Vivat, Цирк!

      Отабек ни о чём не спрашивает. Это настораживает, и в то же время Юра испытывает такое облегчение от того, что он покупается на наспех выдуманное объяснение, что во всём повинны алкоголь и переизбыток эмоций от первого представления сезона. А может, у него просто мысли чем-то другим заняты. Что за человек такой – по лицу ни за что не поймёшь, о чём думает. Сухо кивает ему, мельком оглядывая Юру. Того ошпаривает этим взглядом. Ему немного стыдно за ночной звонок, когда лежал с телефоном у уха, набрав выведанный номер Отабека. Со сдёрнутыми до колен джинсами и с членом в кулаке, слушал его голос и плавился. Прижимал нагревшийся корпус к щеке, динамиком плотнее к уху, едва не облизывая его. И слушал, дурел от интонаций, трясясь от возбуждения. Он и понятия не имел, какой властью обладает голос Отабека не только над тиграми, но и над Юрой. И от томного шёпота в трубке, от комплимента глазам Юру выщёлкивает вернее, чем от самого горячего порно.       Он даже не пытается гадать, искренне ли Отабек говорил. Всё равно. Вчера день был слишком насыщен событиями, и Юра не знает, радоваться ли ему, что из-за болезни швеи он неожиданно принял предложение Отабека о дружбе. Потому что хочется гораздо большего, чем какие-нибудь дружеские посиделки или даже поездки на мотоцикле. Выходные – самая горячая пора. Три представления в день выматывают всех, и к вечеру уже не до мыслей о шикарной заднице Алтына, обтянутой узкими штанами и не до фантазий об обжигающих поцелуях его хлыста на беззащитной коже. Хочется доползти до неудобного диванчика в гримёрке или до своей пустой квартиры и лежать не шевелясь, не тревожа натруженные руки. Нужна ещё пара дней активных выступлений, чтобы снова привыкнуть к нагрузкам. В воскресенье вечером он настолько уставший, что едва переставляет ноги и с тоской думает, не стоит ли вызвать такси, чтобы не болтаться в таком состоянии в метро. – Юра! – за спиной слышатся быстрые шаги, и его нагоняет Отабек. – Ты домой? – Ага, – Юра любуется им. Кожанка, стильные тяжёлые ботинки, потёртые джинсы и аккуратно собранный хвост превращают его из привычного повседневного Отабека в практически неузнаваемого безумно сексуального байкера, а то даже и кочевника из этих их степей. И что, что конь железный, не в нём дело. – Тебе в какую сторону? Могу подвезти, докуда скажешь.       Юра сомневается. Ему хочется, очень хочется вновь ехать по Москве, крепко прижимаясь к широкой спине Отабека, безнаказанно обнимая его за талию, слушать шум ветра и низкий рокот двигателя. И в то же время это опасно… В прошлый раз Отабек не выдержал и попросил его прекратить ёрзать. Но если бы он продолжил прижиматься, то Отабек, наверняка, почувствовал бы его эрекцию. Всему виной адреналиновая буря в крови от скорости и опасности. И близость Отабека, такого спокойного и уверенного даже в седле. Ну реально кочевник, дикий и отчаянно смелый. – Давай, – наконец решается он, подавляя широкий зевок. Юра так устал, что едва ли сможет по дороге думать хоть о чём-то, кроме того, чтобы не разжать руки и не свалиться с мотоцикла на полном ходу.       Вечерний воздух уже по-осеннему холодный, и Юра жмётся крепче к тёплой спине. Они, наверное, странная парочка: Юра хоть и тоньше, но превосходит Отабека ростом и не знает, куда деть ноги. Но ни в пятницу, ни сегодня это не имеет значения. Они едут навстречу ночным городским огням, и Юра чувствует себя на своём месте. Пусть Отабек видит в нём только друга, но, пока можно вот так обнимать его, Юра доволен. Отабек довозит до самого дома, пугая кошаков у подъезда и тусящую на детской площадке компанию местных алкашей рокотом мотора. Юра стягивает с головы шлем и мнётся. – Тебе самому-то куда? Недалеко живёшь?       Отабек усмехается и отвечает, что живёт в совершенно другом районе. Выходит, не по дороге было – специально сюда ради Юры припёрся. – Может, тогда хоть кофе? Времени пиздец, убьёшься ещё по дороге, а меня потом Яков распнёт публично. И два пнёт тоже, – он невесело смеётся своей шутке. Отабек прячет за ладонью в перчатке без пальцев широкий зевок. – Лучше крепкий чай. – Да хоть кумыс, если взбодрит. Или какую бурду вы там у себя в Казахстане пьёте. Только я предупреждаю, у меня адский срач и невоспитанный кот.       Отабек усмехается, и Юра смущается. Нашёл, кого Пётей пугать. И зря пугал. Потому что, стоит Отабеку усесться на стул в кухне, как меховой предатель тут же устраивается у него на коленях, лижет подставленную руку и урчит, как маленький мотор. – Эт чё, бля? Животный магнетизм что ли? – Юра медитирует над закипающим чайником и бросает уничтожающие взгляды на кота. – Он даже ко мне приходит через раз. – Он хороший кот, – смуглые пальцы проходятся ласковым почёсыванием меж ушей, и кухня наполняется новыми раскатами довольного кошачьего урчания. – Хороший умный мальчик.       