house of cards

10.1

      Она совершенно не хочет домой.              Время близится к ночи. Стрелки часов вышагивают по кругу, переходя отметку «22.00». На район уже опустилась темнота, солнце едва освещает остатки светлого неба на горизонте, и вновь наступают ночные заморозки. Однако воздух совсем не жжёт лёгкие, ветра нет, только иней и холод, легко исправимый тёплой одеждой.              В районе стоят достаточно состоятельные дома обеспеченных семей. Красивые, ухоженные сады, у кого-то более традиционные постройки, у кого-то виднеются украшения дизайнов другого стиля. Но большинство построек богатые и непримечательные, минималистичные, как один из центральных.              По пустой дороге идёт девочка, мельком оглядываясь по сторонам. Она не торопится, идёт медленно, едва волоча ноги и пиная своими кроссовками камушки. Перед большими воротами центрального дома в традиционном стиле она останавливается, просто глядя на железные завитки забора. Она стоит так пару минут, прежде чем вздохнуть глубоко и устало, прикладными ключами открывая наружный замок ворот.              Двери в дом она открывает тихо, бросая самой себе шепотом «с возвращением». Она с опаской вслушивается в тишину дома, свет в прихожей не включает, на носочках идя в зал, где её ждало главное разочарование.              — Вернулась? Не прошло и года.              На роскошном диване, вышитом чёрными нитками, сидит мужчина. В его руках пустая стопка, а на столе стоит недопитая бутылка виски, опустошённая только наполовину. Мужчина подпирает голову рукой, даже не оборачиваясь на вернувшуюся со школы дочь.              — Почему так долго? Или ты думаешь, что дом уберёт себя сам? Посуду должен разгребать я?              — Я помою, — девочка разувается, поправляя свой галстук. Форма средней школы в следующем году сменится формой старшеклассницы, и ей позволят работать. Она ждёт этого только, чтобы заработать достаточно денег, чтобы уйти. Уйти из этого дома навсегда в любую комнатушку или общежитие. Всё лучше, чем делить дом с монстром.              Даже если когда-то монстр был для неё любимым отцом.              Хотя, а был ли он?              — Это всё, что ты хочешь мне сказать? — мужчина поворачивается в её сторону, пока она, замершая на месте, встала в середине зала, не решаясь сделать и шагу.              Её пробирает озноб каждый раз, когда она слышит этот тон. Заранее она понимает — вот оно, сейчас начнётся снова. Когда от голоса сжимаются все внутренности, а последняя надежда мирно прийти домой и уснуть гаснет окончательно где-то на дне диафрагмы.              Уже не больно и не страшно, но каждый раз ненавистно, как в первый. Почему она должна терпеть это? Ей пятнадцать, она заслужила гулять с подругами и веселиться. Как одна из лучших учениц заслужила похвалу и хорошие слова о своих стараниях. Сегодня у неё девяносто восемь баллов за тест по истории и высшая оценка на уроке музыки, но разве ему интересно? Всё, что он может, это злиться на немытую посуду. Хотя, когда она должна была её помыть, будучи весь день на учебе?              Кулаки сами сжимаются от несправедливости. Одноклассницы одна за другой хвастаются новыми серёжками, духами, хвастаются фотографиями из караоке, а что она? Думает, как сбежать отсюда быстрее и как оплатить свою учёбу в будущем.              Очень хочется поплакать, но слёз нет. А внутри что-то оседает, когда диван тихо скрипит — мужчина поднялся.              — Я спрашиваю, это всё, что ты должна мне сказать? — уточняет он с явным нажимом в голосе.              Глаза поднять боязно, а ведь прямо перед ней уже останавливаются две пары тапок. И она понимает — сейчас это начнется снова.              Ей снова придётся терпеть.              — Отвечай! — первый подзатыльник слабый, но такой обидный, аж губы дрожат. Она дёргается от удара и всё ещё смотрит в пол.              — Прошу прощения, — она шепчет.              За ворот формы её грубо хватает мужская рука, встряхивая резко и сильно. Инстинктивно она цепляется за запястье мужчины, опасаясь, что он снова начнёт душить воротником, подняв за шкирку, как котёнка.              — Что ты там пищишь? — сквозь зубы цедит он, сжимая ткань.              Она повторяет громче:              — Я прошу прощения.              — Бестолочь, — он выплёвывает это ей в лицо, отвешивая звонкую пощёчину. — Такая же бестолковая, как мать. Хочешь ещё что-то сказать?              Она хочет. Хочет сказать ему прямо в лицо, что такие люди не достойны жизни, не достойны вообще иметь детей. Он бьёт ещё раз, но она молчит, зная, что, если крикнет, прилетит больше. Сил терпеть совсем нет, так отчаянно хочется звать на помощь, но кто её тут услышит?              Вокруг всё говорит о том, какая хорошая семья живёт в этом ухоженном доме: семейные фото почти на каждой полке, где улыбаются родители и двое детей. Везде какие-то мелочи, кубки за соревнования и успехи в школе и музыке. Всё здесь вопит о счастье и уюте, когда в воздухе пахнет только болью и горечью. Их семья сгнила как ячейка общества, от неё остались одни фотографии и далёкие воспоминания, которые выбиты из памяти тяжёлой ладонью. Ей уже не хочется верить, не хочется чудес и не хочется никаких поблажек. Хочется одного.              Пусть этот кошмар остановится.              Её жизнь — кошмар. Один большой страшный сон, от которого она никак не проснётся. Мать сбежала в страхе, не выдержав побоев и унижений. Что такого он делал с ней в своём вшивом подвале, раз мать отчаялась до точки, когда решила бросить своих любимых детей и оставить их тому, кто буквально стал палачом для всей её жизни?              Теперь же на место своей матери встала дочь. Терпеть побои — её обязанность, пережить каждый новый день, не раздражая это чудовище, — удача такая редкая, но такая большая. Однако ей кажется, что всё лучше, чем если бы это подобие человека поднимало руку на её младшего брата снова.              Ей больше нестерпимо от очереди ударов, болит спина, болят плечи, жгутся щёки. И так сильно болит сердце, что подступают долгожданные слёзы. Вырваться удаётся, когда, замахнувшись слишком сильно, мужчина теряет равновесие, и хватка слабнет. Секунды хватает, девочка вырывается, отталкивает мужчину и бежит к двери, хватая куртку на ходу. Она выбегает за ворота под громкий крик, который слышит только она, ведь соседи глухи к любым звукам. Словно все нарочно игнорируют сам факт того, что каждый день в этом доме её называют малолетней шлюхой и безмозглой дурой.              Слёзы срываются с ресниц — сдерживать их не получается. Прямо перед домом небольшой двор, куда она медленно плетётся, всхлипывая. Время только десять двадцать, а спать отец ложится в двенадцать. Снова сидеть здесь и качаться на качелях, пока в окнах не погаснет свет.              Ей всегда было интересно, в чём она виновата. Все повторяют ей одно и то же: «это ты виновата». Она отрицает это, совершенно не понимая, чем провинилась. Чем нужно заслужить такую жизнь? Эти побои? Чем можно заслужить эти раны у неё внутри от каждого злого слова? Даже зная, что в этих словах нет ни доли правды, ей так обидно, так тяжело слышать изо дня в день упрёки и измывательства, впитывать эту едкую желчь в себя всю без остатка.              И за что она вынуждена это терпеть? Ей приходится терпеть, ведь что она может в свои пятнадцать лет? Ей нужно, как минимум, шестнадцать, чтобы возыметь хоть какое-то право на голос. Иначе кто из соседей поверит, что такой уважаемый человек, отец двоих детей, оказывается, больной псих? Однажды уже девочка пыталась просить помощи соседки, но та лишь рассказала всё отцу. После неделю в школе её не было «по болезни», а на самом деле просто отец избил её так сильно, что она не могла даже встать.              