Глава 4
14 апреля 2018 г., 16:03
Когда становится понятно, что Никифоров уходит, и это уже не идиотская шутка, атмосфера в труппе заметно меняется. Юра, кажется, за пару дней успевает разосраться со всеми – и теперь его все обходят стороной, боясь подойти. Его злит буквально всё. Спокойствие коллег, будто ничего сверхъестественного не происходит, приближающееся начало сезона, тот факт, что на их выступления уже выкуплены все билеты. И нужно что-то делать, менять запланированные программы, чтобы заткнуть эту дыру. Ставшая постоянной ругань близнецов. Хотя, может, они и не ругаются, хер их поймёшь, итальянцев, ни о чём спокойно поговорить не могут. Непонятные взгляды дрессировщика этого. Смотрит, как на зверей своих, когда те выделываются и хотят играться вместо того, чтобы трюки выполнять. Тоже бесит.
А ещё – сексуальная неудовлетворённость. У него не было уже прилично. На море не удалось даже ни с кем замутить. Его постоянно пасли Мила со Славой и не оставляли одного, таскали везде с собой. Не было ни единой возможности. Впрочем, и подходящих кандидатов тоже не особо попадалось. В клубах, куда они ходили, все были сплошь по парочкам. А если Юра цеплялся с кем-то взглядами, его тут же тянули танцевать или ещё куда-то. Как сговорились. И всё не находящее выхода напряжение копится, давит многотонным прессом и выливается в новые ссоры с Криспино, с Сашей или же с Яковом.
Фельцман ничего не говорит о заменах, и это бесит больше всего. Он больше не хочет делать то, что они ставили с Виктором. Никто не заменит Никифорова, и Юре не нужны замены. Это идиотизм чистой воды. Лилия, выслушав его аргументы, говорит, что он ведёт себя неразумно. Юра проглатывает резкий ответ, но как же хочется высказать всё, что накипело. Раз Никифоров может себе позволить такое поведение, то и Юре похуй. Он сам всё сделает. Без чьей-либо помощи. Только для начала надо избавиться от старого материала. Всё это будет напоминать их с Виктором номер. Музыка, костюмы. Всё в помойку. Он докажет, что он и один много чего стоит. Так же, как год назад доказал Якову, что достоин работы в его труппе.
И прежде, чем Никифоров успевает сделать всем ручкой и свалить, Юра переживает две бессонные ночи и два дня в поисках песни, которая смогла бы стать основой для нового номера и ничем не напоминала бы ту сказочную феерию, которую планировал исполнять Никифоров. Ему не жаль отказываться от яркого костюма, который так понравился ему, ещё когда Виктор показал эскизы. Да, для зрителей, особенно маленьких, все параллели со сказкой должны были стать дополнительным бонусом. Но сейчас не хочется сказки. Больше всего хочется придушить Никифорова, который как ни в чём не бывало зовёт всех на прощальные посиделки перед отлётом.
– Юра, я понимаю, что ты недоволен, но, может, всё-таки…
– Отъебись, – прерывает его Юра. – Скатертью дорожка, надеюсь, он пошлёт тебя нахер, и ты наконец начнёшь думать головой, а не головкой.
– Юр, – укоризненно. – Ты же умный парень, я верю, что ты можешь всего добиться и без меня. А меня зовёт любовь. Знаешь, что это?
Он мог бы много чего сказать. В Никифорове уживается какая-то ненормальная для его возраста мудрость и убийственный инфантилизм. Вот и сейчас он вроде и говорит, что в него верит, но преподносит так, что хочется разбить ему нос. Вот красавец тогда прилетит на свиданку с японской свиньёй.
– Нет, куда мне, это ты у нас самый умный. Только знаешь, куда можешь засунуть все свои мудрые советы?
Никифоров качает головой, но больше не зовёт на пьянку и не пытается остановить, когда Юра уходит. И вот так всё должно закончиться? То, ради чего было отдано столько сил и времени, то, ради чего он оставил деда и переехал в чужой город? К работе на износ, одиночеству и неотвязно преследующим в последнее время фантазиям об Отабеке Алтыне. Он хочет отомстить Виктору за предательство, унизить его, изгнать саму память о нём из этих стен. И чем скорее это случится, тем лучше.
Но этим вечером он едет в клуб, практически сбегает, словно ему опять пятнадцать. Танцует так, словно завтра не наступит и с утра не идти на репетиции. Задевает плечами танцующих рядом мужчин, пересекается с ними взглядами. Не задерживается слишком долго на каком-то конкретном. Все не те, что нужно сейчас. Тот, кто ему нужен, не ходит по таким заведениям. Но Юре просто необходимо забыться, неважно с кем.
Он натыкается на прямой жёсткий взгляд у барной стойки, и губы сами приоткрываются от жадности, которой наполнен этот взгляд. Юра раздражённо ведёт плечом, отпихивая настойчивого парня, прижимающегося в танце сзади. И смело глядит в ответ, нахально улыбается мужчине за стойкой. Взгляда не отводит – здесь такие правила. Если нравится мальчик, смотри на него в упор. Отведёт взгляд – значит, не твоё, не сегодня. Юра не отводит, мужчина понятливо ухмыляется. Молчаливое согласие дано. Юра предвкушающе улыбается, запрокидывая лицо к потолку, поднимая руки и извиваясь в танце. Чужие руки гладят его тело, но он поглядывает туда, откуда его жрут глазами. И ждёт.
Мужчина кладёт на барную стойку купюру, опрокидывает в себя шот и направляется в сторону номеров, кинув напоследок липкий красноречивый взгляд. У Юры сладко поджимается живот. Член стоит, а в заднице уже пульсирует в ожидании, когда её насадят на толстый горячий член. Когда ему безжалостно раздвинут ноги и вставят, не особо озаботясь о том, чтобы растянуть. Ему сейчас не это нужно. Он закрывает глаза и чувствует себя, как под кислотой, хотя и выпил-то всего ничего.
Юра протискивается между дёргающимися телами, следуя за мужчиной. Перед последней дверью поправляет растрепавшийся хвост на затылке, убирая мешающиеся пряди. И, зайдя внутрь, проворачивает защёлку.
