Тони, мартини и вечная мерзлота

Дни потянулись медленно, губительно медленно. Шерил приходила в больницу после школы — в те редкие дни, когда вообще вспоминала про учебу, а потом и вовсе убедила охранника и Фокса, теперь дежурившего у палаты по ночам, пропускать её среди ночи и позволять оставаться до утра. Лучше здесь, чем под одной крышей с матерью. Тони редко реагировала на её присутствие. Большую часть дня она попросту спала под действием лекарств, в остальное же время предпочитала гипнотизировать взглядом стену. И этот искусственный равнодушно-спокойный взгляд сменялся осознанным и испуганным только в те моменты, когда действие обезболивающего прекращалось и боль наступала, как прилив на море. Тогда Тони просыпалась, начиная стонать, и Шерил звала медсестру и садилась рядом, прижимая к подушке горячий лоб и крепко сжимая вспотевшую ладонь, понимая, что это единственное, чем она может помочь. Пару раз в день в палату заходил врач, мерил давление, качал головой, назначал всё новые растворы для капельниц и уходил обратно. Медсестры меняли бинты, ставили очередные уколы, проверяли корсет, и тогда Шерил выходила из палаты, не в силах слышать всхлипы боли. Тони всегда молчала. Когда младшей Блоссом окончательно сносило голову от нависшей между ними тишины, она начинала рассказывать Топаз про свою жизнь, про школу, про все на свете — сбивчиво, нелепо, запинаясь, потому что Шерил никогда прежде не разговаривала с людьми по-человечески. Ни с кем, кроме погибшего брата. Но сейчас что-то изменилось. Врачи лишь качали головой при виде девушки, сидящей у кровати в принесенном из коридора кресле и читающей вслух «Джейн Эйр». «Эта девочка, оказывается, способна меняться ради другого человека», — каждый раз проносилось в голове Келлера, периодически заходившего в больницу, и он с недоумением и мерзким ему самому чувством сострадания проходил мимо. У этой девочки впервые в жизни появился друг. По крайней мере, Шерил хотелось так считать, потому что Топаз, сама того не подозревая, стала неотъемлемой частью её жизни, ради которой стоило вставать по утрам и бороться с собственной болью, на протяжении долгих лет выгрызающей изнутри все живое. Иногда Тони начинала тихо плакать, когда Шерил засыпала прямо в кресле или выходила из палаты. Блоссом долго потом пыталась выяснить, почему её глаза такие красные, но в ответ получала лишь холодное молчание, не предвещающее никаких разговоров по душам. Несколько раз Шерил все же удалось уловить легкую вымученную улыбку на пересохших губах, и она каждый раз облегченно выдыхала, радуясь, что где-то в глубине змейки еще теплится яркий лучик, пусть и практически загубленный темнотой. Границы реальности давным-давно смыло волной, набежавшей на берег.

***

— Я не смогу, Шерил, — всхлипывает Тони, отворачиваясь от меня и забиваясь вглубь больничной кушетки. — Конечно же сможешь! — я хватаю её за кисть руки, но с осторожностью: гипс сняли всего четыре дня назад и мышцы не успели вернуться в тонус. От дерзкой и самоуверенной змейки, которую я встретила в баре, давным-давно не осталось и следа. На её место вернулся запуганный жизнью подросток, барахтающийся в океане и готовый пойти ко дну, как только корабль даст крен. Как легко мы поменялись ролями. Меня пугают собственные слова и эмоции, которые я в них вкладываю, потому что раньше я никогда до подобного не опускалась. Или… Попросту не умела их выражать? — Послушай, ты справишься, хорошо? — убеждаю скорее себя, чем её, но змейка внимательно ловит мои слова, притихнув. На ней нет ничего, кроме больничной рубашки до колен и перетягивающего позвоночник корсета под ней. Тони выглядит настолько измотанной и беззащитной, что внутри оседает непонятная горечь. Час назад я аккуратно привела в порядок её растрёпанные волосы, которые теперь густыми волнами спускаются по сильно выступающим лопаткам. Удовлетворенно наблюдаю за своей работой, стараясь не обращать внимания на нездоровую худобу, а она по-прежнему морщится от каждого движения: скорее, от страха, чем от боли. Она коротко кивает, и я делаю два шага назад. Два санитара подхватывают её под руки, и Тони шумно вдыхает, прикрыв глаза. Я чувствую её напряжение через два метра, и оно передается мне. — Эй, вы не мешок с картошкой грузите, можно поаккуратнее? — сверлю взглядом более высокого санитара, который к моим словам всё-таки прислушивается. Тони же пропускает мою реплику мимо ушей или просто делает вид, что не услышала. Парни бережно сажают её на коляску, и Тони вскрикивает, а я широко распахиваю глаза. Ноги под неестественным углом загибаются вправо, и второй санитар, более низкий и полный, аккуратно ставит их на подножки, возвращая в нужное положение. — Ну, вот… — он обращается ко мне, будто разговаривать с самой Тони для него бессмысленно, — сейчас позову врача. Они выходят из палаты, оставляя Тони наедине со мной и коляской. Она недоверчиво проводит руками по колесам, стараясь не обращать внимания на собственные ноги, безжизненно покоящиеся на подножках. Подхожу к ней и дотрагиваюсь до плеча, отчего та нервно вздрагивает как от удара. — Ты как? — это обычный вопрос-формальность, не более, но мне почему-то действительно важно знать. — Непривычно, — отвечает Тони, не поднимая на меня взгляда. Аккуратно беру её за подбородок и заставляю посмотреть на меня. Карие глаза наполнены слезами, и мне физически больно видеть Тони такой разбитой. Уничтоженной морально. Байкер, прикованный к инвалидному креслу. Худший сценарий из всех возможных. Большим пальцем вытираю мокрую щеку, и на этот раз Тони не отворачивается. — Перестань реветь, а то мы все отсюда уплывём, — шутливо одергиваю её, понимая, что держать собственные эмоции под контролем становится сложнее с каждой минутой, — ты справишься, слышишь? Она не слышит. Она молча кивает, прячет от меня слезы, но не слышит. И я её понимаю. Невозможно верить в то, во что не верит ни одна живая душа. — Зачем ты здесь? — я слышу вопрос, но не сразу улавливаю его смысл, — все это время — зачем?

Если бы я знала, Тони. Если бы я только знала.