Юра титаническим усилием сдерживает непреодолимое желание согнать Пётю с его колен и занять его место. Чтобы Отабек гладил его по волосам и называл хорошим мальчиком. Дожился. Ревнует к коту. В порыве раздражения слишком резко ставит полную кружку на стол и расплёскивает чай. Зато от резкого звука Пётя настораживается и уже не выглядит таким довольным. Предатель, как он есть. – У тебя в детстве, небось, кошек было полно? – он вытирает пролитый чай и садится рядом, прихлёбывая из собственной кружки. – Нет. У матери аллергия, мне не разрешали. – И ты подошёл к решению проблемы творчески? – фыркает Юра. – Да, можно и так сказать, – он прекращает наглаживать кота и греет руки о горячие керамические бока кружки.       Разговор не клеится, чай пьют в уютной тишине. Юре жутко хочется в душ и спать, благо завтра можно позволить себе поваляться в постели: даже тренировок у Лилии нет. Но держится и понимает, что ему не хочется отпускать Отабека в ночь. Он уезжает конечно – нет ни единой причины заставить его остаться. Крошечная кухня разом пустеет без него. И даже Пётя выглядит расстроенным тем, что Отабек уехал. Юра подхватывает недовольно вякнувшего кота на руки и шепчет, уткнувшись носом в тёплую шерсть. – Я тоже не хочу, чтобы он уезжал, веришь?       Что бы Пётька ни думал по этому поводу, он точно не ответит. Юра вздыхает и плетётся в душ. Они с Отабеком увидятся только в среду, а он уже тоскует.       Оказывается, это так просто – дружить с немногословным Алтыном. Пусть он не блещет красноречием, но у него обнаруживается куча интересных увлечений, друзей и историй. Он возит Юру до дома, соглашается пойти с ним в бар, в качестве уплаты долга за спасение в день премьерного представления. Но выбирает место сам – крошечный бар принадлежит кому-то из его весьма многочисленных, как оказалось, приятелей вне цирка. Секрет открывается быстро – в одну из пятниц, когда представление всего одно, Юра хочет вытянуть его посидеть куда-нибудь, но Отабек извиняется и говорит, что у него поздно вечером ещё работа. И рассказывает, что подрабатывает в нескольких клубах ди-джеем. Отсюда и все эти приятели. Музыканты, ди-джеи, байкеры, их собственные каскадёры, во главе с Поповичем. Юра разок соглашается посидеть с ними в будний день после репетиций. И с удивлением обнаруживает, что разговоры у них сплошь о технике, вместо пива – огромные кружки с чаем, а ещё Гошан умеет играть на гитаре и неплохо поёт. Только таких песен Юра отродясь не слышал. Но к концу вечера ловит себя на том, что ему нравится и он не прочь услышать их ещё разок. Не нравятся ему только взгляды, которыми Отабека награждает Эдди. Слишком уж эмоции, которые он в них замечает, напоминают Юре собственные. – И вы вот так всегда сидите? – Почти. Иногда с алкоголем, иногда нас больше собирается. А если хочешь послушать, как Гоша расходится на полную, то тебе стоит как-нибудь съездить со всеми на природу. Мы кое-что из его песен уже хором поём. Юра вздыхает. Он с самого училища терпеть не может все эти сборища.       А ещё теперь можно заходить в зверинец без опаски и не выгадывать время, когда Отабек выйдет в курилку. Короткое сообщение-вопрос и неизменный смайлик с пальцем вверх в ответ становятся неотъемлемой частью жизни. Ростислав и Мила хмыкают, в который раз завидев его на пороге зверинца, но молчат.       В один такой визит Юра застаёт дикую картину. Отабек лежит на полу, а на нём сверху вольготно расположились аж два молодых льва. Судя по весёлому виду Ростислава, стоящего неподалёку, никто никого убивать не собирается, но выглядит всё равно жутко. Они уже сейчас едва не больше Отабека. Но тот спокойно треплет их за ушами и морщится, когда они тянутся лизнуть лицо. – Аэээ… Отабек… – Юра? Только не подходи, хорошо?       Юра рассерженно фыркает. Ну он же не идиот и знает, что ему, в отличие от этих тигриных папаш, не позволено тискать львов, как котят, и вот так щекотать огромные подушечки лап. Едва ли не массаж им делает. – Я тебя в коридоре подожду. – Хорошо, я сейчас.       Он выходит порядком помятый, но невредимый. Улыбается одними уголками губ, и Юра вздыхает с облегчением. Он знает, что Отабек осторожен и не лезет на рожон. Но наблюдать за такой вознёй всё равно страшно. И он немного завидует Алексу и Кингу, что это их лапы массирует Отабек. – Отабек, – они стоят в курилке, и Юра посылает к чёрту всю свою нерешительность. – А ты кому-то ещё, кроме тигров, массаж делаешь? – М-м, нет, – он выдыхает дым и с интересом смотрит на Юру. – Разве что львам. – А людям? – собрав волю в кулак. – Не пробовал, - судя по наметившейся улыбке, Отабек понимает, к чему он ведёт. – А можешь попробовать со мной? У меня руки в начале сезона просто отваливаются. В прошлом году этот педрила помогал, спасибо ему большое. Я бы сам разминал, но неудобно, вот я и подумал, - он тушуется под пристальным взглядом Отабека. – Хорошо, я попробую, если хочешь. Но многого не жди.       