Мужчина красив. И опасен. Юру сразу ставят на колени, не оставляя выбора. Его трясёт от возбуждения так сильно, что пальцы не слушаются. Но руки ему и не позволяют использовать. Как и не разрешают смотреть в глаза. Приказав убрать руки за спину, хватают за хвост и заставляют зубами расстегнуть ширинку, возят лицом по вздыбленному члену, терпко пахнущему и текущему. А потом проталкивают его в рот, глубоко, не давая вдохнуть. Юра задыхается и весь перепачкан в смазке. Он в восторге. И хорошо, что ему нельзя поднимать глаз на мужчину. Он закроет их и представит вместо него Отабека. Представит, что это именно он сейчас грубо трахает Юрин рот, до того реалистично, что, открыв глаза, вздрагивает, увидев чужое лицо. Да к тому же перекошенное от злости. Мужчина называет Юру непослушной сучкой, и в следующую секунду кожу обжигает болью от увесистой пощёчины. Он давится. А его уже, не давая опомниться, ставят на ноги и разворачивают спиной, придавливая мощным телом к спинке дивана. Заставляют опереться на неё руками, член мнут через узкие джинсы. Юра едва не падает, скользя вспотевшими пальцами по кожаной обивке, когда с него рывками стаскивают джинсы и его ноги пинками расталкивают в стороны. И он чуть не вопит от восторга. И едва не в голос просит ещё жёстче.
Рука на затылке больно дёргает за хвост, отводит голову вбок, и в шею буквально вгрызаются, словно собираясь вырвать глотку зубами.
– Ты вставишь мне уже или нет, а то я заскучал тут, – хрипит Юра сдавленным горлом и смеётся, когда зубы отрываются от его шеи, и его грубо толкают между лопаток. Он слышит звук разрывающейся фольги. Спасибо и на этом.
– Раскрой свою дырку, покажи мне её.
– А сам не можешь её найти? Может, мне ещё самому вставить себе?
Кожу на ягодице обжигает от удара всей ладонью, Юра стонет, едва не падая лицом вниз, перевесившись через спинку. На живот неприятно давит жёсткий каркас, член трётся о холодную обивку, и он так хочет кончить, что не понимает, что его несёт.
– Я сказал, раскрой. Мне. Свою. Блядскую. Дырку!
Юра ухмыляется и подчиняется, заводит обе руки назад, натянув кожу между ягодиц до саднящей боли. И тужится, понимая, что сейчас будет пиздецки больно. И, наконец, его насаживают на твёрдый хуй, не давая привыкнуть к размеру.
Засаживают до упора, с силой, так правильно и необходимо сейчас. Двигают членом внутри, раздражая неподготовленные стенки. Юра хватается за спинку, упираясь лбом в руки, и едва не теряет сознание, сходит с ума, от каждого толчка вперёд приближаясь к оргазму.
Член при одном неосторожном размашистом движении выскальзывает, причинив обоим боль. Юра кричит, опустив голову. К анусу вновь приставляют головку, а он смотрит на свой качающийся багровый член, пачкающий в предъэякуляте спинку дивана. Юра хочет вытереть размазавшуюся слюну с губ, но одну руку заламывают за спину, берутся за шею и начинают ебать с такой силой и скоростью, что подламываются ноги, и, если бы не крепкая рука на загривке, он бы давно осел на пол.
Но ему больно и так охуенно хорошо от этой боли, от того, что она помогает забыть и забыться. Можно кричать, стонать, раз не запрещают, и представлять, что за спиной вовсе не незнакомый мужик даже не одну ночь, а на один трах безо всяких тормозов, а Отабек. Что это его крепкая рука прижимает к нагревшейся дешёвой коже, его член безжалостно таранит наверняка уже развороченный анус. Его ладонь оставляет след от звонкого шлепка на ягодице, добавляя ощущениям остроты. Чем ярче коктейль боли и удовольствия, тем меньше остаётся от него самого. Сейчас он безымянный и безликий, просто симпатичная задница, готовая на всё, лишь бы получить освобождение. И получает его сполна, едва не отключившись от силы оргазма, оставившего в голове только тихий звон и ни единой мысли. Нет ни тревог, ни проблем. Только сладкий осадок в виде боли.
Исцеляющее половое сношение.
Он не сопротивляется, когда так и оставшийся безымянным мужчина выскальзывает из расслабленного тела и разворачивает его к себе, давит на плечи, вынуждая опуститься на колени. И быстро додрачивает себе, кончая ему на лицо. Ему уже всё равно.
Юра полулежит на диванчике, на котором его только что оттрахали, оставшись один. От предложения подвезти куда-либо и продолжить общение в другом месте отказывается. Мужчина перед уходом с сожалением оглядывает его, оставляет на столике свою визитку. Юра о ней даже не вспоминает, когда уходит оттуда позже, уже приведя себя в порядок.
Когда он оказывается дома, в голове крутится песня, которая играла в такси. Юра успевает зашазамить название, прежде чем она закончилась, и первым делом приняв душ, бросается к ноуту: искать её полностью. Кажется, это она – та песня, которая будет идеальной для нового номера. Он даже может представить себе, что именно будет в этом номере. Конечно, всё это нужно обкатывать на кольце, ставить элементы, согласовывать с Фельцманом, наконец. И лишь безжалостные цифры в углу экрана, показывающие глубокую ночь, мешают ему схватиться за телефон, чтобы тут же звонить швее и просить новый костюм в кратчайшие сроки. Засыпает он только под утро.