Верить людям нет смысла, верить полиции тоже — у него везде всё схвачено. Никто ей не поможет. Никому нельзя верить.              — Вот что? Что Хосок? Я уже сколько лет Хосок… не могу я ничего сделать! Сами потеряли, сами и ищите.              Она поднимает голову на звонкий голос совсем близко. По дороге вышагивает молодой парень со спортивной сумкой наперевес. Он явно старше, разговаривает по телефону и крутит на пальце ключи, подмышкой зажимая бутылку с соком и сэндвич из «Subway». Неосторожно дёрнув пальцем, он получает ключами в лоб, когда те соскальзывают и падают на асфальт. Он шипит, даже не имея свободных рук, чтобы потереть свой лоб, и, поднимая потерю, вдруг обращает на неё внимание.              — О-па, я тебе перезвоню, — он трубку кладёт и телефон в карман убирает, бодро шагая к качелям, где она качается. — А ты чего тут так поздно одна сидишь? Холодно же на улице, с ума сошла?              Плакать на людях неловко и глупо — она вытирает мокрые щёки, даже зная, что парень их уже заметил. На часах одиннадцать тридцать. Ещё полчаса.              — Мне нужно погулять тут до двенадцати, — просто говорит она.              — А где ты живёшь? Давай я провожу тебя, нельзя так поздно гулять совсем одной, — оживляется Хосок. Она слышала, что его так зовут.              Но нужно отказаться.              — Всё в порядке, я живу вот в этом доме, — она указывает на свой дом, улыбаясь слабо, но искренне. — Я жду, когда уснут мои родители, и в двенадцать пойду домой, не беспокойтесь.              — А-а-а, ссора с семьёй… — Хосок понимающе кивает, но не уходит, а садится на соседние качели. — Тогда я посижу тут с тобой до двенадцати. А то спать не смогу, зная, что оставил ученицу средней школы одну ночью сидеть.              Смешной он, этот Хосок, правда. Улыбается так лучисто в свете фонаря, выглядит таким добрым и светлым, будто вместо солнца сам завтра может на рассвете взойти на небо. Такие люди всегда живут в каких-то своих отдельных мирах.              И он такой же. Конечно, от присутствия незнакомца так близко ей было неспокойно. Люди обманчивы, лживы. Кто знает, что на уме у этого парня? Но он таким простым кажется. Лопочет всякую чушь о своей жизни, рассказывает, что танцор и к конкурсу готовится, а организаторы там совсем безответственные — флешку его потеряли. Она понимает, что он делает это, только чтобы заполнить тишину. Хосок знает, что она не будет говорить, поэтому сам говорит без остановки.              Хосок явно очень добрый человек. И, на самом деле, ей безумно приятно от того, что кто-то делает для неё подобное. Сидит на холоде в ожидании, когда свет в родительском доме погаснет. Ждёт, боясь, что ночью на улице с ней что-то может случиться. У неё внутри за годы бесконечного зла растекается патокой чувство заботы. Пускай ненадолго и от незнакомого человека, которого вряд ли она когда-либо ещё увидит в своей жизни.              — Ты, главное, не переживай, — говорит он, подёргивая цепь её качелей. — Ссоры с родителями у всех бывают, это в порядке вещей. Можешь поплакать при мне, если хочешь, я от этого отвлёк тебя. Плакать полезно. Когда плачешь, легче становится.              — Да, я знаю, — она кивает, слабо улыбаясь, больше с иронией. Потому что её конфликт с семьей вряд ли решится когда-нибудь. — Я поплачу дома, одной плакать спокойнее.              — А мне, наоборот, кажется, что плакать одному очень грустно, — задумчиво тянет Хосок, явно исходя из собственного опыта. — Сразу появляется ложное чувство, что ты никому не нужен. Будто один во всём мире.              Она цепляется за одно слово в его высказывании:              — Почему ложное?              — Потому что мы все кому-то нужны, — он говорит так, словно это самая простая вещь на планете, но сам смотрит куда-то вверх.              