Юре всё равно, лишь бы это помогло хоть немного унять ноющую боль в руках. Но он прячет довольную улыбку, чтобы Отабек не понял, что он преследует ещё и другую цель. И, когда через полчаса тот заходит к нему с бутылочкой масла, Юра хочет тупо пошутить про то, что ему, наверное, стоило раздеться, но проглатывает остроту и замирает в предвкушении. Отабек не торопится, согревает в ладонях масло, осторожно берёт его правую кисть, мягко массируя, распределяя тёплую скользкую субстанцию по коже. Гладит, массирует запястье, растирает ладонь, пальцы, грея кожу и пуская по руке тёплую волну мурашек. Отабек явно лукавил, когда сказал, что не умеет делать массаж. Потому что прикосновения сильных пальцев, продавливающих ноготь, движущихся круговыми движениями от подушечки пальца к основанию, разминающих каждый ноющий сустав, почти не причиняя боли, растирающих кожу во впадинках между косточками, отзываются дрожью во всём теле. В массаже нет ни капли эротизма, но он так осторожен, а смуглые пальцы такие чуткие и ласковые, что уже к тому моменту, как Отабек давит на ноготь среднего пальца, Юре становятся тесными в паху джинсы. Шов трётся о кожу, и он жалеет, что не изменил сегодня привычке игнорировать бельё. Ему кажется, что его выдаёт всё: слишком громкое и шумное дыхание, полыхающие щёки, то, как он ёрзает, пытаясь хоть немного ослабить давление на член. Хорошо хоть его стояк Отабек видеть не может – мешает столешница, – иначе Юра оказался бы в весьма щекотливой ситуации. Он и без того готов бежать без оглядки, особенно когда Отабек переворачивает его руку ладонью вверх и проходится чувствительными осторожными поглаживаниями по твёрдой сухой корочке мозолей, по тонкой кожице на местах подживших ранок. Юра и понятия не имел, что его руки такие чувствительные. Что после стольких лет непрерывных тренировок кожа не загрубела достаточно, чтобы массаж оставался только массажем. Или же причина только в том, что его делает Отабек? В сосредоточенном выражении его лица, в мягкости ладоней, узоре шрамов на смуглой коже рук, маячащем перед самыми Юриными глазами, ровном дыхании, согревающем руку в районе локтя. Отабек слишком близко и настолько недосягаем, что это сводит с ума. Время тянется, словно резина, слишком медленно. Отабек осторожно гладит кожу вокруг свежей ранки на ладони и хмурится. Юра чувствует себя провинившимся школьником под его тяжёлым взглядом. Да, он снова и снова отрывает лоскуты кожи, не слушая ни ругани, ни уговоров, тянет зубами, пока не выступает из-под полоски кожи крохотная капля крови. Ему не больно, даже сейчас, когда Отабек задевает неровный сухой край пальцами. Да что там – он едва сдерживает довольные стоны и готов умолять о продолжении, о том, чтобы Отабек так же обласкал не только руки, но всё его тело, словно охваченное огнём. Отабек, очевидно услышав очередной судорожный выдох, поднимает голову, и Юра машинально облизывает пересохшие губы, встречая его взгляд. – Не больно? – Нет, – шёпотом, голос не слушается. – Хорошо, – он улыбается, а Юра подавляет желание качнуться вперёд и поцеловать его. Отабек разрывает зрительный контакт и вновь сосредоточивается на массаже, мягко нажимая на какие-то странные точки на ладони, продавливая, не причиняя боли, но удивляя тем, как от каждого нажатия, словно сами собой, сгибаются пальцы. Это немного отрезвляет. Лишь до того момента, как он переплетает пальцы с Юриными и прижимает ладонь к ладони. Может, будь это кто-то другой – жест не казался бы таким интимным. Но это Отабек, и то, как он осторожно тянет кисть, согревая порозовевшую кожу теплом своей ладони, посылает по телу волну дрожи. Неужели он и впрямь ничего не замечает? Или так хорошо держит лицо? Массаж помогает расслабиться только натруженным рукам; к моменту, когда Отабек приступает ко второй кисти, Юру потряхивает от возбуждения. Он уже сейчас знает, что будет долго вспоминать чуткие смуглые пальцы, блестящие от масла, в своих фантазиях. Пальцы, которые на самом деле хочется вылизать в благодарность за то, что в руках утихает боль, они не ощущаются чужими и больше не тянет так сильно запястья. Если бы только он позволил. Узнав, какой целительной силой обладают руки Отабека, Юра может с уверенностью сказать, что ужасно завидует каждому тигру, которому позволено благодарить его за ласку и заботу без оглядки на приличия.

