Сегодня?

Cause I'm the shoulder you cry on The dose that you die on Я плечо, на котором ты плачешь, Я доза, от которой ты умираешь

***

Сегодня? Когда Барри набирал сообщение, его пальцы дрожали. Ответа не было ни через десять минут, ни через полчаса, ни через час. Он пожалел, что вообще написал. Прямо сейчас это было ещё одним глупым решением, из разряда тех, что неудачно приходили ему в голову в последнее время. И все как одно — вели в никуда. Глупый Барри Аллен, не способный справиться с врагом. Не способный на правильные и адекватные поступки. Не способный ни на что. Зум был прав. Зум показал всему городу, чего на самом деле стоит Флэш (слабый, бесхребетный — в прямом смысле, ха, мальчишка, спасовавший перед врагом, который может на его глазах уничтожить всех, кто ему дорог, может уничтожить весь его город, и он ничего — ничего — не в силах сделать, чтобы это предотвратить). Что бы на это сказал Снарт? Барри тошнило. Он и так не мог смотреть в глаза Кейтлин, Циско, Айрис, Джо, а теперь стало ещё хуже, стоило перед его мысленным взором нарисоваться насмешливым голубым глазам. Ты проиграл, — сломанный проигрыватель прокручивал у него в голове одно и то же голосом, полным издёвки и превосходства. — Проиграл, Скарлет. Проиграл, проиграл, проиграл… Одно и то же, одно и то же, одно и то же. Вечером пришла Айрис. Видеть её было ещё труднее, чем остальных, и Барри попросил их всех уйти. Айрис не обижалась. Переглянувшись с Циско и Кейт, она тихо сказала, что сейчас догонит, и задержалась всего на минуту. Чтобы сказать ему, что она его понимает. Что даёт ему время побыть одному и во всём разобраться. Что верит в него и знает, что он сможет побороть это. Что она рядом, они все рядом, как всегда, и всегда так и будет, что бы ни случилось. Барри кивал на автомате, не в силах вступать в дискуссии. Ему хотелось, чтобы она ушла. Телефон молчал, и чувство собственной ничтожности было настолько сильным, что он боялся унизительных слёз или истерики, что уже зародилась где-то глубоко внутри, и требовался самый маленький повод, чтобы она прорвалась наружу. Он не желал, чтобы кто-то видел его в таком состоянии. Физически всё прошло — Кейтлин миллион раз всё проверила — физически ничего не болело, спина была в идеальном состоянии, кости — как новенькие, все синяки сошли и раны зажили. Но в душе был такой раздрай, что никакая сломанная спина не шла с ним в сравнение. Настолько погано он не чувствовал себя ещё никогда, — даже в первые дни после смерти матери. Если бы в этот момент его спросили, любит ли он Айрис, он не задумываясь ответил бы «Нет». С трудом передвигаясь и держась за специальные поручни, установленные в душевой С.Т.А.Р. Лабс ещё для Харрисона Уэллса, Барри принял душ, после которого ему немного полегчало. Он понял, что ему удастся поспать. Когда он вернулся в комнату, вытирая волосы полотенцем, и взял со столика телефон, там было одно непрочитанное сообщение. 10:30. 125 Саут-Бэй, B5.

