Почти четыре. Неслучайное «снова».

С того момента, как Дима забрал свою дочь у Пелагеи, прошло всего девять часов. Или целых девять часов. Сути это, увы, не меняло. После пережитой ночи, достаточно раннего подъёма и очередного стресса, полученного сразу после их ухода, Поля предпочла вернуться обратно в постель и провести там остаток жизни, чтобы не видеть, не слышать и не чувствовать того, что так больно ныло в области грудной клетки. Спрятаться от мира в одеяле и подушках у неё получилось лишь до вечера, потому что вечером, как и планировалось изначально, к ней нагрянул с визитом бывший муж, полагая, что только он может подбодрить и поддержать её в этой непростой ситуации. И не то, чтобы для дружеских посиделок не было настроения, просто лишний раз мусолить эту тему ей совершенно не хотелось, особенно учитывая то, как вёл себя Ваня. Всем своим видом он как бы давал понять, что «А я же тебе говорил! Я же предупреждал, что так и будет, и что от твоего Билана ничего хорошего ждать не стоит». И от этого ей становилось только больнее, хотя, казалось, что больнее уже некуда. Она сама всё прекрасно понимала, но если бы сейчас кто-то перемотал время назад, на тот самый день, когда они случайно встретились, и спросил бы её, готова ли она повторить всё это вновь, она бы, не задумываясь, ответила, что готова. Она бы повторила. Возможно, в этом заключается жизненная несправедливость. Возможно, за каждый нью-йоркский закат нужно расплачиваться слезами и нервными клетками. Просто там карточки почему-то не принимают. Возможно, за каждым балийским утром стоит своя компенсация, о которой было написано в самом конце мелким шрифтом. Возможно, они просто что-то не учли, и так бывает. А может, это только в их случае каждые четыре года случается такая рокировка, такой банальный конец, такой больной исход. Почти летальный. Кто знает... Выпроводить Ваню домой у неё получилось только ближе к десяти часам, когда бутылка вина благополучно закончилась, и темы для разговоров вместе с ней; когда его поддержка перестала быть похожей на поддержку, и больше напоминала вечер ностальгии. Мол, а помнишь, как хорошо было нам вместе? А ей сейчас вот совсем не хотелось помнить, думать и даже вспоминать об этом. Разве когда раздираешь коленку об асфальт, тебе напоминают о том, как было классно, когда она была здорова и невредима? Разве это вообще кому-то нужно в тот момент? Тебе же просто больно, у тебя течёт кровь и слёзы одновременно, и тебе, чёрт возьми, наплевать на то, как было раньше. Тебе вообще всё равно на эти долбанные колени, потому что просто страшно; потому что в момент падения было так страшно, что, казалось, ничего уже не поможет. Всё остальное - эмоции, побочный эффект, разодранные колени. Не более. Захлопнув за ним дверь и в очередной раз встретившись со своим отражением в зеркале, она лишь глубоко вздохнула, понимая, что слова здесь излишни, а внешний вид максимально «неотразим». На очереди были бокалы, которые Поля предпочла самостоятельно сполоснуть в раковине, дабы не включать посудомоечную машину и не усложнять себе жизнь. В квартире по-прежнему было тихо, как в морге, но вряд ли с этим можно было что-то сделать до возвращения Таси, которая хоть как-то разбавляла эту атмосферу тоски своим присутствием. А потом раздался звонок в дверь, и у Поли не возникло сомнений - бывший муж непременно что-то забыл, что было очень в его стиле. Распахнув входную дверь, она едва не озвучила свой заранее заготовленный вопрос, потому что дар речи пропал как-то сам собой. - Ты что здесь делаешь? А что у тебя с лицом? Господи, это что, кровь? - ахнула блондинка, в ту же секунду втащив Билана в квартиру. - Всё нормально, Поль, - заверил он, держась за нос, откуда текла и кровь, и периодически потирая губу, что уже успела опухнуть за прошедшие пару минут, - Просто встретил в подъезде твоего мужа, мило побеседовали... - Что значит «побеседовали»? - на автомате уточнила она, в следующую секунду усадив его на пуфик в прихожей и быстро направившись в ванную, откуда через мгновение появилась с домашней аптечкой в руках. Едва заметно вздрагивая, она спешно выудила