***

– Хороший мальчик, умный мальчик Мака, – голос Милы доносится из-за перегородки, которая закрывает обзор, но ничуть не приглушает звук. – Оп! Умница! Умница Маккачин! Не грусти, мой маленький. Наиграется твой папка в крутого постановщика и вернётся за тобой, а пока мы с тобой тоже будем учиться, чтобы его удивить.       Юра напрягается. Только один идиот мог назвать собаку в честь любимого кофе и только он мог оставить собаку на попечение Бабичевой без возражений с её стороны. Но что значат её слова про крутого постановщика? – Эй, Баба, ты о чём? – И тебе привет, Юрец, – Мила встаёт на ноги и треплет крупного королевского пуделя по лохматой голове. Ну точно Маккачин. Эту морду и ошейник невозможно не узнать. – Я много о чём говорю, что именно тебе интересно? – Про Виктора. Что там про постановки? – О, – она смущается, отряхивает с майки рыжие шерстинки и отпихивает любопытный нос, почти добравшийся до мешочка с лакомствами на поясе. – Ну… Витя сказал, что не собирается возвращаться в ближайшее время. Он пообещал этому Юри поставить ему номер. Поэтому пока останется в Штатах. – Номер, значит, – он чувствует, как закипает внутри злость. – Пообещал ему. Прекрасно. Надеюсь, эта свинья не рассчитывает, что он сдержит обещание, иначе его ожидает большой сюрприз.       Мила смотрит виновато и как-то сочувствующе. Нахер сочувствие. Юре хочется что-нибудь сломать или разбить, лишь бы дать выход ярости. Он вообще пришёл сюда только подождать Отабека, который заканчивал с кормёжкой своих котов. Будний день, на улице стоят последние тёплые дни, и сегодня даже Лилия отпустила пораньше, не придираясь к недотянутым носкам. Можно подумать, он в премьеры Большого или Немировича-Данченко метит, а не для циркового номера на кольце всё это учит. Но спорить с Лилией бесполезно. Они с Отабеком хотели посидеть где-нибудь вечером, и Юра радовался неожиданной свободе. А теперь даже жаль, что сегодня не нужно больше пахать у станка как проклятому. И на манеж одному путь заказан. – Юра, я всё, только переоденусь и поедем, – Отабек появляется как раз вовремя, чтобы разрушить гнетущее молчание, повисшее между ними. – Юр? – Пошли, – он хватает дрессировщика за запястье и тянет за собой. Совершенно всё равно, кто и что подумает, но он не хочет сейчас видеть ни жалости в глазах Милы, ни чёртова пса Никифорова. Он вообще никого не хочет видеть, даже Отабека, если уж начистоту. Хочется забыться, выбросить из головы горчащую на языке обиду. Ему предпочли какого-то жирного свина, только потому, что Витя на него запал. Что же получается – Юра ничего не стоит? Все его усилия, чтобы попасть в эту труппу, год тренировок до изнеможения, в стремлении довести каждый элемент до совершенства, всё это зря? Стоило какому-то узкоглазому поманить - и Никифоров полетел за океан, бросив его безо всяких сомнений. Юра ни на секунду не поверил в его слова, что он может всё сам. Это жалкая попытка приободрить, не дать почувствовать себя распоследним дерьмом. – Что-то произошло? – Юра испуганно вздрагивает. Он и забыл, что тащит за собой не сопротивляющегося Отабека. – Да. Мне из-за океана прислали привет и посыл, что японская свинина более достойна номера от Виктора Никифорова, чем Юрий Плисецкий. Ёбаный педрила… конечно, у этого Кацуки, наверняка, есть за что подержаться этому старому извращенцу. А он и не против. Отабек не отвечает, он молчит до самой гримёрки. И, если бы Юра не был так зол, он, наверное, смог бы по достоинству оценить мгновения, пока Отабек переодевается, повернувшись к нему спиной. Но бешенство застилает глаза кровавой пеленой, и Юре не до того. – Пахал, как проклятый, всё же делал, что он просил. И где хоть капля благодарности, бля? Хоть с ноготочек уважения я заслуживаю или нет?! – Ты заслуживаешь большего, – Отабек набрасывает на плечи куртку. – Поехали, проветримся немного. Думаю, тебе не повредит. Юра раздражённо отмахивается. Будь на месте Отабека кто-то другой он послал бы сразу. - Ай, хрен с тобой, поехали.       