***

— Ты приехал на такси? Сложив руки на груди, Снарт стоял в проёме двери, ведущей из крошечной прихожей в такой же маленький коридор. Избегая его подозрительного взгляда, Барри бегло осмотрел квартиру (тёмно-красные обои, тяжеловесные бра, аляповатая статуэтка на низкой тумбочке, — полная безвкусица) и кивнул, с трудом склоняясь, чтобы развязать шнурки. — Позволь поинтересоваться: с каких это пор Флэш, — Снарт выделил это слово словно нарочно, и Барри, не сдержавшись, поморщился, — передвигается по городу на такси? Одарив его тяжёлым нечитаемым взглядом, Барри прошёл мимо через коридор в комнату, заставив посторониться. — Долгая история, — бросил он, опускаясь в кресло. Хмыкнув, Снарт зашёл следом. — Скарлет, — начал он тоном, предвещающим очередную колкость, на какие всегда был горазд, но, видно, передумал. Медленно обойдя кресло, он устроился на кровати, устремив задумчивый взгляд на Барри. — Так ты пришёл, чтобы посидеть и помолчать? — наконец спросил он. — Я не знаю, Снарт, — ответил Барри, прижимая пальцы к виску. Его грызли страшная неловкость и злость на самого себя, неудобство и рвущее напополам желание сделать одновременно две противоположные вещи: остаться в одиночестве, уйти, убежать, забиться в угол, и выплакаться кому-то в плечо. Гнетущая тишина в этой чужой комнате говорила о том, что Снарту тоже неловко, ведь от сегодняшней ночи он ждал совсем не этого. В любой другой ситуации Барри ни за что не позволил бы себе пасть так низко и заставлять другого человека — чужого человека — испытывать неловкость из-за себя. Но ему было слишком плохо, слишком больно, слишком невыносимо идти обратно в С.Т.А.Р. Лабс, домой или к друзьям, где его ждали их невидимые, но такие реальные-почти-физически-осязаемые эмоции — жалость, горечь, желание и невозможность помочь, и снова жалость, море, огромное море жалости, в котором он тонул и захлёбывался, не имея сил даже на то, чтобы объяснить им, как губительно это на него действует. — Просто… — он прочистил горло, чтобы придать своему голосу хоть немного уверенности. — Кое-что случилось. Зум… Этот… чёртов маньяк, которого мы пытаемся поймать, он всё время на шаг впереди, он… У нас была схватка, и он показал всем, кто я такой на самом деле — слабый, ни на что не годный герой, — его губы искривились, когда он выплюнул это «герой», снова чувствуя удушающую волну унижения. — Он переломал мне кости, сломал спину, он сделал это перед всеми, и я… Я не знаю, как мне дальше жить, как мне снова быть тем, кем все хотят меня видеть, — закончил он шёпотом, по-прежнему не глядя на Снарта и только улавливая краем глаза его тёмный силуэт на краю кровати. Леонард молчал, и Барри сжал губы, закрывая глаза на секунду. Ощущение собственной никчёмности, кажется, достигло апогея, и если бы рядом была крыша, он не раздумывая сделал бы шаг в пропасть, не прикладывая ни малейшего усилия на то, чтобы заставить себя воспользоваться запертой в его бунтующем сознании скоростью. — Скарлет, — раздался голос Снарта, и Барри вздрогнул, открывая глаза. — Мне очень жаль, — произнёс он мягко. Барри изумлённо посмотрел на него — впервые за вечер — не поверив этой мягкой интонации. Но Снарт не насмехался — впервые за всё время, что они знали друг друга. — Непонятно мне только одно, — продолжил он, внимательно разглядывая лицо Барри. — Почему в такой момент, имея целую армию друзей и родных, готовых убить за тебя и умереть за тебя, ты сидишь здесь и говоришь это всё мне? И снова тон, с каким это было произнесено, скрасил сами слова, которые вполне могли бы звучать более резко и грубо в духе «Какого чёрта я сижу здесь и слушаю эту чушь?» — Прости, — пробормотал Барри, снова отводя глаза и цепляясь взглядом за что угодно, лишь бы не видеть это проницательное и пытливое выражение на красивом лице Снарта. — Я не знаю, что сказать. Я написал тебе на автомате и не думал, что ты ответишь. Знаю, я не должен был. Какое тебе дело… Я понятия не имею, что творю в последнее время. Повисло молчание, и Барри неловко поёрзал, понимая, что должен Снарту какое-то более вразумительное объяснение. Но слова не шли, не выстраивались в голове. — Иди сюда, — вдруг сказал Снарт. — Что? — нахмурившись, Барри непонимающе смотрел на то, как Снарт забирается на кровать и освобождает место рядом с собой. — Ты собираешься — что? Посидеть там, просверлить глазами пару дыр в этих дерьмовых обоях и уйти? — в голосе Снарта снова послышалась насмешка. — Барри, я не твой друг, не психоаналитик и уж точно не добряк, но раз я здесь, и ты здесь, и очевидно, что тебе это нужно, я не стану убегать. Мне это вовсе не трудно, — он ухмыльнулся, облокотившись о изголовье и похлопав рукой по одеялу рядом с собой, и добавил уже без насмешки. — Просто иди сюда. Сглотнув, Барри встал, неуверенно подошёл к кровати и медленно сел, полуоборачиваясь к Снарту. — Это так странно, — пробормотал он, глядя на подушки, резное изголовье, одеяло с каким-то идиотским цветочным мотивом. Странно находиться рядом, вот так, в интимной обстановке, но не занимаясь сексом. Со смущением Барри понял, что ему гораздо легче раздеться и встать в коленно-локтевую, чем просто лечь рядом со Снартом. — Странно, — согласился Леонард. — Так почему