***
Он приходит на утреннее совещание за минуту до начала, проскользнув за спинами начальников и упав на ближайший стул. Особенно вальяжно разваливается на нём. Лилия шипит, срывая с его головы капюшон, но Юра просто не может сесть прямо. Между ног до сих пор всё болит и печёт, он никак не может принять удобное положение. Но эта боль приятная. Отвлекающая. Она будет побуждать его двигаться вперёд. Потянувшись за бутылкой с водой, он замечает взгляд Отабека. Тот тут же опускает его на Юрину шею и равнодушно отводит глаза. А Юра вспоминает, как представлял ночью его руки на себе. Его язык, насилующий рот. Член в своей заднице. Юра чешет горло, где болезненно отдаётся укус, и запоздало прикрывает его капюшоном толстовки. Громкий хлопок ладонью по столу заставляет Юру дёрнуться и посмотреть на Якова, который возвышается над всеми и хмуро оглядывает каждого притихшего присутствующего. А потом останавливает взгляд на Юре. Лилия кладёт руку на его плечо. Этот жест всегда успокаивал нервного Якова Васильевича. Но сегодня он лишь раздражённо дёргает плечом, сбрасывая ладонь. Плохой, очень плохой знак. – Юрий, парный номер будете ставить к сезону с Микеле, – безапелляционно заявляет он. Всю сонливость и расслабленность сдувает как ветром. – Чё, блядь?! – Не чё, а встанешь в пару с Криспино. – Но как же наш номер с Сарой?! – тут же заводится Мики. Видит бог, каких трудов Якову стоит сдерживаться и не начать орать. – Общий и так будете вместе работать, а на ремнях с ней будет выступать Александр. Справишься? Юра неверяще смотрит на новенького, сидящего через пару стульев от него. Воронов неуверенно кивает, а потом они оба переводят взгляд на вскипающего Микеле. – Я не желаю, чтобы моя сестра выступала с ним! – Я тоже много чего не желаю, – в тон ему отвечает Яков. – Скажите спасибо Никифорову при случае. Кто не согласен с моим решением, может ехать вслед за ним искать счастья в Штатах! У меня всё, все свободны! Юра слышит скрип стульев по полу и вскакивает. – Но Яков Васильевич!.. – Я сказал, свободны! – рявкает тот, но Юра выдерживает его разъярённый взгляд. Ничего больше не говорит, потому что знает – решение принято и обжалованию не подлежит. И про новый номер ему сейчас лучше не говорить, чтобы не разозлить Якова ещё больше. Не в этот раз. – Пошли, Юрка, – тянет его за рукав Мила, проходя мимо на выход. Он вырывается и пинает ногой дверь, выбегая из кабинета. Пиздец. Полный и окончательный пиздец. Ему требуется две сигареты и почти час, чтобы не вызвериться на Микеле в первую же минуту бок о бок на репетиции. Приходится постоянно напоминать себе, что Криспино уж точно ни в чём не виноват и рад такой перспективе ничуть не больше. С его ненормальной опекой над сестрой – так особенно. Но как бы там ни было, это не снимает вопроса о возможности исполнения решения Якова в реальной жизни. На разминке всё вроде бы как обычно, только Саня косится на Микеле с опаской. Но, когда приходит время вставать в пару, Юра не хочет признаваться, что сам понятия не имеет, как подступиться к Криспино, несмотря на то, что, вроде, и работали вместе в общем номере, и ростом и комплекцией Микеле практически не отличается от Никифорова. – Ладно, как ты себе это представляешь? Может, вы хоть раз пробовали исполнить наш номер? – раздражённо выдыхает Юра. Он точно знает, что нет. И сейчас нежелание Якова, при горячей поддержке Виктора, хоть как-то делать партнёров по номеру заменяемыми становится камнем преткновения. Микеле отрицательно качает головой. Разумеется, нет. Никто не ожидал такой подставы под самый старт сезона. – Юра, мы сами не в восторге, но нужно что-то делать в любом случае. Отменять нельзя. Мы сотни раз видели ваше с Виктором выступление… – Не произноси при мне имя этого пидора. – Юра, всё будет нормально, давай попробуем. – Попробуем? Попробуем, блядь?! – Юра готов по лицу его ударить. – Пробуют в жопу один раз поебаться, чтобы понять, твоё это или нет, а у нас отработанный месяцами номер! – Ну так и давай тогда начинать репетировать сейчас, а поорём друг на друга после, – эмоциональный Микеле тоже не железный и заводится быстро, но рассудок сохраняет холодным. Юра в этом не силён. Как ни крути, а Криспино прав. Чем больше они орут друг на друга, тем меньше шансы на успех. Зрителям нужен дуэт – они его получат. Но завтра же Юра подойдёт к Фельцману и расскажет о своей идее для сольного номера. Он знает, что они не планировали замен, но ему это нужно. Микеле не привык к его весу – это становится понятно с первого же хвата. Опыта совместной работы на трапеции не хватает для полноценной работы на ремнях. И Юра не слишком удивлён, обнаружив себя летящим с высоты в сетку. Микеле коротко извиняется. Но извинения перестают действовать, когда он срывается в третий раз. Ещё и приземляется неудачно – на пружину, удерживающую сетку, – и на бедре наверняка останется синяк. – Да чтоб тебя! Криспино, у тебя что, руки из жопы?! Чему тебя вообще учили? – Прости, – Мики опускается рядом и тяжело вздыхает. – С трапецией по-другому, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к тебе и твоему весу во всех элементах. Сам знаешь, за один день этого не достичь. Знает. И от этого злость на Виктора ещё сильнее. Выбора нет – им с Криспино придётся за месяц навёрстывать то, над чем работали больше года с Виктором. Хорошо, хоть Микеле не новичок, иначе можно было бы сразу отказываться даже от попыток что-то сделать. Но и с ним нужно будет пахать в зале и на манеже, как проклятому. И следующий час репетиций, ознаменовавшийся ещё двумя падениями, показывает это как нельзя лучше. К окончанию репетиции Юра чувствует себя разбитым и готов убить за сигарету и тишину. Или молчаливое общество Отабека, на которого он натыкается в излюбленном месте. И как так получалось, что раньше они здесь не сталкивались? Отабек снова пялится. Юра чувствует взгляд на своей шее, такой же, как утром. И прокручивает в голове десяток вариантов ответов на возможные вопросы. Но Отабек ничего не говорит, и нервы сдают, когда он уже тянет на себя дверь. Ему жизненно необходимо вызвать хоть какие-то эмоции, пробить брешь в невозмутимости Отабека. Как всегда, безуспешно. Внимание привлекает его синяк, надо же. Юра фыркает и думает, что если Алтын такой ханжа, то к чёрту его, каким бы горячим он ни был. Но сейчас даже не до этого. Юру ждёт ещё очень долгий день. Первый день новой жизни труппы, без Виктора Никифорова.***