Иногда Юре кажется, что Отабек вообще не умеет улыбаться – только обозначать улыбку приподнятыми уголками губ. Но даже от этого намёка становится легче.       Он не спрашивает, куда они едут, ему, в сущности, всё равно. Мимо проносятся машины, прохожие, такой привычный городской пейзаж, и можно не думать ни о чём – просто наблюдать и слушать песню ветра. Но ему хочется не размеренной езды, а адреналина, и Юра, перекрикивая шум, просит Отабека газануть. Тот не отвечает, но стоит им выбраться за пределы плотной городской застройки, как Отабек стремительно разгоняется, так, что у Юры захватывает дух. Мотор ревёт, ему вторит ветер, Юра чувствует себя таким свободным, таким смелым, когда по венам течёт чистый адреналин. Он кричит от восторга, не сдерживаясь, и крепче хватается за Отабека, хотя хочется раскинуть руки и подставить их беснующемуся потоку воздуха. Что он, в самом деле, ведёт себя как брошенная баба? К чёрту Никифорова, его свинью и их номер. Пусть себе развлекаются, пока могут. Он им всем докажет, что он лучший. Он же обещал себе, что весь мир забудет, кто такой Виктор Никифоров, а значит, прочь сомнения.       Он не знает, как долго они мчатся так, обгоняя машины, следуя за заходящим солнцем. Но в какой-то момент Отабек начинает притормаживать, а после и вовсе останавливает мотоцикл на широкой обочине. Юра не может сдержать улыбки, когда снимает шлем. Ему спокойно, словно ветром действительно выдуло все тяжёлые мысли и ненужные сомнения в себе и своих силах. Отабек знал, что ему предложить, и это действует безотказно. Его всё ещё потряхивает от адреналина, и он никогда не думал, что езда на скорости за сотню может так успокаивать. – Спасибо тебе, – Отабек кивает в ответ, закуривая. Юра старается не пялиться на губы, обхватывающие фильтр и не думать о том, как хочется поцеловать Отабека. Хотя бы просто в благодарность за это умиротворение. За минуты яркого заката на обочине, чёрт знает где в области. За то, что он не теряет голову и помогает Юре не терять свою. Хотя именно с ним и хочется её потерять больше всего на свете. Но пока они молча курят и провожают взглядом заходящее солнце.       Дома Юра оказывается уже поздним вечером: в сгущающихся сумерках, скрадывающих пейзаж и полотно шоссе, Отабек не рискует гнать так же быстро. Он отказывается от чая и на прощание крепко стискивает Юрину ладонь в рукопожатии. – Ты лучше их всех. Помни об этом.       Юре кажется, что он не сможет уснуть, но, едва голова касается подушки, проваливается в мир ярких цветных снов, где Отабека можно целовать так жадно, где он с неистовой страстью трахает его прямо на мотоцикле, кусая и засасывая кожу на плечах и шее, тянет волосы, гнёт до боли и шепчет, шепчет, какой Юра горячий и тесный, как он хочет, чтобы Юра стонал для него громче. Он просыпается с именем Алтына на губах и доводит себя до разрядки в несколько коротких движений ладони. Ему совершенно определённо нужно развеяться. Без Отабека, в шумной толпе посетителей клуба. Завтра у него будет такая возможность.

