Vivat, Цирк!

– Ах-хх-аа… – стон больше походит на хныканье, жалобное и жалкое, но иначе не выходит, когда всё тело будто объято огнём. За спиной слышится тихое звяканье, и в растянутый анус проникает ещё одно звено, щедро политое смазкой, вызывая новую сладкую судорогу удовольствия и усиливая ощущение заполненности. Его трясет от этих ощущений. От того, как подвижные твёрдые звенья цепи распирают изнутри, давят на простату, и невыносимо даже пошевелиться, потому что каждое, даже самое лёгкое, движение отдаётся настоящим взрывом удовольствия, не находящего выхода. Юра знает, что заслужил это. Что знак его вины сейчас – это не толстая цепь, которой Отабек звено за звеном заполняет его, а кольцо, плотно обхватывающее член и не позволяющее кончить. И от этого можно сойти с ума. От того, как быстро нагревающийся ребристый металл трётся о стенки, от того, как шумно дышит Отабек, от его пальцев, проталкивающих цепь всё глубже. Юра пытается подтянуть ногу поближе к животу, но оковы держат крепко, а на ягодицу опускается ощутимым шлепком ладонь. – Стой смирно.       Он прячет горящее лицо в сгибе локтя и едва слышно хнычет. Юра готов плакать, целовать его ноги и униженно молить о прощении за безобразную сцену ревности после дня рождения Ростислава, когда ему показалось, что Отабек слишком много времени уделял Сантьяго. Но Отабек, ещё пока ставил его на четвереньки на кровать и приковывал руки и ноги к спинкам, запретил ему говорить что-либо, кроме стоп-слова. Сказать его сейчас – значит прервать не только наказание, но и все те ощущения, от которых плывёт перед глазами и всё тело кажется слишком чувствительным, реагирует даже на тёплое дыхание, когда Отабек чуть наклоняется вперёд. Он должен выдержать. Ещё немного. Совсем чуть-чуть…       Тёплый короткий конец цепи касается болезненно возбуждённого члена, и Юра захлёбывается вдохом, замирая в предвкушении. Хоть чего-нибудь. Прикосновения, слова, даже удара. Но Отабек не делает ничего. Напротив, поднимается и отходит, оставляя его стоять так. Шуршит коробкой салфеток, что-то переставляет и сводит с ума неизвестностью. Юра хочет оглянуться и посмотреть, что он делает, но Отабек пресекает его порыв ещё в самом начале. – Стой, как стоял.       Этим властным интонациям невозможно противиться. От них горячо тяжелеет в паху, настолько, что уже почти больно.       Он не томит Юру слишком долго. Обходит кровать и садится перед ним на колени, подцепляет ошейник, заставляя смотреть на себя. Юра не знает, что Отабек видит в его лице. Но его самого завораживает тёмный голод во взгляде Отабека и удовлетворённая жёсткая ухмылка, играющая на его губах. – Какой послушный… мне нравится, когда ты такой, – Отабек гладит большим пальцем его нижнюю губу и чуть оттягивает вниз. – Открой ротик.       Юра не может не подчиниться, особенно когда перед самым лицом так аппетитно покачивается член Отабека. И едва подавляет рвотный рефлекс, когда Отабек вдруг резко хватает его за волосы и буквально насаживает ртом на член, до самого основания, так, что нос упирается в его живот и невозможно сделать хотя бы маленький глоток воздуха. Ненадолго. Отабек начинает двигаться, то снова перекрывая кислород, то позволяя дышать. Это даже минетом не назовёшь – он попросту трахает Юру в рот, безжалостно, быстро и глубоко. – Вот для чего твой рот подходит идеально, – Юра стонет, слыша эти слова, но выходит лишь невнятное мычание. – А не для того, чтобы я выслушивал от тебя упрёки. Сейчас тебе достаточно моего внимания?       