В первое утро в труппе без Никифорова Юра появляется на летучке особенно растрёпанным, с кажущимися искусанными губами и багровеющим чуть ниже кадыка засосом. Отабек, заметив кровоподтёк, едва сдерживает недовольное рычание. Он выглядит расслабленным, довольным, чёрт возьми, как человек, у которого ночью был крышесносный секс, ради которого не жалко пожертвовать сном и не страшно зевать под недовольным взглядом Якова. Не такой уж Плисецкий недотрога, раз позволяет кому-то оставлять на себе такие явные следы. Отабек бы многое отдал за такую возможность. За шанс оставить след от своих зубов на беззащитной шее. А может, и не один. Всего на одну ночь получить Юру в свою постель и воплотить хоть малую часть тех фантазий, что преследуют его неотступно уже не первый месяц. И, возможно, в первый раз он даже был бы сдержан и ласков, приручая, словно испуганного тигрёнка. Он хочет совсем не этого, но готов терпеть, если это потребуется. Уж чего-чего, а терпения Отабеку не занимать. Без него в профессии дрессировщика делать нечего. Но всё это пустые фантазии, которые хороши для уединения в душе, но едва ли когда-то воплотятся в жизнь, как бы ни хотелось, как бы ни жгла изнутри ревность к бесполому и безымянному партнёру Юры. Отабек отвлекается, когда Яков Васильевич, которому нет дела ни до ночных приключений подчинённых, ни до их фантазий, внезапно ошарашивает всех новостью о перестановке. Юра против. Он спорит, и Мики, редко высказывающий протест против решения Фельцмана, на этот раз с ним солидарен. Но Фельцман беспрекословен. Он пресекает бунт недовольных на корню. Он так зол, что готов распустить труппу, если найдутся желающие не подчиниться. Желающих уехать прямо сейчас нет, как бы ни кипел от возмущения Мики, сколько бы не раздувал ноздри и не фыркал Плисецкий. Только Сара выглядит довольной – все знают, как её тяготит братская опека, переходящая всякие границы. Да ещё Некола старательно прячет улыбку, переглядываясь с ней. Мики уверен, что иллюзионист без ума от его сестры. Остальные беззлобно посмеиваются и ждут, когда же до итальянского гимнаста дойдёт, что из близнецов Криспино Эмиль без ума вовсе не от Сары. А его спонтанные проявления симпатии к девушке, несложные фокусы, вроде монетки из-за уха или розы из ничего, – не более, чем дружеские жесты. Отабеку известно со слов Милы, что Сара знает об этом, как никто – ей единственной Эмиль прямо рассказал о своих чувствах к Микеле. И с тех пор она его больше всех и поддерживает. Но Криспино глух и слеп ко всем проявлениям чувств, а сказать напрямую ему никто не решается. Взрывным характером Микеле может затмить даже Плисецкого. Может, и к лучшему, что Виктор ушёл? Мики и Юре прийти к взаимопониманию, пожалуй, куда проще, чем в своё время это удалось с Никифоровым. Но первые репетиции всё равно напоминают катастрофу. Микеле не привык к тому, что партнёр по номеру едва ли не превосходит его в росте, они то и дело переругиваются, пару раз Юра срывается в страховочную сетку и страшно матерится. Отабек этого не видит, но он не может заткнуть уши и не слышать разговоров ассистентов в столовой во время обеда. А после обеда он снова сталкивается с Плисецким у чёрного хода. На язык просится глупая шутка о том, что место встречи изменить нельзя, но глядя на то, как хмурится и поджимает губы Юра, шутить уже не хочется. Так и стоят, по разные стороны от двери, курят и молчат. Отабек не решается спросить о том, как работается с Микеле, и старается не слишком пристально и долго смотреть на раздражающий и притягивающий взгляд синяк на шее. А Юра словно и вовсе забывает о его присутствии, рассеянно наблюдая за завихрениями дыма. И, лишь когда он докуривает и собирается уйти, даже открывает дверь, в спину прилетает негромкое: – Почему ты постоянно на меня так пялишься? Потому что на тебя невозможно не смотреть, неужели ты этого не замечаешь? Отабек молча смотрит. Весь Юрин облик кричит о желании выделяться из толпы, быть особенным, тогда к чему такие вопросы? – У тебя синяк на шее. Привлекает внимание, – это тоже правда, Отабек не винит себя за то, что молчит о большем, чем говорит. Юра не смущается, улыбается ему вызывающе, чуть запрокинув голову и демонстрируя вызывающий след во всей красе. – Завидуешь? Что у кого-то в жизни есть что-то, кроме работы? Отабек молчит. А что он может сказать? Рассказать о ночах в клубе, за вертушками? О ночной Москве, которую он видит сквозь стекло визора и слышит сквозь шум ветра в ушах? О коротких бурных отношениях, полных дикой страсти, без капли нежности. Для нежности нужны чувства, но чувства Отабека сосредоточены на Юре, остаются только эмоции, а они плохой советчик и ещё худшая основа для отношений. А многие считают, что Отабек их и вовсе лишён. Глупость, конечно. – Нет, – просто бросает он и закрывает за собой дверь, оставляя Юру в неизвестности. Но к вечеру накручивает себя настолько, что, отыграв сет в клубе, знакомится с парнем, совершенно не похожим на Плисецкого, и уже спустя полчаса грубо трахает его в кабинке туалета, зажимая ему рот ладонью. Ему нет дела до чужого удовольствия, нет нужды в нежности и прелюдиях – оба знают, зачем они здесь. Но всё-таки расстаются взаимно удовлетворёнными. Отабек выбрасывает салфетку с номером телефона без сожалений. Это лишнее. Клокочущую в груди злость он успокаивает, а встречаться второй раз с этим парнем, чьё имя забывает уже на выходе из клуба, нет никакого желания. И всю неделю после этого короткого разговора ловит на себе особенно пристальные взгляды зелёных глаз. У Юры глаза воина, борца, несмотря ни на