***

      В этом клубе Отабеку бывать ещё не доводилось. Лишь слышать пару раз. Его хвалят за приличную выпивку, хорошую охрану и неплохую музыку – последнее особенно рекомендует один из коллег по диджейскому ремеслу. Он мог бы просто пойти в обычное место, расслабиться и отдаться атмосфере вседозволенности. Но настроение в выходной располагает не к бездумному траху, а к спокойному отдыху и, возможно, даже танцам. А с ними, может, придёт и настроение познакомиться с тем, кто сможет немного притупить острую потребность в Плисецком. Отабек думает, что если они начнут общаться, то станет проще. Он недооценивает Плисецкого. Стоит только узнать его немного ближе, понять, что за колючками и вечным протестом таится огромный неизведанный мир, созданный искренне влюблённым в своё дело человеком, как становится в десять раз сложнее. И тот звонок, когда Юра шумно дышит в трубку и просит просто поговорить с ним. И просьба о массаже, дерзкая, но почему-то кажется, что Юра отчаянно трусит, когда доверяет стёртые пальцы чужим рукам. Отабеку не нравится эта мысль. Он не хочет, чтобы его руки были чужими для Плисецкого. Тем не менее, тот всё же доверяется, и Отабек жадно ловит его участившееся шумное дыхание, ощущает подрагивание пальцев и видит, что Юра кусает губы и прикрывает глаза, словно сдерживает довольные стоны. Оказывается, эти руки, привычные к грубым ремням, к кольцу и трапеции, удивительно чувствительные. Хочется пересечь границу и посмотреть, что будет, если он прервёт массаж и начнёт вылизывать каждый палец. Как Юра будет краснеть и пытаться отнять ладонь. Но сдерживается, позволяя себе пофантазировать об этом позже, когда Плисецкого рядом уже нет.       А ещё он вспоминает те минуты на загородной трассе, свист ветра в ушах и прорывающиеся сквозь него восторженные крики Юры, ошалевшего от скорости. Ладони, стискивающие кожу куртки на его груди, его тепло, согревающее спину. И неожиданно открытую, умиротворённую улыбку, когда они остановились на обочине, чтобы перевести дух и покурить. Вообще-то он редко вот так гоняет, но Юра попросил прокатить с ветерком, и он не смог отказать. Плисецкому была нужна встряска после новостей о Никифорове, и Отабек рад, что помог ему избавиться от тяжёлых мыслей.       Но сейчас о Юре думать не хочется. Он затем сюда и приезжает, чтобы сменить обстановку и окунуться в мир незнакомых лиц. И ему это, к счастью, удаётся. Пара шотов, приятный трек от незнакомого парня за пультом – и его затягивает единый ритм танцпола. Приятно оказаться по другую сторону пульта хотя бы иногда. Следовать за музыкой, а не подчинять её, позволяя незнакомцам прикасаться, но не заходить так далеко, как им хочется. Он пришёл не за этим. И часа полтора, а может, и больше, всё идёт просто идеально. Он даже знакомится с симпатичным веселым парнем, с которым есть о чём поговорить. Они оседают у стойки, не спеша потягивая пиво и обсуждая музыку, порой привлекая в разговор и бармена. Отабек даже подумывает всё-таки предложить ему уединиться. Может, и не на один раз – новый знакомый привлекателен и даже интересно, так ли хорош его рот во всём остальном, как в разговорах. Но тут взгляд цепляется за яркий росчерк хвоста светлых волос чуть дальше у стойки. Отабек слабо усмехается своим мыслям. Насколько же он успел привыкнуть везде видеть Плисецкого, что он мерещится даже здесь. Но вся самоирония летит к чёрту, когда парень чуть поворачивает голову и сомнения развеиваются. Перед ним стоит Юра. И совершенно непохоже, что он испытывает дискомфорт от вида целующейся неподалёку парочки или вообще от осознания того, что находится в гей-клубе. Более того, он без стеснения флиртует с каким-то парнем. Ещё немного – и его определённо поведут в номер. Отабек не питает иллюзий о том, что там будет происходить. Это осознание не даёт двинуться с места, хотя больше всего хочется прямо сейчас вскочить с высокого стула и оттащить Юру от его ухажёра. Это он поставил тот засос, когда Никифоров ушёл? Или Юра, подобно многим, предпочитает секс на один раз? И как же искусно Юра притворялся, что его воротит от отношений Виктора и Сергея… Маленький лживый котёнок. Выдрать бы его так, чтобы не мог ни сидеть, ни подставлять свою соблазнительную задницу кому попало. Отабек зол. Настолько, что не отталкивает руки своего случайного любовника на этот вечер, когда тот недвусмысленно гладит его бедро. И поверх его головы встречается взглядом с Плисецким, вопросительно приподнимая бровь. В первый момент Юра, кажется, не понимает, кто перед ним. А потом во взгляде появляется паника. Он не видит, конечно, не видит, как чужая ладонь хозяйничает чуть ли не в ширинке у Отабека. Нервно дёргает уголком губ, что-то говорит своему спутнику и явно торопится отойти от стойки. Отабек наблюдает за ним до тех пор, пока Юра не растворяется в толпе. Глупо предполагать, что он вернётся. Но он совершенно точно задолжал ему объяснение. Хотя этот долг Отабеку едва ли когда-то вернут. Знать, что Плисецкий гей, и нравиться ему – разные вещи.

