О любви и нигилистах

"Надейтесь", - велел Базаров несчастной крестьянке. Надейтесь... Это лёгкое слово с охотой произносится утешителями, но легко ли в него поверить самому страдальцу? Надо обладать крепким духовным стержнем, чтобы не терять веры в лучший исход. Татьяна Прокофьевна, по-видимому, им обладала. Несмотря на внешнюю хрупкость, худобу, "бестелесность", как говорили завистники, девушка старалась не падать духом ни при каких обстоятельствах. Даже сейчас, снова перечитывая приказ о своём собственном исключении с высших курсов, она старалась судорожно придумать какой-нибудь выход из ситуации. "Жить, - думала она, - я продолжу здесь, в Петербурге. Можно нанять учителей... Они, безусловно, будут лучше провинциальных, что были у меня дома. Я интересуюсь ботаникой и химией, может быть, стоит брать только эти уроки? И всё же выйдет дорого. Наверное, надо будет перебраться в комнаты подешевле. Жить на Сенной? Ну, пусть на Сенной..." Ситуация всё-таки была крайне неприятной, но Татьяна понимала, что всё могло сложиться ещё хуже. Многим на курсах не нравилось её вольномыслие, с которым, впрочем, молодая девушка не могла ничего поделать. Не с неё писался Толстым образ Анны Шерер: Татьяна никогда не говорила так, как надо, но всегда - так, как считала нужным. Если она становилась невольной свидетельницей мздоимства (распространённой русской болезни!), она также не могла молчать. Кроме того, Татьяна читала запрещённые книги, например, Стендаля, но делала это лишь оттого, что хотела знать, что такого происходит между мужчиной и женщиной, чего нужно стыдиться. На опыте она ещё этого не постигла. Желание узнавать двигало её во всём ещё с детства. Когда она была нескладным, почти рахитным подростком, её мать говорила:"На что ты у меня такая некрасивая! Одни мощи!" И тогда Татьяна твёрдо себе решила:"Буду умной. Пускай некрасивой, но ум не даст мне пропасть." Возможно, её худоба шла оттого, что девушка могла элементарно забыть поесть, увлёкшись очередной книгой. Татьяна почти не читала французских сентиментальных романов, кроме, разумеется, произведения "Красное и чёрное", запрещённого Николаем Первым. И наконец эта тяга к запрещённому сыграла с Татьяной злую шутку. Её выгнали с Высших курсов, аргументировав это отсутствием прилежания в определённых дисциплинах. И Игнатьева знала, что ей повезло, ведь после её пламенных речей девушку могла ждать участь и похуже. Она не привыкла скрывать своего мнения и знала, что некоторые преподаватели уже доносили на неё в ректорат за её вольнодумие, но всё же не смогла сдержать себя, когда Елизавету Варыкину - её единственную, наверное, подругу - стали сторониться и почти открыто презирать после её измены мужу. А Татьяна её понимала и даже жалела: Елизавета была сродни Катерине из "Грозы" ей было физически душно в семье мужа. Любовник Елизаветы, молодой офицер, стал глотком свежего воздуха для несчастной женщины. До него у Варыкиной была одна отрада - курсы: там она могла не встречаться с жадным, желчным мужем и хамоватой, нахальной свекровью. Так, Татьяна стала её открыто защищать перед преподавателями, ректором, а в итоге... Муж Варыкиной расщедрился и дал взятку ректору, чтобы тот уладил происходящее. Ему не нужны были неприятные толки про жену, а вот высшее образование у жены поднимало его в глазах окружающих. Татьяне же показали на дверь. "Не буду пока писать домой, - думала Татьяна, поджимая свои тонкие губы, - но напишу Анне Сергеевне. Она даст хороший совет, я уверена." Татьяна села за стол, взяла перья и бумагу. Кроме Одинцовой, она решила написать ещё двум преподавателям с курсов - Старовскому и Звеницкому. Они преподавали химию и ботанику, в которых так нуждалась Татьяна. Подумав, она пришла к выводу, что неплохо было бы ещё найти преподавателя анатомии. Анатомия должна была начаться на их курсах только со следующего года, поэтому Татьяна оказалась в замешательстве, кого же можно подобрать на эту роль. Раздумывая, очень ли это будет неэтично, она всё-таки решилась задать этот вопрос Звеницкому. Вздохнув, Татьяна запечатала три конверта. Теперь ей предстояло обдумать ещё очень много вещей. И острее острого стоял финансовый вопрос: хватит ли отпущенных отцом денег на проживание и трёх учителей? Приблизительный ответ на него Татьяна получила на следующий день. Старовский и Звеницкий писали, что возьмут за уроки символическую цену: им нравились упорство, прилежание и острота ума Татьяны. Кроме того, Звеницкий рекомендовал ей своего знакомого преподавателя анатомии, не с курсов: курсовой преподаватель не разделял общественных позиций Игнатьевой. Звеницкий также писал, что готов провести первое занятие уже сегодня вечером, но просил Татьяну самой приехать к нему: уже старик, он с трудом передвигался даже в аудитории. "Поехать или нет?" - раздумывала Татьяна, постукивая костяшками пальцев по столу. С одной стороны, девушке было неудобно самой отправляться на дом к пусть престарелому, но всё-таки мужчине. С другой стороны, кто ещё согласится давать уроки за столь мизерную цену? А вопрос о финансах всё нависал дамокловым мечом. Татьяна решилась. Она надела самое скромное своё платье - то самое, в котором гостила тогда у Базаровых. Она вспомнила Евгения. Интересно, как бы он прокомментировал создавшуюся ситуацию? Презрительно бросил бы:"Так я и знал"? Евгений считал, что женщинам в России не могут дать достойного образования, но сейчас ведь речь не о качестве. Татьяну вполне устраивали лекции на курсах, но ей не нравилась сама обстановка, эта атмосфера "усердия к царю". Но теперь Татьяна свободна от всего этого. Свободна! Свобода окрылила её, так что девушка не стала брать извозчика, а, птицей вылетев из своих комнат, весело зашагала вдоль всего Английского проспекта. Дом Ильи Александровича Звеницкого располагался неподалёку от Аларчина моста, где и находилось здание курсов. Он занимал квартиру на втором этаже и держал нескольких слуг, которые наводили идеальный порядок. Порядок и аккуратность в доме, мыслях, работе - это были жизненные принципы Звеницкого, за что Илью Александровича немало уважали в научных кругах. Слуги, видимо предупреждённые о приходе Татьяны, вежливо с ней поздоровались и провели в комнаты. - У Ильи Александровича посетитель-с, пока нельзя, - церемонно оповестил девушку седой слуга в чистой одежде и с опрятной головой. Татьяне вдруг захотелось взглянуть на себя в зеркало - достойно ли она выглядит, чтобы быть принятой в доме у уважаемого профессора. Но на раздумья времени больше не было. Дверь в кабинет отворилась, и оттуда вышел уже знакомый Татьяне человек. Его волосы отрасли уже до плеч, и он стянул их в хвост, а одет был в простой и строгий костюм прямого покроя. Зелёные глаза вышедшего сразу же скользнули по тонким губам Татьяны, остренькому носику и заглянули в серые глаза. - Татьяна Проковьевна, рад Вас видеть, - со своей привычной лёгкой усмешкой сказал Базаров. - Евгений Васильевич, - выдохнула девушка и, не глядя на него, поспешила зайти в кабинет Ильи Александровича.