что. И даже уход Виктора выводит его из себя лишь на несколько дней. А потом они с Мики прекращают собачиться каждые десять минут и приходят к примирению. Криспино не греет мысль о Саре, выступающей с другим партнёром, Юра злится на Никифорова, и на этой почве они срабатываются практически без проблем. Яков успевает порадоваться, но радость долго не длится. Стоит отойти на второй план проблеме с парными выступлениями, как Плисецкий подливает масла в огонь заявлением, что хочет полностью поменять сольный номер на кольце. Музыку, костюм, стилистику. Тут-то и выясняется, что всё это были идеи Никифорова. Юра заявляет, что не хочет в новом сезоне и на конкурсе вспоминать об этом пидорасе. Сказать, что Яков против – преуменьшение века. Но всё это Отабек узнаёт только из рассказов Милы – сам он две недели разрывается между репетициями и простывшим молодняком – к сентябрю холодает, и сперва Фантина, а потом и малыши одним махом начинают чихать. Через пару дней к ним присоединяется и Персиваль. Порой не хватает сил даже на ужин. Отабек возвращается домой и падает на диван, засыпая, кажется, ещё в полёте, в одежде и голодным, а с утра желудок резью напоминает, что не есть почти сутки – плохая идея. Впрочем, в холодильнике всё равно шаром покати, а одна мысль о поездке в супермаркет или походе в ближайший магазин ничего, кроме тоски, не вызывает. Пару самых плохих ночей он проводит на работе, позволяя себе лишь немного подремать на кресле в гримёрке. После этого спина ноет, но спокойствие стоит нескольких дней боли. И, когда даже Персик начинает дышать свободно и спать спокойно, Отабек просит пару выходных вне графика, чувствуя, что просто не дотянет до положенных. Яков позволяет без вопросов. И лишь после этого он в состоянии уже адекватно воспринимать новости о том, что Юра меняет песню для сольного выступления, что Яков и Лилия ополчились на него всерьёз, пеняя, что новый костюм могут и не успеть пошить, что Плисецкий ведёт себя как капризное дитя (Отабек хмыкает – Миле как никому удаётся передавать повелительные недовольные интонации Барановской и её манеру выражаться). Хореограф выражает своё недовольство в том, что гоняет Юру до седьмого пота в зале, гнёт и тянет так, что даже девочки-танцовщицы, которым обычно достаётся от Лилии больше всех, смотрят на него с сочувствием. А Юре все их сочувственные взгляды безразличны. Он как с цепи срывается, работая на износ, в рекордные сроки ставя новую хореографию, кажется, вообще на ходу продумывая порядок элементов и меняя их. Отабек наблюдает за ним украдкой и вспоминает, каким был его первый номер. Когда Плисецкий только пришёл и впервые показал Якову и Виктору своё мастерство. На него тогда пришла посмотреть вся труппа. Этот номер чем-то похож на тот: пожалуй, такой же пронзительный. И в то же время разительно от него отличается. Тогда Юра, наверное, как любой из них, впервые приходящий в новый цирк, хотел показать себя с лучшей стороны, чтобы произвести хорошее впечатление. Этот же номер является вызовом. Плевком в лицо Никифорову. Ни о каких положительных эмоциях не идёт и речи. Конечно, тем, кто не в курсе подоплёки выбора музыки и того, кому предназначается послание, номер наверняка понравится. Отабеку он нравится даже несмотря на это знание. Юре идёт образ воплощённой Немезиды, танцующей в воздухе свой безжалостный, то плавный и изящный, то резкий и стремительный танец. Покоряя сердца, разрушая надежды и оставляя на их месте прах. Даже Яков проникается и говорит, что Никифорову стоило уехать, если у Юры от этого появилось такое рвение к работе. Он, конечно же, так не думает, но номер получается действительно потрясающим.***
День начала нового сезона всегда суматошный. Нужно успеть так много всего, доделать то, на что не хватило времени или что забылось до последнего момента. Подготовиться и технически, и эмоционально ко встрече со зрителями. Даже Отабек немного нервничает с самого утра. И потому громоподобные крики Якова бьют по нервам особенно сильно. Отабек чувствует себя неуютно от того, что становится свидетелем выволочки. Но другого пути до зверинца нет, да ещё и голос Юрия словно пригвождает к месту. – Что значит, дошила только сегодня?! Плисецкий, ты мне обещал, что всё будет в норме, что костюм будет готов в срок, а теперь говоришь мне, что ещё его не забрал?! Ты понимаешь вообще, что у нас времени полдня осталось?! Руки в ноги и бегом, и только попробуй опоздать на прогон перед началом. Юра бурчит что-то в ответ – не разобрать. – Да как хочешь, так и добирайся! Мне осточертело терпеть вашу безалаберность!!! Вы здесь работаете, слышишь, ра-бо-та-е-те! А не развлекаетесь. Вот и работай! Фельцман хлопает дверью кабинета. Отабек прислушивается, но за поворотом коридора царит тишина, и он решается, наконец, выйти из своего импровизированного укрытия. Юра стоит, привалившись к стене, и ожесточённо листает что-то в телефоне, беззвучно шевеля губами. Вскидывается, заметив его, и зло цыкает. – Ты ещё откуда? Отабек даже не собирается отвечать. Вопрос, по меньшей мере, глупый. – Может, тебе помочь чем? – Мне нужно забрать костюм у швеи. Чем ты можешь мне помочь? Телепортируешь меня через полгорода и обратно? Я думал, у нас Некола по фокусам. – Телепортировать не могу, но могу довезти, – он ожидает решительного отказа сразу, но Юра фыркает. – Ага. Ты время видел? А пробки знаешь, какие в это время? Только туда полдня простоим. – Мы не будем стоять в пробках. Я на мотоцикле. – Серьёзно? – Во взгляде Плисецкого впервые появляется надежда. – А тебя отпустят вообще? В смысле, я за, да, бля, ты меня просто спасёшь, но тебе не влетит от Якова? – Не влетит. Покормят и без меня, а к прогону мы с тобой вернёмся. – Круто. Я за курткой тогда и встретимся на парковке, да? – Он суетится, заметно нервничает, но впервые, на памяти Отабека так благосклонно принимает помощь. И это компенсирует всё недовольство Ростислава и Фельцмана, которого он всё-таки предупреждает об отлучке. – Отабек, я тебя пущу, конечно, но