Юра согласно мычит. Он знает, что виноват, но не может ничего с собой поделать. Ревность застилает глаза бешенством, и злые, несправедливые слова срываются, словно сами собой, когда он видит, как Отабек обнимает Санти. – Вот и молодец, – он делает ещё несколько резких толчков, тянет Юру к себе, так, что звенья в заднице приходят в движение, и Юра чувствует, как по щекам текут слёзы. От того, что не хватает воздуха, от обжигающей волны возбуждения, проходящей по всему телу. Он почти уверен, что с побагровевшего члена на простыни капает смазка, но не может этого видеть. Он весь – оголённый нерв, жаждущий освобождения, как никогда в жизни. Но Отабек ещё не закончил. Он, наконец, отпускает волосы, покидает безвольный рот с тихим влажным звуком. Водит головкой по губам, щекочет шариками пирсинга, но не даёт позволения приласкать себя. – Я вижу, тебе нравится… может, мне стоит сделать ещё один прокол, чтобы твоей заднице было достаточно металла в ней? – он чуть наклоняется вперёд и тянет за конец цепи, освобождая одно из звеньев. И отпускает, лишь подразнив. Гладит тонкую кожицу, проталкивает палец, легко, словно по маслу, растягивая натруженный сфинктер ещё больше, а Юра, не сдержавшись, тихо скулит. – Пожалуйста… – и громко вскрикивает от сильного шлепка по ягодице. – Я велел тебе молчать.       Он кивает, утыкаясь лбом в сильное бедро, жмурится и едва сдерживает рыдания. Ощущений слишком много, чтобы выдержать ещё больше, но он не хочет останавливать Отабека. Не сейчас. – Непослушный котёнок, – новый шлепок, Юра дёргается и рискует прокусить губу до крови, сдерживая крики. Отабек поднимается и вновь садится за его спиной. Ведёт пальцами по внутренней поверхности бёдер, и Юра всхлипывает от прикосновения к члену. Отабек дразнит и видит, как это на него действует. Тёплая ладонь обхватывает пульсирующую плоть, размазывает по стволу смазку и исчезает, а вместе с ней исчезает и давление на основание члена. Отабек снимает кольцо. Наигрался? Юра понимает, что это ещё не конец, когда он вновь берётся за цепь и тянет. Чуть резковато, почти больно от того, как ребристые звенья растягивают анус, выскальзывая из тела. Юру ломает и выкручивает от оглушительного удовольствия. Отабек не останавливается, то тянет цепь на себя, то вновь проталкивает в безвольное, сотрясающееся в беззвучных рыданиях тело. Больше нечему удержать его, и, когда звенья вновь трутся о ставшую болезненно чувствительной простату, его срывает в головокружительный оргазм, опустошающий, такой сильный, что Юре кажется, будто он на несколько секунд выпадает из реальности. И возвращается в неё с приходящим чувством пустоты в растянутой заднице, сменяющейся горячей головкой, распирающей, заполняющей. Отабек движется мощными короткими толчками, с силой сжимая пальцы на бёдрах, и всё заканчивается быстро, его тихим стоном и тёплой пульсацией члена. Отабек опускается сверху, Юра кожей чувствует, как быстро бьётся его сердце. Они лежат так несколько минут. Неудобно, но нет ни желания, ни сил даже просто перевернуться. И, лишь когда дыхание успокаивается, Отабек выскальзывает из него, гладит влажную от пота спину, целует выступающий позвонок на шее и тянется освободить его руки. Значит, можно больше не молчать. Возится с наручниками, с оковами на ногах, расстёгивает пряжку ошейника, и Юра вытягивается во весь рост на спине, совершенно обессиленный и чувствующий себя затраханным, как никогда. Отабек смотрит на него с ласковой усмешкой. – Ты в порядке? – Мне никогда не было так охуенно хорошо, – Юра подцепляет пальцами его ладонь и тянет к губам, целуя костяшки пальцев. Его ритуал после сессий. Отабеку нравится, он знает. Вот и сейчас он улыбается и не спешит отнять руку. – У Сантьяго родилась дочь. Если тебе всё ещё интересно, зачем я его обнял. Юра хрипло смеётся, чувствуя себя идиотом. Но стоило устроить Отабеку ту сцену, чтобы сейчас ощущать себя лёгким, словно пёрышко. – Я поздравлю его позже, можно?       