Хосок смотрит на небо и звезды, но выглядит так, словно сам является звездой. То, что он говорит, действительно просто, но за годы темноты она стала забывать, как это, когда перед тобой горит свет. Жизнь превратилась в терпение и «потом». Все свои чувства она «отложила на потом», чтобы перетерпеть зло рядом с собой и не поддаться ему. Ведь, по сути, у неё было столько шансов просто прикончить этого лживого урода, пока он пьяный без задних ног спит до обеда, или закрыть его самого в своём подвале, чтобы он помер там с голоду.              Но кто она сама после этого? Готова ли она стать монстром, чтобы уничтожить одного?              А что дальше? Она пойдёт уничтожать других?              Ей хватает того, что у неё есть гены этого чудовища, но она не хочет ему уподобиться. Она заставит его законно заплатить за свои грехи, чтобы он жил дальше и всю оставшуюся жизнь нёс своё наказание, пока она будет счастливой. Её счастье для такого человека, как её отец, это самое лучшее наказание.              — Может и так, — усмехается она, но Хосок принимает это на свой счёт.              — Ты не подумай, я не собираюсь учить тебя и всё такое, — оправдывается он, явно занервничав. — Просто напоминаю о хорошем, чтобы ты о нём не забывала.              — Я поняла, — первый смех срывается с её губ в надежде, что, может, эта встреча была нужна ей, чтобы продержаться ещё дольше. — И, к слову, свет погас. Мне пора домой, школа же завтра.              — Точно, школа, — Хосок говорит больше сам себе и встаёт с качелей, зачем-то отряхивая свои чистые штанины. — Ладно, пойдём. Я прослежу, чтобы ты зашла домой, и со спокойной душой пойду сам, у меня тоже завтра дел много.              И он напоследок протягивает ей свой сэндвич и сок. Сейчас думается ему, что ей нужнее. Любой знак внимания, когда тебе грустно, можно воспринять с теплотой и радостью, поэтому Хосок старается ей их оказать.              Она благодарит его за компанию и улыбается, заходя домой, едва приоткрывая ворота. Хосоку легче видеть её улыбку. На душе спокойно, он сам рад, наконец, пойти домой — устал сегодня, как чёрт. А ещё раз надо пересмотреть хореографию и последние недочёты подправить.              Он разворачивается, чтобы пойти дальше по дороге, как шарахается, пугаясь.              — Ох ты, Боже мой! — вырывается у него, а мальчик перед ним даже не шелохнулся, глядя на него нечитаемым взглядом. — Господи, как же ты напугал меня. Давно ты тут стоишь?              Прямо день полный детей. Только этот достаточно сильно младше — ему на вид лет семь или восемь. Он одет в одну только лёгкую курточку, на что сразу Хосок обращает внимание, хотя сам всё ещё за сердце держится. Все эти призраки в его жизни сделали его таким нервным — от любого шороха ему уже нехорошо.              — А ты почему так поздно на улице? Одну, вот, до дома довёл, теперь ещё и тебя поведу, видимо, — он присаживается на корточки, чтобы ребёнку проще было говорить. — Где твои родители? Ты далеко отсюда живёшь?              Мальчик молчит, опуская глаза в асфальт. Он просто стоит перед Хосоком, словно стесняется, но от него не идёт никакого смущения. Словно ребёнок не может вымолвить ни слова.              Хосок даже не уверен, что с ним делать, если тот, и правда, не скажет, где живёт. Идти с ним сейчас в полицию не самая лучшая идея. Он не знает, кто родители мальчика, а поход в участок может навлечь проблемы либо родителям, либо самому Хосоку — скажут ещё, что детей ворует. Однако и оставить мальчика в двенадцать ночи тут одного он тоже не может — со сном распрощается в переживаниях. Хосок растерян, чешет затылок и решает, что ничего плохого не будет, если до утра они с этим делом повременят.              — Точно, — его озаряет идея, даже ребенок на него обращает внимание. — Чимин же наверняка сможет посмотреть, где ты живёшь. И мы без шума отведём тебя домой, верно?              