не потакал бы ты его капризам. Сам себе проблему создал, а теперь решает её за чужой счёт. – Мне не сложно. Мы же все тут ради общего дела трудимся, правда, Яков Васильевич? – Езжайте. К прогону чтобы вернулись, как хотите. И целыми, желательно бы. Знаю я, как вы гоняете. Он явно путает Отабека с вечно жаждущими экстрима Стивеном и Сантьяго или с Поповичем, который подрабатывает на съёмках сериалов каскадёром. Но Отабек не спорит. Он спешит на парковку и не может сдержать улыбку, когда видит, что Юра уже по-хозяйски устроился в седле мотоцикла. – А я думал, это Гошана байк, – он шмыгает носом и опускается на землю. – Гоша на работу ездит на метро. И он предпочитает спортивные модели, а не шоссейники, – спокойно объясняет Отабек, протягивая Юре запасной шлем. – Надень. Куда мы поедем? Плисецкий неловко натягивает на голову шлем и протягивает телефон. – Вот сюда. Я типа маршрут построил по картам, но как его тебе показывать? – Наушники есть? – А? Да, есть, но… – Давай. Включишь голосовое оповещение и будешь телефон держать. Сориентируюсь по подсказкам. Юра понятливый. Тянет из кармана наушники и делает всё, что он просит. Такой послушный, что даже не верится. Отабек не знает, ездил ли Плисецкий на байках раньше, но осваивается он на удивление быстро. Спину греет тепло его тела, руки крепко обхватывают талию, в наушнике, перекрывая шум ветра, то и дело звучат подсказки. Несколько раз приходится объезжать пробки дворами и узкими улочками. Отабек так сосредоточен на дороге, что почти не осознаёт, кто жмётся к его спине и пару раз словно бы вскрикивает то ли восхищённо, то ли испуганно на особенно крутых поворотах. Пока они не въезжают во двор типовой девятиэтажки и Юра не стягивает шлем, оставляя на голове жуткий хаос. Отплёвывается от лезущих в лицо волос, выбившихся из хвоста, и хмурится, когда замечает улыбку Отабека. – Харэ ржать. Я мигом, – сунув шлем ему в руки, спешит к подъезду, на ходу набирая номер. Отабек кивает. С детской площадки на него с интересом поглядывают молодые мамочки, позабыв о детях. Отабек снимает шлем и поправляет хвост, не обращая на них внимания. Добрались даже быстрее, чем ожидали. Есть время размять ноги и покурить в ожидании Юры. Тот возвращается минут через десять, уже не такой нервный, даже кривовато улыбается. Рюкзак за его спиной явно прибавляет в размерах. Значит, костюм забрал. – Всё в порядке? – Ага, всё ништяк. Тебе на обратный путь навигатор нужен? А то у меня батарея того. – Возьми мой, – Юра явно смущается, когда Отабек протягивает телефон, но берёт, усмехается, когда видит фото тигра на заставке, и открывает приложение. Обратный путь куда спокойнее, но Плисецкий ёрзает и отвлекает, то прижимается ближе, то, наоборот, пытается отодвинуться. Теперь Отабек уже осознаёт, что за его спиной Юра, и это не способствует концентрации. А от его ёрзанья становится только хуже. Джинсы становятся тесными в паху, руки Юры кажутся тисками из калёного железа. Хорошо хоть оба в шлемах, и он не может ни почувствовать дыхания на своей шее, ни увидеть лица Плисецкого. Когда они уже почти подъезжают к цирку, Отабек не выдерживает и громко просит Юру прекратить ёрзать. Тот успокаивается, и до парковки они доезжают уже спокойно. А лицо у Плисецкого оказывается виноватым. Он трогательно розовеет щеками и опускает взгляд. Странно, вроде бы не с чего ему смущаться. – Спасибо. Ты меня реально просто спас. Я тебе должен что-то? За бензин там или просто? – Отабек хмыкает. Денег ему не нужно. Достаточно этой благодарности. Но раз уж Юра сегодня так благодушно расположен, то, может, это шанс, наконец-то, прекратить необъяснимую почти вражду между ними? Он протягивает руку, без особой надежды, но решительно. – Будешь со мной дружить или нет? Плисецкий выглядит растерянным. Переводит взгляд с его руки на лицо и обратно несколько томительно долгих мгновений, а после всё-таки пожимает предложенную ладонь. Крепко, уверенно. – Буду. И с меня пиво потом за всё это. Не дело совсем без благодарности оставлять. – Ловлю на слове. Юра фыркает и спешит к служебному входу. Отабек позволяет себе ещё немного постоять, больше наблюдая за сигаретой, чем делая затяжки, и размышляет, что награды большей, чем наконец-то найденный дружеский контакт с Юрой, ему и желать нельзя. На прогон они успевают, Отабек даже успевает проглотить поздний обед перед выходом на манеж. И, ожидая своей очереди, жадно следит за финальной репетицией воздушных гимнастов. Юра, в сидящем как вторая кожа чёрном костюме с яркими алыми и пурпурными вставками, выглядит сногсшибательно. Тонкая ткань повторяет каждую линию тела, и, когда Плисецкий выгибается в очередном немыслимом элементе, Отабек чувствует, как по телу разливается горячей волной возбуждение. Слишком мало простора для фантазии, словно одежды на нём и нет вовсе. И только взгляд цепляется за полупрозрачные вставки на рукавах, за огненные всполохи на плече. Отабек размышляет, стал бы Юра стонать, если бы он сперва дразнил, гладил сильное тело прямо сквозь тонкую материю? Стал бы тихо шипеть, материться и нетерпеливо стягивать костюм, вывернув руку и раздёргивая потайную молнию от шеи к лопаткам? А может, позволил бы раздевать себя медленно, разрешая покрывать поцелуями обнажающуюся светлую кожу, выгибаясь навстречу прикосновениям губ? Отабеку требуется несколько минут, чтобы прийти в себя, когда Плисецкий заканчивает номер.***