***

      Они не разговаривают о том, что случилось, делают вид, что ничего такого не было. И это, наверное, самое правильное сейчас. То, что происходит между ними: необъяснимое, ещё неоформленное, до дикости странное. Это сквозит в каждом разговоре, в каждой встрече взглядов. Юра не может объяснить причину своих поступков. Не может понять, Отабек ли немыслимым способом заставляет его совершать подобное, или он сам ведётся на Юру?       Юра предпочитает не думать об этом. Отвлекаться в начале сезона – дело неправильное. Пускать на самотёк тоже нельзя, но он надеется, что ситуация сама вскоре вырулит в какую-либо сторону. Однако его не покидает ощущение, что всё давно уже летит под откос со скоростью разогнавшегося поезда.       В том, что вечером в душевой кто-то есть, нет совершенно ничего особенного. Многие после тренировок или выступлений моются здесь, чтобы не везти домой запахи пота и зверинца. Юра бы и значения этому не придал, если бы в раздевалке не заметил знакомые жутко стильные тяжёлые ботинки. Круто, значит Отабек ещё на работе и можно будет после попросить его подбросить до дома. Это уже становится их ритуалом, и отказываться от поездки будет глупо, чтобы не накалять ситуацию между ними ещё сильнее. А ещё через неделю обещают похолодание, и тогда уже точно не покатаешься на байке, прижимаясь грудью к широкой тёплой спине друга. Друга, в джинсы которого, небрежно оставленные в раздевалке на скамейке, хочется уткнуться лицом, как конченому фетишисту.       Юра, быстро раздевшись и подхватив полотенце, окунается во влажное тепло душевой комнаты. Но не успевает даже рта раскрыть, услышав сквозь тихий шелест воды короткий стон. Окликать Отабека разом расхотелось. Звук доносится из дальней кабинки и совсем не похож на стон боли. В нём только удовольствие, томное, отзывающееся в теле первыми тёплыми искрами возбуждения. Он чувствует себя преступником, чёртовым вуайеристом, прекрасно понимая, чем сейчас занят Отабек, и отчаянно желая увидеть это своими глазами. Чтобы одинокие вечера скрашивать новыми фантазиями о невозможном. Юра старается ступать по холодному влажному кафелю неслышно, пока не подходит к нужной кабинке, и осторожно вытягивает шею, стараясь увидеть хоть что-то и остаться при этом незамеченным. Впрочем, за это он может и не переживать. Глаза Отабека, стоящего лицом к нему и опирающегося на перегородку, закрыты. И Юра может сколько угодно жадно облизывать взглядом чёткую линию челюсти, напряжённую шею, повторять путь струек воды, стекающих с широких плеч. Руки, подтянутый живот и грудь украшают шрамы самых причудливых форм, сеткой расчертившие смуглую кожу, выдавая в своём обладателе не раз столкнувшегося с недовольством больших хищных кошек человека. Но об этом Юра знает не понаслышке. А взгляд манят вовсе не шрамы, а неяркий металлический блеск на груди Отабека. Приглядевшись, Юра едва сдерживает стон.       У Отабека проколоты соски. Крохотные штанги отражают яркий электрический свет и буквально просятся, чтобы их попробовали на язык. Новый шумный выдох Отабека и участившиеся движения руки заставляют вздрогнуть и отвести взгляд от тёмных, твёрдых даже на вид сосков. Лишь для того, чтобы тут же намертво прикипеть взглядом к узкой дорожке волос, опускающейся от пупка вниз, а после и к члену, по которому движутся, лаская, сильные пальцы. И осознать, сквозь нарастающий в ушах шум крови, две вещи: член Отабека обрезан, и он украсил металлом не только соски.       В небольшой тёмной от прилившей крови головке соблазнительно блестят от воды и смазки шарики пирсинга. Ещё одна серёжка притаилась чуть ниже, в уздечке. Юра чувствует, как всё тело охватывает жар возбуждения, как кружится голова, и старается дышать пересохшим горлом как можно тише, опасаясь спугнуть видение. Собственный член стоит так, что почти больно. От одной мысли, как, наверняка, охуенно чувствовать в себе весь этот металл, который бы задевал нужные места глубоко внутри. От пришедшего понимания, что об Отабеке он не знает ровно ничего, и вся его напускная правильность и спокойствие – полнейшая херня, потому что скучные люди без фантазии не прокалывают соски и тем более не делают себе Принц Альберт. Он вообще настоящий или просто плод его больной извращённой фантазии, измученной чувством постоянной неудовлетворённости? Со своим низким голосом, повелительными интонациями, охуенным телом, а теперь ещё это… Господи блядский боже. Рот против воли наполняется слюной. Юра готов хоть сейчас опуститься перед ласкающим себя Отабеком на колени и отсосать ему. Почувствовать на языке вес его члена и металлический привкус пирсинга. Позволить