оттуда перекись водорода и пару ватных дисков, в считанные секунды аккуратно обрабатывая разбитую губу, а затем и нос, дабы хоть как-то остановить кровь. - Какого чёрта ты вообще к нему полез? - прошипела Пелагея, пытаясь делать всё максимально аккуратно. - Ну, ему тоже было, что сказать мне... Так что не я один здесь виноват, - отозвался мужчина, с трудом переваривая происходящее. - Давай лёд приложим? Так отёк быстрей спадёт, - предложила она, уже было ринувшись на кухню, но он её вовремя остановил, отрицательно замотав головой. - Всё в порядке, мне не больно, - заверил он, удерживая её за запястье, а затем усадив её к себе на колени, чему она не сильно, но поначалу сопротивлялась. Молча уткнувшись носом ему в шею, она тихо всхлипнула, наконец давая волю эмоциям, накопившимся за последние десять минут. - Ненавижу тебя, - поделилась Поля, всё с той же ненавистью сжимая ткань его футболки, - Ты даже не представляешь, как я испугалась, когда увидела тебя!.. - Что, такой страшный? - усмехнулся Дима, крепко обнимая её двумя руками и ощущая её слёзы на своей шее, - Ну, не реви, Польк... Ты чего? - У тебя разбита губа, нос и фингал под глазом... Действительно, чего это я реву? - недовольно ответила она, наконец оторвавшись от него. Аккуратно обхватив его лицо руками и с непередаваемой нежностью проведя большим пальцем по его щеке, она очень старалась не причинить ему боль, потому что когда-то однажды уже сделала это, и больнее вряд ли будет; потому что сегодня это больше по его части, ведь он её совсем не жалел последние две недели. Осторожно приблизившись к нему и накрыв его губы своими, блондинка прикрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатилась очередная слеза, коих было уже столько, что она давно сбилась со счёту. И это был самый больной поцелуй в их жизни... поцелуй с привкусом соли и железа из-за её слез и его кровоточившей губы. Поцелуй, от которого внутри всё оборвалось, а она с новой силой начала плакать, уже даже не контролируя этот процесс и не задаваясь вопросом, откуда в ней столько слёз. Беспрепятственно шаря руками под её майкой, он уже и не думал о том, что пришел поговорить и попрощаться. Прощальный секс - это тоже своего рода прощание. Охотно отвечая на его поцелуй и невольно прогибаясь в спине от его прикосновений, она меньше всего на свете в тот момент хотела думать о том, что завтра всё будет как прежде; что он уедет, а ей будет больно. Снова больно. Опять. В который раз. Господи, сколько можно?! Аптечка так и осталась покоиться на полке в прихожей, её телефон надрывался в попытке дозвониться до своей хозяйки, а бывший муж жаждал узнать, чем закончился визит Билана, всё ещё теша себя надеждой, что она его, разумеется, даже не пустила на порог. И казалось, что больнее, чем есть, уже действительно никогда не будет. Вот медведь её дочери, доставшийся Пелагее от его дочери, а той - от него самого. Вот все уровни боли, все пороги, пределы и несоответствия. Вот весь этот долбанный банальный конец, и хуже уже точно быть не может. - Зачем ты пришёл? - неохотно разрывая поцелуй, наконец, поинтересовалась она, как-то упустив этот момент за всё время, что они провели вместе, - Я же уже почти научилась жить дальше, а ты снова пришёл и всё испортил... - Пришёл поговорить и попрощаться, - честно признался Дима, обнимая её за плечи и повыше натягивая на них одеяло, потому что в спальне было довольно прохладно. - Попрощался? - горько усмехнулась девушка, буквально выжимая из себя равнодушие, которого в ней не было от слова «совсем». - Я тебя люблю, - прошептал он, прижимаясь губами к её виску. Он так долго думал, что скажет ей сегодня вечером. Он так много хотел бы ей сказать, но всё казалось таким ненужным и неуместным. Он ненавидел себя ровно, как и она его, за все эти десять кругов ада, по которым прошла за последние две недели и сегодняшнюю ночь в частности. Он с ужасом представлял, как будет жить без неё дальше, ведь если она уже «научилась», то он ещё даже не пытался. Он точно знал, что уже никого и никогда не полюбит так сильно, но тем не менее билеты на самолёт продолжали ждать своего