Отабек смеётся в ответ. Юре кажется, что этот вечер у всех должен быть волшебным. И у Ростислава, такого счастливого в окружении семьи и друзей. И у Санти, чёрт с ним, ребёнок – это радостная весть, если он желанный. И у Криспино с Эмилем, которых они застали целующимися, когда выходили покурить. Похоже, у Некола, наконец, лопнуло терпение и он получил то, что давным-давно заслужил. ***       Три дня в гостях у дедушки по возвращении домой – это одновременно очень и много, и сущий пустяк. Юра рад, что дед сразу проникается симпатией к Отабеку. Пускай он не знает всей правды, но самое главное, что они находят общий язык. Ему хорошо рядом с ними обоими, они его дом, его семья, которой никогда не смогли стать мать и отец. Дедушка, растивший его с самых малых лет, и Отабек, который меньше, чем за полгода, смог стать едва ли не самым дорогим для него человеком после деда. Юра не знает и не хочет знать, навсегда это, или же со временем чувства поблекнут и уступят позиции вежливой привязанности, а то и холодности. Сейчас он сгорает в жарком огне, который горит в Отабеке, и ему до дрожи нравится это ощущение. Оно рождается из всех тех фантазий, смелых и сладостно порочных, которые они воплощают в жизнь вместе. Даже жаль, что Отабек не может поехать с ним в Штаты. С его присутствием было бы гораздо легче встретиться лицом к лицу с Никифоровым. Но Юра знает, что не вправе требовать от Отабека подчинять жизнь своим желаниям. А потому он полетит один и будет каждую секунду тосковать по теплу крепких рук и спокойному уверенному взгляду тёмных глаз. По уютным вечерам под пледом, хоть он и летит в тепло, по изматывающим сессиям, которые устраивает ему Отабек, доводя до состояния, когда стирается грань между реальностью и фантазией и Юра уже не может стонать, только хрипеть и благодарно целовать его руки после. Как на гастролях, после головокружительного во всех отношениях минета прямо на кольце. Или после наказания за ревность.       О своих чувствах хочется кричать. Коллегам, дедушке, всему миру. О том, насколько его всегда мало, как хочется украсть его у Гоши и его парней, у приятелей в клубах. И танцевать с ним не только в знакомых до последнего лица гей-клубах, где на них смотрят с плохо скрываемым удивлением и завистью. Юра каждый раз подавляет ребяческое желание показать в ответ каждому из таких наблюдателей оттопыренный средний палец. Отабек принадлежит ему, как сам Юра принадлежит Отабеку. И он уничтожит любого, кто посмеет встать между ними. Пускай их ежедневно разделяют будни, захватывая в водоворот репетиций, тренировок до седьмого пота, мелких проблем и неурядиц. И радостных событий, вроде премьеры номера Некола с освобождением из цепей, от которого становится реально не по себе, и все, кто стоят за кулисами, каждый раз переживают за добродушного иллюзиониста. Пускай на фестиваль он всё-таки летит один и Яков веско заявляет, что если Плисецкий не вернётся в оговоренное время, то может не возвращаться вовсе. Юра в ответ пренебрежительно фыркает. Фельцман может быть спокоен, он вернётся как только надерёт Никифорову и его свинке задницу. А там можно будет подумать и об участии в других фестивалях, поближе к дому и Отабеку.       