За годы в профессии Отабеку случалось выступать во многих образах. Сольно или в паре, с разными животными, в разных городах и даже странах. Но костюм гусара он примеряет впервые. Лилия придирчива, как никогда, и им предстоит провести весь сезон в максимально приближенных к реальной форме гусар костюмах. Мила, успевшая перед выступлением облачиться в щедро украшенный стразами костюм для верховой езды, суетится вокруг, подкрашивая им глаза, поправляя эполеты, шнуры, расправляя кушаки, и вызывает улыбки своими хлопотами. Она знает, что и Слава, и Отабек способны позаботиться о себе и самостоятельно, но говорит, что если им позволить делать как они захотят, то они будут выходить на манеж в драных джинсах и растянутых майках. Ростислав в первый раз возмущается, что не для того заказывал себе куртку с выложенным стразами тигром на спине, чтобы в майке выступать, но потом смиряется с деятельным участием жены в подготовке к выступлениям. И теперь лишь посмеивается. А Мила, окинув их критическим взглядом, показывает большие пальцы вверх и безапелляционно заявляет: – Красавцы. Сразите всех наповал. Они всегда завершают представление. После перерыва, во время которого вокруг манежа царит весёлая детская кутерьма, Милин отец позволяет мамочкам сфотографировать детей с Зефиркой. Маленькая гималайская медведица ласковая и игривая, но в антрактах послушно ходит в наморднике – она тоже ребёнок и играючи может серьёзно прикусить тянущуюся погладить руку. После представления они приведут вот так же позировать с детьми и взрослыми Магду. Она самая спокойная, единственная, кого можно оставить практически без контроля. Поводок и стоящий в паре метров сбоку Лео за контроль не сойдёт: для того, чтобы броситься, тигру времени хватит с лихвой. Когда Яков громко сообщает, что во время второго отделения родителям ни в коем случае нельзя отпускать детей, подбирается весь зал. Глухой ропот, чьи-то редкие хлопки, а после опускается тишина и темнота. Так их встречает зал. Так зал встречают они – стоя спина к спине, навытяжку, как и полагается гусарам (Ростислав, который пробует возразить Барановской, получает линейкой по спине и больше не спорит с этим утверждением). Под аплодисменты, которых так не хватает в межсезонье. Это совершенно особая атмосфера, словно иная реальность, которая существует только здесь, в круге из прутьев, за пределами которой царит вечный полумрак, полный людей, жаждущих зрелища. Короткий удар ладонью о ладонь, выдох – и можно начинать. Они расходятся, подхватывая пики и хлысты, и сходятся снова, в шутливом поединке на воображаемых саблях. Или что там было у гусар. Скалятся друг другу в лицо. С трибун аплодируют, свистят и что-то одобрительно кричат. Но всё это просто прелюдия, пока к манежу подкатывают передвижные клетки и одного за другим начинают выпускать самых главных звёзд. Тут уже не до шуточных драк. Они вдвоём против пятнадцати зверей. Действуя слаженно, указать каждому из полосатых артистов место. Где-то хватает простого тычка пикой в ковёр, где-то окрика, а где-то в ход идёт и хлыст. Они знают, что это, щерятся, прижимают уши и рычат. С трибун за грохотом музыки этого не слышно, и кажется, что огромные коты открывают пасти беззвучно. Тигрицы беззлобно бодаются друг с другом, устраиваясь бок о бок на манеже, и всегда следят, внимательно следят. Расслабляться нельзя. И вновь звучат аплодисменты, когда по мановению руки и пики тигры послушно перекатываются, как котята. Смертельно опасные лапы отбивают пики, лениво, недовольно. Не зло – это хорошо. Это значит, выступление удастся. Впрочем, львы ещё впереди, и Каспер в их числе. – Ап! – в один голос, по знаку. Конечно, действует не сразу. Усадить лентяев на задние лапы не так-то просто. Заставить хлопать передними, вызывая бурю аплодисментов и восторженные крики детей – ещё сложнее. Но тем ценнее момент триумфа, тем ярче эмоции. Меняется реквизит, всё новые и новые маленькие трюки, опаснее и опаснее. Ростислав бесстрашно заглядывает в пасть Касперу. Мартин, проходя по брусу, слизывает с шеи Отабека кусок мяса. Останутся ссадины, язык у тигра как грубый наждак, и к этому невозможно привыкнуть, но показать, что ему больно, нельзя. Зрители хотят не этого. Им нужен азарт, противостояние, непрерывное, напряжённое, в котором верх всегда одерживает человек, чтобы можно было потом вспоминать поход в цирк, как захватывающее приключение. И они дают им это приключение. Лишь когда почти все звери снова в клетках и они с Ростиславом опускаются на одно колено, а Мартин тяжело встаёт на них лапами, можно выдохнуть. Позволить пропустить сквозь себя гром аплодисментов, восторженные крики, свист и улюлюканье. Улыбнуться, боднуть, ласково лизнувшего щёку Мартина. Увидеть счастливые лица и понять, что всё было не зря. Что первое представление сезона прошло успешно, и это повод отметить его особенным ужином для пушистых артистов и шумным застольем для людей. Уже за занавесом крепко пожимают руки и стискивают друг друга в сильных коротких объятиях. Сезон начался. Они выходят на поклон все вместе. Счастливые, довольные лица, широко и искренне улыбается даже Юра, который произвёл настоящий фурор сольным номером. Они купаются в овациях, в свисте и криках зрителей, когда Яков представляет каждого. В такие моменты они даже больше, чем семья. Они единый организм, все, от кассиров и продавцов попкорна до последнего ассистента, остающегося в тени, за границей сияющих цирковых огней. Спустя какой-нибудь час огни погаснут, разойдутся зрители, артисты смоют грим, повесят на стойки яркие костюмы и снова станут почти обычными людьми. Только почти, потому что невозможно жить цирком и не быть особенным. Мила, когда все расходятся, приводит в гримёрку малышку Киру. Младшая Бабичева бежит обниматься к отцу и Отабеку, весело, всё ещё немного невнятно рассказывает, как здорово всё было, как ей понравились котики и мама на лошадке с собачками, и тот дядя в чёрном костюме, который летал. И она тоже хочет вот так летать, как птичка. Или как тётя Сара. Ростислав смеётся. Мила треплет дочь по волосам и говорит, что Киру обязательно научат так же летать, когда она вырастет. В гримёрку заглядывает Гоша и зовёт всех присоединяться к веселью в большом репетиционном зале. – Там девчонки уже стол организовали, айда. – Да, я только Киру домой отправлю и сразу за вами, – кивает Мила. – А вы идите. Это, пожалуй, единственный, кроме дня рождения и Нового Года, праздник, который возглавляет Яков. Шумное застолье, традиционный первый тост за успешный сезон – и с официальной частью покончено. Можно расслабиться, позволить себе выпить чуть больше, чем обычно, и оставить мотоцикл до утра в гараже для реквизита. Отабек безуспешно ищет взглядом Юру, но Плисецкий словно сквозь землю проваливается сразу после завершения представления. Он не любитель подобных сборищ, Отабек помнит об этом, но всё же хочется, чтобы сейчас он был здесь. Это ведь и его праздник тоже.***
