«Истощение»

Обычная витаминозная капельница для Рюноске закончилась не очень хорошо, так как под конец процедуры парня начало тошнить. Неизвестно, либо это медсестра по ошибке влила ему дозу больше, чем нужно (нет); либо это реакция организма (да). Тошнота усиливалась из-за различных запахов и даже из-за шума в коридорах, поэтому пациента проводили на верхнюю террасу, чтобы он подышал свежим воздухом. Кампанию ему любезно составил Мори Огай, однако у врача-психиатра был назначен сеанс лечения с другим пациентом; в запасе у Мори было всего десять минут свободного времени. — Сенсей, я могу тут и один посидеть, — сказал Акутагава, посмотрев на врача. На фоне белоснежного и осунувшегося лица, его глаза без бровей казались больше и чернее. А Мори выглядел непривычно хмуро; врача одолевали сомнения. Задрав рукав белого халата, он посмотрел на часы на левой руке и сказал: — Ладно, я не могу больше задерживаться, Акутагава-кун. Оставайся здесь, если хочешь. Но будь, пожалуйста, осторожен. После возвращайся в свою палату. — Хорошо. До свидания, сенсей. Огай кивнул, направился к входу в здание и скрылся за раздвижными дверьми. Посидев несколько минут на скамейке под навесом, Рюноске захотелось размять ноги. Верхняя терраса располагалась на четвертом этаже, и с неё открывался живописный вид на пешеходный перекрёсток, проезжающие автомобили и идущих куда-то людей. Акутагава опёрся об перила бортика и, с накатившей вдруг тоской, наблюдал за чужой жизнедеятельностью, а прохладный ветерок, пытаясь подбодрить юношу, колыхал его чёрно-белые пряди у подбородка. В голове возникли мысли о разрушенной карьере. «Виктория сказала, чтобы ты больше не возвращался в агентство», — бархатный голос Осаму эхом прозвучал в памяти Акутагавы. Выходит, что модельеру откровенно наплевать на него. Ну, так это было, в принципе, ожидаемо. На что он вообще надеялся? Виктория же известная личность в мире моды, она мигом наберёт себе новых «вешалок»; а вот со сломанными «вешалками» она дел больше не имеет. Жаль, что эта женщина оказалась такой лицемерной стервой. Впекло её и точка. «Интересно, почему Дазай уверен в том, что я смогу найти себе другую работу? — подумал Рюноске. — Я ведь кроме как по подиуму ходить, ничего больше не умею». С детства мальчик мечтал, чтобы у него было много-много красивой одежды (его собственной!), и чтоб на него смотрели с восхищением, потому что в детдоме никому не было до него дела. Одежда у детей в приюте была абсолютно одинаковая, только иероглифы имени и фамилии на спине выделяли ребёнка из всей кучи. Среди сирот: Акутагава был самой серой мышкой; ничем не выделялся и никто из взрослых его так и не выбрал. И как только парню исполнилось восемнадцать, его выгнали. Это редкий случай, чтоб у юноши была такая мечта — пробиться в мир моды и стать моделью, обычно об этом мечтают девушки. Но Акутагава ничего не мог с собой сделать, ибо ничто так не интересовало, как мода, одежда и жажда внимания. Только вот из-за этого он стыдился себя в детстве и никому не рассказывал о своих грёзах во избежание обидных слов от других мальчишек. А когда он смог осуществить свою мечту, то его настигла такая сладкая эйфория, что он боялся далее сделать ошибку и всё упустить. Он так увлекся своей внешностью, что потерял не только работу, но и здоровье. Мори сказал (в одной из их бесед), что мечта человека не должна зависеть от гендерной роли. Стать моделью для мальчика это также нормально, как если девушка захочет стать каскадёром. Это выбор каждого и его нельзя осуждать. Акутагава заметил, что ему всегда становится легче после их душевных бесед. Мори никогда не лезет к нему насильно, Акутагава сам всё ему рассказывает, не чувствуя при этом никакого стыда. Как Огай это делает — загадка. Занявшись рефлексией, Акутагава не сразу заметил, что к нему кто-то подошел. — О чём ты так серьезно задумался, Аку-кун? — спросил Достоевский, так же облокотившись на перила. — Первый раз вижу тебя на своём этаже. Разогнав мысленный транс, Акутагава поздоровался и коротко поведал приятелю о своих размышлениях. — Уволили, значит, — резюмировал Фёдор, — ну, ничего, бывает. Наш мир маленький, но занятий в нём множество. Глядишь, и тебе подойдет что-нибудь ещё. С голодухи не помрешь. — Достоевский вяло рассмеялся, а Акутагава пихнул его в бок за чёрную шуточку. — Я не мог не пошутить, прости-прости. Вот, в знак извинения. — Он поставил на перила спелое красное яблоко и Рюноске принял угощение. — Вы говорили, что пишите программы, — вспомнил он. — А можно узнать, чем занимается ваш друг? — Мой друг — актёр, — ответил Фёдор, вгрызаясь во второе яблоко. — Да-а?! — Угу. Я же тогда сказал: «шут гороховый». Хе-хе. Я не шутил. Колян работает артистом в театре, и его даже несколько раз брали сниматься в дорамах. Или как это называется? Ну, в фильмы, короче. — Круто. — Ага. Свет! Камера! Мотор! Кинематограф прям чисто его стихия, ему в кайф всем этим заниматься. А я, — Фёдор улыбнулся, — тихонько сижу дома, по клавиатуре стучу, чаёк попиваю. Мне ближе это. Но, тем не менее, мы с ним живём душа в душу, и нас всё устраивает. Ну, как тебе сказать? В нашем случае работает известная фраза: «противоположности притягиваются». Вот, как-то так. — Понятно. Фёдор, заметив смущение Акутагавы, усмехнулся: — Кстати, расскажи, кто была та девчуля, которая сидела рядом с тобой на ужине? — Она — коллега, — ответил Рю. — Точнее, бывшая коллега. И если вы подумали, что она моя девушка, то вы не правы! — быстро произнес Акутагава, чтобы опередить следующий вопрос Достоевского, а тот лишь похихикал. — Всё-всё, вопросов больше нет. Ой, нет, погоди, есть. Ты в какие-нибудь азартные игры играть умеешь? — Нет. Фёдор досадно замычал, а на его лице проскользнуло разочарование. Никто из товарищей по палате не хотел играть с ним ни в шахматы, ни в карты, ни даже в шашки, потому что все считали его жуликом. Но кто ж виноват, что он просто слишком внимательная и умная крыса. — Но если вы меня научите, я буду рад, — сказал Рюноске и вокруг Фёдора засияли звёздочки счастья. — Без проблем! Заодно посмотришь мою палату. Я вот, в отличие от тебя, живу не один. В ответ Акутагава позволил себе легкую улыбку.