Юра не может отказать себе в вольности обнять Отабека до хруста, когда они прощаются в аэропорту. Его не будет почти две недели, и он уже тоскует, хотя даже не разомкнул объятий. – Удачи тебе, – шепчет Отабек на ухо. Юра кивает, кусая губы. Он настроен решительно. Чего бы о себе ни возомнил Кацуки, ему придётся довольствоваться уделом второго номера, потому что победа будет за Юрой. *** – Мике… ой! – испуганный возглас сестры заставляет резко отшатнуться и попытаться встать, впрочем, безуспешно. Эмиль удерживает его, сильнее стискивая пальцы на заднице и безмятежно улыбается в ответ на возмущённый взгляд. Хорошо, конечно, что это Сара, а не Яков, к примеру, но меньше всего Микеле хочет, чтобы она видела его таким. Помятым, зацелованным, сидящим на коленях у Эмиля, наглаживающего его ягодицы. Хорошо, что она не видела, как он сам толкнул Некола в кресло и устроился сверху, прижимаясь так близко, что кожей чувствовал биение чужого сердца. А ещё внушительный стояк в его джинсах, который уже даже не смущает. Эмиль ясно даёт понять на следующее утро после празднования дня рождения Ростислава, что не позволит ему снова пойти на попятную. Ему удаётся, словно по волшебству, заставить Микеле хотеть каждого поцелуя, каждого мгновения уединения, пусть даже самого краткого. Эмиль не требует многого, не торопит, но делает всё, чтобы он сам желал продолжения. Ласки горячих ладоней на обнажённой коже, всего того, о чём Микеле шептал на ухо, прижимая его к стене в каком-нибудь тёмном закоулке в перерыве между репетициями. Заставляя забыть обо всём, даже о времени. И сегодня забыл. Совершенно забыл о репетиции, словно всё это не имеет значения. – Тебя все ждут, – Сара, судя по всему, наконец оправляется от первого шока и находит слова. – Простите, что… помешала. – Мне тоже пора, – Эмиль с явной неохотой отпускает его и помогает встать, поднимаясь сам.       Микеле не успевает увернуться от короткого поцелуя на прощание. Сара старательно прячет улыбку, но уголки губ подрагивают, выдавая её усилия. И, лишь когда за Эмилем закрывается дверь, она смотрит на него со злостью. – Вот, значит, куда ты пропадаешь постоянно в последнее время! Такие у тебя «дела»? – Сара, я… – И ты молчал! Не хотел признавать, что я оказалась права, а? Мики, это нечестно! – он страдальчески вздыхает, когда маленький кулачок толкает его в плечо. Она рассержена, но только тем, что он утаил отношения с Эмилем от неё. Но пока Микеле и сам не очень понимает, кто они друг другу. Для любовников слишком мало, а друзья не целуются так жадно, не хотят друг друга так сильно. Они замерли на грани, и Микеле знает, что решиться нужно ему. Потому что слова о том, как Эмиль его хочет, словно выжжены в сознании. И он хочет, но что-то пока ещё мешает нырнуть в омут с головой. Возможно, это здравый смысл. А может, обычная трусость. – Не знал, как сказать. – То есть и не собирался, да? – Сара качает головой. – Идём, пока Юра не разнёс там всё в ожидании.       Ей ещё нельзя на трапецию, но Сара всё равно ходит на репетиции. Говорит, что если их не контролировать, то они друг друга поубивают и лишат Якова последней надежды на возвращение в программу этого номера. После травмы Сары его сняли, расширив другие и вернув парный номер Плисецкого с Микеле. А ещё Яков рискнул утвердить в выступлении Эмиля трюк с освобождением из цепей. Он владеет им уже давно, но и без него было, чем пощекотать нервы в программе. Фельцман дал добро с большой неохотой, после долгих уговоров. Как и хищные животные, это смертельно опасно. Но из-за опасности номер и становится таким захватывающим. Никого уже не удивишь ни картами, ни распиленной пополам девушкой. А вот игры со смертью всегда в цене, будь то прыжки без страховки в колесе смерти, головокружительные трюки мотокаскадёров, джигитовка, дрессированные тигры или борьба с цепями под водой. Это щекочет зрителям нервы, запоминается и привлекает новых посетителей. Им нужен адреналин, кровь и острые ощущения. И немного магии, которую щедро дарят и воздушные гимнасты, и эквилибристы в призрачном сиянии разноцветных огней. И более всех – иллюзионисты.