Время уже перевалило за полночь, и не спит он только потому, что натыкается на обзор новой модели профессиональных наушников и увлекается обсуждением. Эйфория понемногу откатывает после принятия душа, хотя в голове ещё шумит, и обрывки их шоу мелькают перед глазами. Всё прошло настолько грандиозно, что не верится до сих пор. Отабек любит это ощущение. Но он оставляет своих коллег и друзей, решивших продолжить отмечать успех в другом, более шумном месте, и едет домой. Предпочтя тихий отдых, потому что расслабляться рано. Снижать планку ни в коем случае нельзя, публика этого не простит. Он уже готовится ко сну и никак не ожидает того, что его мобильный зазвонит. Номер неизвестный, и лёгкое беспокойство ощущается неявно. Надеется, что это не кто-то с работы, кого надо вызволить из неприятностей. Он уже настолько расслаблен, что выдвигаться куда-либо совершенно не хочется. Мазнув по экрану и сдвигая зеленую кнопку, прижимает телефон к уху. – Алтын, – с придыханием произносит голос на том конце, и Отабек не стопроцентно уверен, что узнаёт его обладателя. Хотя столько раз слышал различные его интонации. Но это точно Юра. И голос его звучит почему-то подавленно и дрожит. – Юра? – отвечает Отабек и садится на кровати. Сонливость испаряется. – Как дела? – буднично спрашивает тот, а Отабек слышит, как втягивает он воздух ртом после. – Всё нормально. А у тебя? – Отабеку кажется, что Юра не стал бы звонить просто так. Он так и не успевает ему сказать, что его номер поразил его, заставляя забыть, как дышать, пока прожекторы выхватывали его фигуру под куполом. А ещё ему кажется, что с Юрой происходит что-то странное. – Классное было шоу, да? – надорванным голосом продолжает тот шелестеть в его ухо. – Да, Юра, ты был великолепен. Я не мог оторвать глаз. Юра беззвучно смеётся, и это почти похоже на плач, он всхлипывает и долго выдыхает. – Ты тоже, я смотрел на вас… – голос звучит так, будто произносит совсем не то, что нужно. – Это было так страшно. – Это всегда страшно, – говорит Отабек, глядя перед собой. – Но по вам даже не скажешь этого. – Мы научились подавлять в себе страх, животные это чувствуют. Они не дадут подойти, если будут чувствовать своё превосходство. Отабек прижимает телефон к уху, ожидая каких-либо действий со стороны парня на том конце линии. Явно слышно, как Юра сглатывает слюну, а ещё Отабек почти отчётливо видит, как Юра дышит раскрытым ртом, слышит каждый звук, словно тот прижимает микрофон к губам. – Расскажи мне что-нибудь ещё, – голос такой просящий и нуждающийся. Но сама ситуация настолько дикая, и это настораживает. Он чувствует, что происходит что-то ненормальное. – Юра, у тебя что-то случилось? Ты где? Давай я тебя заберу? – спрашивает Отабек, слушая учащающиеся вздохи на том конце провода. – Нет, я… – после паузы голос звучит надломлено. – Просто... просто поговори со мной. Пожалуйста. – Голос снижается до шёпота, и Отабек теряется. Он не знает, что думать, и инстинктивно понижает голос, вдруг обнаруживая некую интимность в их разговоре. – О чём? – Я не знаю, о чём-нибудь, пожалуйста. Отабек, – от того, как Юра произносит его имя, в животе что-то сладко скручивается и никак не может улечься. – Юра, у тебя такой голос. У тебя точно всё нормально? – Теперь да, – отвечает Юра, длинно выдыхая последнее слово. – Скажи что-нибудь. – Все наши уехали куда-то, – как можно спокойнее произносит Отабек первое, что приходит в голову. – Почему ты не поехал с ними? – слышит он сбивчивый шёпот. – А ты? Почему ты ушёл? Не остался с нами. Юра издаёт смешок. – Ты знаешь, почему, – почти нежно шепчет он. Кажется, ему всё труднее разговаривать. Отабек хочет помочь, но не знает чем. – Не молчи, Бек, пожалуйста. – Ладно, я, кхм... – он прочищает горло, – завтра, я уверен, половина не придёт на репы, Яков будет лютовать. А днём выступление... – Не надо о Якове, о чём-нибудь другом, пожалуйста, – перебивает Юра на одном выдохе, завершая фразу судорожным всхлипом. – Я смотрел на твоё выступление и очень боялся, всё думал, как ты умудряешься не сорваться оттуда, – произносит Отабек, не особо задумываясь над смыслом и тем, какую реакцию от своих слов он ожидает услышать. – Продолжай, – тихо выпрашивает Юра, и Отабек слышит возню и звук скрипнувшей кровати на том конце. Он хочет спросить, чем он там занимается, хотя догадки уже выстраиваются в его голове. Там Юра удобнее укладывается на своей кровати. Возможно, так и не раздевшись до конца. В полной темноте. И Отабек хочет встать и тоже выключить свет, раздеться полностью. Но отвлекаться на это не хочется абсолютно. Пока Юра здесь, с ним, и просит говорить о чём угодно. Кроме Якова. – Юр, ты хочешь поговорить о чём-то конкретном? – мягко спрашивает он, представляя, как кровь приливает к щекам парня, касаясь висков. Как он прикрывает ресницы, и Отабек почти слышит, как Юра облизывает губы. Потом сглатывает. – Скажи мне что-нибудь приятное, – шепчет тот умоляюще, – про меня. – У тебя очень красивые глаза, Юра, – не задумываясь, шепчет Отабек в ответ, а потом слышит резкий вдох, и после – оглушающую тишину, больше не наполненную сдерживаемыми вздохами. Ещё с минуту он смотрит в пустоту, не дыша и ничего не понимая. А на том конце линии Юра лежит на неразобранной постели, полураздетый. Телефон откинут куда-то в ноги, рука в трусах держит ещё пульсирующий член, а в кулаке остывает собственная сперма. О том, как он будет объяснять всё это Отабеку, он подумает завтра. Это не может быть хуже, чем понимающий взгляд Милы, когда он просил у неё номер Алтына. Слишком понимающий, чтобы истолковать его неверно. Но теперь уже пофиг на то, что она там знает или о чём догадывается.