***

Заняв себя чем-то новым, тем более интересным, можно не заметить, как в замкнутом пространстве быстро проходят дни. Так и пролетели почти три недели. И вот настал день выписки Фёдора Достоевского из палаты для пациентов с анемией. Последние результаты удовлетворили лечащих врачей, и медсестра принялась заполнять документы о выписки из больницы. Новость не ускользнула от ушей Акутагавы. Парню захотелось проводить русского программиста, так как за месяц общения они стали славными приятелями. Спустившись на лифте на четвертый этаж, Рюноске без проблем нашел четыреста шестую палату, куда часто приходил играть в карты и шахматы, а также смотреть кино вместе с Федором по вечерам. Войдя, Акутагава увидел, что Достоевский складывает свои вещи в большую дорожную сумку, но складывает неаккуратно, так как спешил. Сам русский был одет в коричневый свитер, темные джинсы и багровые сапоги. Ну и, конечно же, в свою обожаемую белую ушанку. — Привет, — поздоровался Фёдор, укладывая ноутбук в отдельную сумку. — Ну что, наконец-то ты от меня избавишься, — пошутил он. — Неправда! Я рад, что вас выписывают, и… я буду скучать без вас. — Оу-у! Мне приятно это слышать, спасибо, — сказал Фёдор, застегнув молнию на сумке. — Знаешь, я тебе не говорил, но мне очень нравятся красивые люди. Они меня вдохновляют. Поэтому береги себя, и поскорее выздоравливай. — Хорошо. А я могу вам помочь? — Не стоит… — Пожалуйста! Фёдор вручил ему пакет, в котором лежали смотанные провода, наушники и книжка. В общем, вещей у программиста было не слишком много, самое важное это ноутбук, зарядка, адаптер и телефон. Спускаясь в лифте на первый этаж, чтобы расписаться в карте и распрощаться с врачами, Фёдор вдруг ощутил ужасное волнение (ожидание долгожданной встречи с Николаем Гоголем, которого он горячо любит), у него участился пульс, и сердечко начало активно разгонять кровь по телу. Когда двери лифта открылись, и они вышли в фойе больницы, Акутагава заметил высокого блондина с длиной косой на правом плече, одетого в полосатые штаны, двухцветную рубашку и чёрный плащ, достающий ему до колен. На лице у парня была широкая, обнажающая зубы, улыбка. — Дос-куууууун! ААА! — Как только Николай заметил Достоевского, то тут же бросился к нему обниматься. — Досяяяяяя! Я так соскучился по тебе! ААА! Сдавленный в приятных объятиях Фёдор ничего не сказал, просто обхватил любимого руками за шею и позволил ему покружить себя несколько секунд в воздухе. — Молодой человек, не кричите. Здесь всё-таки больница, а не цирк, — проворчала администратор за стойкой. — Извините. — Николаю от радости было трудно сдерживать эмоции, он поставил Фёдора, и тот расписался у себя в карте. — Теперь мы можем пойти домой, Дос-кун? — Да, можем. — ААА! Я так счастлив, Дос-кун! Давай сюда свои вещи. — Коля, этого парня зовут Акутагава-кун, — Фёдор представил Рюноске, который прижался спиной к стенке, дабы его не задел ураган Гоголя. — Он славный парень. Мы с ним подружились. — Спасибо тебе, дружок, что составлял моему парню компанию всё это время. Желаю тебе, как можно скорее пойти на поправку! — произнес Николай. — С-спасибо. — Пока, Аку-кун. — До свидания, Фёдор-сан. Николай приобнял Фёдора за плечи и они упорхнули из больницы, а Рюноске решил вернуться к себе в палату.