грубо отыметь себя в рот, намотав тяжёлые от воды волосы на кулак. Так, чтобы слёзы текли ручьём, и челюсть ныла ещё пару дней. Потому что зрелище слишком фантастическое, чтобы найти в себе силы сдержаться. Но сдерживается и отступает, с сожалением теряя Отабека из виду, в свободную кабинку, где с остервенением грубовато двигает ладонью по собственному стволу. Кто знает, о ком сейчас думает Алтын? И как он отреагирует, если увидит, как Юра дрочит, глядя на него. Именно поэтому он бессильно кусает губы, сдерживая стоны в унисон с тихими вздохами из-за перегородки, утыкаясь полыхающим лбом в пластик, и не может не представлять, что происходит там. Как Отабек сильнее запрокидывает голову, как заостряются высокие скулы, движутся навстречу руке крепкие бёдра.       Юра жмурится до вспыхивающих кругов перед глазами и кусает себя за ладонь, кончая в кулак, когда слышит тихий стон. И за ним чудится очень невнятное, едва слышное имя. Его имя. Невозможно. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Впрочем, думать об этом некогда. Нельзя, чтобы Отабек понял, что Юра был здесь всё время. На трясущихся после ошеломительного оргазма ногах он неслышно шагает к двери и шумно хлопает ей. – Отабек, ты? – голос, вроде бы, не хриплый и не дрожит. И это хорошо. – Юра? – а вот Отабек хрипит, но тут же откашливается. – Не думал, что ты ещё здесь. – Ага.       Хорошо, что Отабек не выглядывает. Он проходит всё в ту же, хранящую следы его маленькой тайны, кабинку, и пускает воду, смывает с прозрачной перегородки сперму. – Репетировали с Микеле, не привык он ещё к моему весу, пришлось задержаться. Как ни в чём не бывало, сохраняя бодрость в голосе, сообщает он, старательно отгоняя мысли о том, чтобы во всём признаться и посмотреть на реакцию. Может, не всё потеряно, и он получит сегодня что-то большее, чем очередное свидание с собственной рукой? Но Юра так и не решается. Ни пока они моются, ни пока собираются домой. Стоит немалых усилий изобразить удивление при виде пирсинга. Отабек в ответ неопределённо пожимает плечами и говорит, что в своё время это стало его подростковым бунтом против родителей. А позже он уже не захотел снимать украшения. И как же хочется спросить, правда ли, что проколотые соски гораздо чувствительнее. А ещё хочется вылизать их, игриво потянуть зубами за серёжку и жадно следить за реакцией. Но, встретив спокойный взгляд, Юра понимает, что не сможет так просто решиться. Не с ним. Даже несмотря на их встречу в том чёртовом клубе.       Отабек, конечно, соглашается подвезти, а Юра всю дорогу подавляет в себе порыв опустить руки пониже, погладить внутреннюю поверхность бёдер, накрыть ладонью ширинку и, может, ощутить сквозь плотную ткань отклик ставшего ещё более желанным тела. А ведь кажется, что хотеть Отабека ещё сильнее просто невозможно. Сегодняшний вечер показывает Юре, что он вновь ошибся.

***

      Юра искренне считает, что Отабек не заметил его присутствия в душе. Это осознание приходит к нему ещё в раздевалке, когда Плисецкий старается отвести взгляд от его паха и совершенно ненатурально удивляется, когда Алтын без стеснения демонстрирует пирсинг в сосках. И в его взгляде такое отчаяние, такой голод, что Отабека в жар бросает. О случайной встрече в клубе они молчат. Юра на следующее утро выглядит немного нервным, но ничего не говорит. Что же, Отабек не настаивает. Если ему так проще, то он не будет давить и заставлять Юру объясняться. И только воспоминания об испорченном вечере и обиженном взгляде так и несостоявшегося любовника жгут затаённой злостью. И хочется, очень хочется припереть его к стене и выяснить всё раз и навсегда. Отабек не знает, куда тогда исчез Юра и запрещает себе об этом думать. Но его взгляды сейчас – это уже слишком. Знает Юра или нет, что играет с огнём? Едва ли. Иначе не дразнил бы, не испытывал удачу. Он готов показать Плисецкому всё, на что способно разрушительное, всепоглощающее пламя, смертоносной волной поднимающееся изнутри от одной только мысли о нём. Ему было бы легче, если бы он точно знал, что Юра не заинтересован в нём. Почти убеждает себя в этом, но сегодня, заметив сквозь ресницы движение и увидев целую бурю эмоций во взгляде Юры, то, как он начинает ласкать себя, наблюдая за ним, понимает, что эта шаткая уверенность рассыпается прахом. Плисецкий хочет его. Его взгляд обжигает похотью, он просто не может не слышать, как Отабек нарочно стонет его имя, кончая. Но упрямо делает вид, что ничего не происходит. И Отабек не может поручиться за то, как скоро у него иссякнет запас терпения, и он зажмёт Юру в первом попавшемся углу, чтобы не отпустить больше никогда.