ты пришёл ко мне? — Я не знаю, — прошептал Барри, качая головой. — Когда я был в подобной ситуации, ты помог мне. В тот день и в ту ночь ты сделал для меня очень много, и я помню это, Барри. Пускай я преступник, но я не забываю отдавать долги. Новая волна смущения накрыла Барри, и он почувствовал, как резко краснеет его лицо. У него перед глазами вдруг ясно встала картина того, как именно он помогал Снарту той ночью. — Ты соткан из противоречий, — сказал Снарт в их вторую встречу, после того, как подсунул листок с адресом квартиры ему в карман. — Ты искал меня, ты пришёл сюда, ты хочешь меня, Барри Аллен. Но твоё лицо горит от стыда. Думая о том, как я тебя трахаю, ты заливаешься краской, и представляя, как мы снова это делаем, ты выглядишь как невинный ангел. Возможно, роль демона-искусителя и пришлась бы мне по вкусу, но… Нет, Скарлет. Я должен знать, что ты хочешь этого не меньше меня. Что мы здесь на равных. Что ты разобрался со своими моральными запретами и пришёл ко мне, отдавая себе отчёт в том, что делаешь. Я не ведущий, ты не ведомый. Мы оба берём то, что хотим. Ты волен уйти или остаться. Но если ты остаёшься — ты должен снять маску праведника, стереть краску со своего лица, я не хочу видеть это выражение падшей невинности, я хочу видеть зрелого человека, который пришёл взять то, что ему нужно. Ты должен содрать с себя все эти напускные слои — все до единого, потому что мне нужно то, что находится под ними. Мне нужна твоя суть. Настоящий. Барри. Аллен. — Эй, — позвал его Снарт, подсаживаясь ближе. Барри вынырнул из воспоминаний, хмуро глядя в это лицо, которое было прямо перед ним, и в голове у него крутилось только одно слово. Лжец. Он понимал, что всё это было однобокой правдой Леонарда Снарта — правдой, которая была вывернута наизнанку, правдой, обратная сторона которой — чистая ложь. Барри был достаточно умён, чтобы осознавать это. И непростительно глуп, потому что несмотря на это осознание — он продолжал приходить, и его стремительно засасывало туда, откуда выбраться будет очень трудно, с каждым разом — всё труднее и труднее. Леонард Снарт — это грёбаные зыбучие пески, обманчиво-равнодушные (ты можешь уйти в любой момент), но стоит дотронуться — они вцепляются намертво и не отпускают (но ты никогда не захочешь уходить). Это была лживая правда-перевёртыш, потому что Барри так и не снял маску и все те «напускные слои». Потому что не было никакой маски и никаких слоёв. И Снарт это прекрасно знал. — Как же ты собираешься мне помочь? — спросил Барри подрагивающими губами. — Не так, как это сделал ты, — усмехнулся Снарт. — Свою задницу я тебе подставлять не стану, но ты этого и не хочешь. — Чего же я хочу? — прошептал Барри, дёргаясь, но не уходя от прикосновения, когда Леонард положил прохладную ладонь на его щёку. — Выплакаться? — предположил Снарт. — Я вовсе не… не надо, Снарт. — Но ты уже плачешь, Скарлет, — тихо сказал он, трогая большим пальцем уголок глаза, где собралась едкая и горькая влага. Барри резко всхлипнул и отвернулся, скидывая руку Снарта. — Прекрати надо мной издеваться, — выплюнул он, съёживаясь и зажмуривая глаза, чтобы загнать эти слёзы обратно. — Господи, Скарлет, ну почему тебе во всём видится подвох, — со вздохом сказал Снарт, силой разворачивая его обратно и притягивая к себе. Потому что ты лжец, — подумал Барри, но не стал говорить этого вслух, позволяя привлечь себя ближе и сдаваясь под этим натиском. Под закрытыми глазами кипели слёзы, которые он ненавидел, но не мог сдержать. Они катились по щекам, капали на чёрный свитер Снарта и впитывались в ткань, расползаясь мокрым пятном. — Не сдерживайся, — шепнул Леонард, гладя его по голове и пропуская пряди волос между пальцами. — Даже героям иногда нужно плакать. В этом нет ничего страшного. Ты герой, Скарлет. Самый настоящий герой, который тоже может падать. И главное твоё отличие от тех, кто героями не является, заключается в том, что ты не позволяешь падениям сломать тебя. Я тебя знаю. Ты не позволишь этому сломать тебя. Твои друзья, твоя семья, — они помогут тебе встать. И ты встанешь, и надерёшь этому ублюдку задницу. Барри крепче обнял Снарта в ответ, открывая глаза и позволяя слезам беспрепятственно течь по лицу. Он расслабился в объятиях своего любовника, со слабым, смутным отголоском горечи где-то на самом дне души понимая, что эта ночь — абсолютное исключение из правил, а вовсе не что-то, что могло бы стать составляющей их связи.

***

Когда он проснулся утром в чужой постели, Снарта не было рядом. Но всё то, что он шептал ему ночью, все эти прекрасные вещи, в которые Снарт, может, и сам не до конца верил, — или не верил вовсе… Они останутся с ним навсегда. Он понял это, когда поднёс руку к лицу, и она внезапно размылась. Та энергия, что была спрятана, заблокирована внутри его тела, прорвалась наружу. Все бесконечные подбадривания, утешения и жалость друзей не смогли сделать того, что сделал Снарт парой точных и правильных предложений. Барри улыбнулся, пропуская вибрации через всё тело и с радостью принимая их, словно самая важная часть его вернулась домой спустя долгое время. — Спасибо, Снарт, — беззвучно прошептал он, прежде чем одеться на суперскорости и покинуть квартиру.