***

      В день премьеры номера Микеле запрещает себе думать, что что-то может пойти не так. Эмиль успокаивал всех перед началом представления, что уже много раз повторял номер на репетициях, что он готов, что ассистенты обо всём предупреждены и знают, что делать, если номер пойдёт не по плану. И всё равно наблюдать, как Эмиль опускается в стеклянный резервуар, скованный цепями, резко контрастирующими со светлой кожей на груди и руках, волнительно. Даже чересчур. И сейчас он хочет прикоснуться, оказаться с Некола лицом к лицу, зная, что освободиться из стальных пут не так-то просто, особенно, когда руки держат и не позволяют этого сделать. Ему хочется хоть раз ощутить над Эмилем свою власть, а не сдаваться на его милость. Словно всё уже решено и ему предопределена роль ведомого. Нет, на это Микеле не согласен. Пускай его угораздило влюбиться без памяти в этого невозможного человека, который сейчас там, за стеклом и опустившимся шёлковым занавесом, борется с оковами, но это ещё не значит, что они будут играть по правилам Эмиля.       Он выглядит нереальным, выточенной из мрамора античной скульптурой в алом сиянии, и светлая гладкая кожа обласкана каплями воды, стекающей с волос. Некола улыбается, спускаясь по подставленной лестнице, и приветственно вскидывает руки навстречу неистовствующей толпе на трибунах. Его номер завершает первое отделение, и тяжёлые складки занавеса опускаются, надёжно скрывая от посторонних глаз оперативную работу ассистентов, всё то, что позволяет их выступлениям быть такими зрелищными. Микеле пытается делать вид, что вовсе не идёт следом за Эмилем в гримёрку. Тот на ходу набрасывает на плечи полотенце и зябко ёжится – в коридорах всегда гуляют сквозняки. Оглядывается через плечо и едва заметно ухмыляется, но делает вид, что ничего не происходит, и они просто идут в одну сторону. Благо все гримёрки рядом. Но, когда Микеле захлопывает за собой дверь, он оборачивается и улыбается открыто и светло, ероша полотенцем влажные потемневшие от воды волосы. Он выглядит непривычно, Микеле ни разу не доводилось видеть его обнажённым даже по пояс, а Эмиль ещё и торопится стянуть мокрые брюки, совершенно не стесняясь его присутствия. И, когда он выпрямляется, Микеле может оценить его наготу во всей красе. Скульптурную чёткость мышц, притягивающую взгляд довольно крупную родинку чуть ниже правого соска, старый рваный шрам на ноге. То, что у него не так уж много волос на ногах и груди, а в паху их нет вовсе. И ничего не мешает рассмотреть довольно крупный, даже сейчас, когда он не возбуждён, член. Микеле непроизвольно сглатывает, когда Эмиль неловко переступает с ноги на ногу и совершает, наверное, самую смелую глупость в своей жизни. Вслепую нашаривает за спиной замок и защёлкивает его. К чёрту. До общего выхода на поклон ещё много времени, которое можно потратить с большей пользой, чем болтовня или отрицание того факта, что сейчас он хочет Эмиля, как никогда. Пара шагов вперед – и вот он опускается на колени перед своим собственным античным полубогом, взирающим на него с изумлением. На секунду он чувствует глухое раздражение. Неужели он действительно производит впечатление нерешительного и ведомого человека? Тогда Эмиля ждёт сюрприз. Микеле зачарованно гладит его бедро и улыбается, услышав шумный выдох, когда осторожно обхватывает ствол. Пара движений ладони – и он чувствует, как наливается кровью и твердеет член. Он не имеет ни малейшего представления, как нравится Эмилю, и просто ласкает, как