От промелькнувшего в голове сравнения Базаров рассмеялся – неестественно, пьяно, переливчато, и Арина Власьевна закрестилась, молча плача и смотря на него. _______ Спасибо "Доктору Живаго" за первую фразу.