часа. - Нет, - отрицательно мотнула головой она, будучи не согласна с его словами, - Когда любят, не бросают при первой же возможности и не сваливают в Америку... Я ведь тебе сразу сказала тогда, в мае, что пока не хочу никаких отношений, кроме дружеских. И ты боялся, что я снова сделаю тебе больно, тебе и Полине... А в итоге это ты меня сломал, а не я тебя. Это я вторую неделю загибаюсь тут от этой дебильной любви к тебе, которая мне изначально нахрен не сдалась. А тебя... тебя возмутило, что я не сказала ничего о болезни Алёны, и ты сразу попросил меня исчезнуть из вашей с Полиной жизни. Поэтому нет, Дим, ты меня не любишь и, видимо, никогда не любил... - Не говори ерунды, - возразил Билан, предприняв очередную попытку обнять её, отчего она окончательно отодвинулась на другую половину кровати, - Мне иногда кажется, что я, кроме тебя, вообще никого не любил в этой жизни. - Ну, вот видишь, - хмыкнула Поля, разведя руками, - А мне иногда кажется, что я поправилась на пару килограмм, а потом оказывается, что нет. - Поль, помимо нас с тобой, есть ещё Алёна, из-за которой я не могу и не хочу сейчас переезжать... - «Нас с тобой» уже две с половиной недели как нет, так что не надо никуда переезжать. - Хочешь, я прямо сейчас уйду и больше никогда не появлюсь в твоей жизни? - нервно сглотнув ком, подкативший к горлу, предложил он, внимательно посмотрев на неё. Пробежавшись глазами по его лицу и почувствовав, как немеют кончики пальцев, а дышать становится тяжелее, она уже было открыла рот, чтобы ответить, застыв в каком-то немом испуге одновременно с растерянностью, но он вдруг не дал ей этого сделать. - Не хочешь, - констатировал мужчина, а его вопрос, скорее, был риторическим. Неуверенно приблизившись к ней, он снова обнял её, прижав к себе, как можно крепче, и уткнувшись носом ей в макушку. - Полина сказала, что ты много плакала... - Поэтому она подарила мне медведя, - отозвалась она, забрав того самого плюшевого медведя с подушки, возле которой он лежал всё это время. - Кто? - недоуменно уставившись на неё, спросил он, - Гагарина? - Причём тут Гагарина? Я про твою Полину, - непонимающе проговорила Пелагея. - А причём здесь моя Полина, если я тебе про Гагарину говорил? Это она сказала мне, что ты все две недели ходила никакая и постоянно плакала, - пояснил Дима, теперь ожидая объяснений от неё. - Просто мы с Полей вчера ночью тоже порыдали, и она подарила мне медведя. Сказала, что мне он нужнее, - с нескрываемой горечью произнесла она, прикрыв глаза, чтобы не дать очередному потоку слёз выйти наружу, - Вот такой круговорот медведя в природе... - Может, так и должно быть? - уточнил он, задумчиво рассматривая медведя в её руках. Медведя, у которого по-прежнему не было имени, но который успел столько всего повидать. Медведь, который четыре года жил в Америке, а теперь снова вернулся на родину. - Он уже как член семьи. - Только непонятно, чьей семьи, - хмыкнула блондинка, поправляя у него уши и про себя подмечая, что за столько лет он уже заметно поистрепался. Остаток ночи они провели вместе, периодически находя новые темы для теперь уже незначительных конфликтов и поводы для обид, но большую часть они просто молчали. Молчали, явно не предполагая, что конец будет именно таким. И немым свидетелем этой картины был и оставался тот несчастный плюшевый медведь, что пережил и повидал уже столько драм за своё продолжительное существование. Поля заснула только совсем под утро, до последнего сопротивляясь и не желая спать, потому что времени оставалось очень мало. Но Димины уговоры и объятия творили чудеса, вынуждая её поддаваться. Всегда. И решив не делать ещё больнее по утру, когда им снова придётся прощаться: и ей придётся снова плакать, а ему - снова видеть её слезы, он ушёл, не дожидаясь официального наступления утра. Он ушёл, поцеловав её в висок на прощание, чего она, конечно же, не почувствовала. Ушёл, предварительно положив на соседнюю подушку плюшевого медведя. Ушёл с пометкой «сейчас нельзя иначе». Просто ушёл. И это факт. Самый тяжелый для неё. Да. И теперь оставался только один вопрос: нужно ли было всё это? И если нужно, то кому?..