самого себя. Наклоняется, слизывая первую прозрачную каплю, и обхватывает головку губами, слабо посасывая. Эмиль сдавленно стонет и что-то бормочет сквозь зубы. Судя по тому, что Микеле не понимает ни слова, – на чешском. Он спросит позже. А пока он, шалея от пьянящей смелости, упивается этими шумными выдохами, короткими, словно сдерживаемыми, стонами и тем, как Эмиль цепляется за его плечи, будто робеет и не может решиться запустить пальцы в волосы. Это вовсе не вызывает отторжения. Ни ощущение горячей твёрдости на языке и губах, ни терпкий запах его возбуждения, ни то, что он перед ним на коленях. Потому что Эмиль сейчас принадлежит ему всецело. И каждое движение губ, каждая попытка принять член глубже, доставить удовольствие, такое, чтобы забыл даже своё имя, отзывается в его теле дрожью. Это заводит, разжигает пожар собственного возбуждения, и хочется прикоснуться к себе, приласкать изнывающий без внимания член, а лучше, чтобы это сделала не собственная рука. К счастью, Эмилю не нужно объяснять причину слабого стона, от которого Некола буквально встряхивает, он решительно отталкивает его и тянет за руку вверх, резко, так, что на секунду темнеет в глазах. Целует порывисто и грубо, вторгаясь языком в рот и едва ли не вылизывая его. А широкие горячие ладони решительно пробираются под тонкую ткань костюма, гладят ягодицы, тянут вниз и трико, и бельё под ним. И ведёт за собой к всегда казавшемуся широченным и неудобным креслу, помогая снять костюм полностью, хаотично целует, куда придётся, плечи, шею, губы, пускает по всему телу волну мурашек, расходящуюся от прикосновений ласковых рук. Эмиль опускается в кресло и тянет к себе на колени, как уже не раз бывало, но впервые между телами нет преграды одежды, впервые Эмиль обхватывает оба члена ладонью и ласкает, прикрывая глаза и кусая губы. Хочется больше, сильнее, коротко вскидывать бёдра навстречу ласке, ощущая, как Эмиль движется тоже. Невпопад, всё никак не находя единый ритм, целуясь и цепляясь друг за друга так жадно, словно через секунду мир взорвётся и они перестанут существовать, и нужно успеть ещё немного, ещё секунду насладиться той бурей эмоций, тем пожаром в крови, который плавит и обжигает, но без него он уже не может. Он утихает лишь тогда, когда тело на секунду словно застывает, скованное удовольствием, перехватывает дыхание, и на животе Эмиля остаются светлые капли семени. Он кончает немногим позже, и Микеле позволяет себе с необъяснимым наслаждением водить губами по напрягшейся шее, поцеловать ямку между ключиц и улыбнуться ему, когда синие глаза снова обретают осмысленное выражение. – Люблю тебя, – Микеле чувствует, что краснеет. Он может привыкнуть ко всему, кроме этих слов. В них заключено столько, что ему кажется, будто он не стоит и половины. А Эмиль даже ответа не ждёт. Ни пока они приводят себя в порядок, ни когда они выходят на поклон и прощание со зрителями. И только позже, уже после вечернего представления, когда смыт грим, оставлен в шкафу костюм, а в фойе стихает последнее эхо многоголосого гомона толпы, Некола приходит в гримёрку с кофе. Сара куда-то упорхнула, и второй раз за день они остаются только вдвоём. – Поедем ко мне, Мики? – Микеле застывает. Этого вопроса он рано или поздно ждал и боялся. До того, что произошло сегодня в гримёрке, он бы отказался, не раздумывая. Но сейчас всё иначе. – Поедем, – к щекам вновь предательски приливает кровь, и он прячет смущение за картонным стаканчиком. Он не хочет больше убегать.