Хосок ощупывает тонкую курточку мальчика, понимая, что она осенняя. Как ещё он не продрог в ней до костей? Идти до дома осталось совсем немного, поэтому он снимает свой пуховик, чтобы надеть на ребенка, но тот чурается его одежды и рук, совсем не желая надевать предмет одежды.              — Брось, ты же замерзнешь так идти, — уговаривает Хосок, на корточках ползая за отшагивающим ребенком. — Я тебе обещаю, тут недалеко, я могу дойти и так.              Но тот не даётся, только отрицательно качая головой. Хосок вздыхает обречённо. Дети — это сложно, как бы сильно он их ни любил.              — Ладно, — соглашается Хосок, надевая курку обратно. — Хорошо-хорошо, я надену её сам. Но тогда мы с тобой сейчас очень быстро побежим домой, ладно? Договорились?              Он протягивает ему руку, на которую ребёнок смотрит как-то пусто. Но, бросая на ждущего Хосока ещё один нечитаемый взгляд, он берётся маленькой рукой за тёплую ладонь.              — Да у тебя руки леденющие! — ужасается Хосок и тут же начинает идти, подгоняя мальчика. — Давай, пойдём скорее домой. Завтра утром мой друг поможет найти твою семью, и мы вернём тебя маме и папе. Мой друг Чимин очень добрый, тебе он сразу понравится…              Хосок лопочет что-то о своём, быстрым шагом стремясь к дому и буквально волоча мальчика за собой, но тот молча идёт. Он оглядывается последний раз на ворота, возле которых они стояли ранее, прежде чем они заворачивают за угол, и красный забор окончательно скрывается из виду.       

10.2

      Утро для Чимина всегда сродни тёплому одеялу — он любит вставать рано. Чимин, вообще, жаворонок по натуре: ложится рано, встаёт рано, а если режим сбивается, он чувствует себя не в своей тарелке. Для него плохо спать ночью — это очень весомый аргумент, чтобы быть недовольным.              В основном, утро Чимину нравится из-за рассвета. Люди, в большинстве своём, безумно любят закаты, а Чимину же, напротив, больше по душе рассвет. Закат как символ конца, а рассвет — нового начала. Чимину не нравятся концы.              Время ровно девять утра. Он стоит перед входом в лавку, выдыхая клубы пара, и намеренно делает эти клубы больше — забавные у них формы. Чимину нравится играться с пространством время от времени, как, например, сейчас, когда он из белого воздуха делает дракона, держа энергетику под своим контролем. Иногда он может позволить себе такие невербальные мелочи просто для душевной радости.              Внутри Чимина щекотится предвкушение — сегодня случится долгожданное свидание. Долго же Чимин откладывал это дело, потому что искал способ хоть как-то скрыть их с Юнги связь. Ему хотелось, чтобы всё свидание он уделял время только хёну, а не оглядкам по сторонам и постоянному контролю ауры вокруг них в поисках какой-либо слежки.              И Чимин нашёл. Нашёл неожиданно и там, где совсем не ждал найти. Когда проводил ревизию у себя в магической лавке, дошёл до старых скандинавских амулетов. Он не перебирал их сотню лет. Ещё когда бабуля была жива, они вместе последний раз пересчитывали. И вот ему в руки попался ларец из молочного дерева, запечатанный рунами. Чимин открыл его ближе к вечеру, осторожно распаковывая заговорённые бабушкой руны, чтоб его самого не прибило обратной силой.              В ларце оказался навесной замок с маленьким медным ключиком. Это небесная медь скандинавов, Чимину этот сплав знаком. Много Богов делали свои самые долговечные амулеты из него, маскируя их ценность неприглядным металлом.              Перед Чимином было не что иное как замок Вар. Эта скандинавская богиня не так популярна среди современных реалий, про неё и в книгах написано совсем мало строк, но Чимину бабушка рассказывала истории о её доблести и честности, о её силе. Вар — богиня истины, она несла в себе много людских секретов и клятв, наказывая нарушивших клятву.              Этот замок был выкован ею в подарок невиновному мальчику, которого осудили по ошибке. Тот перебежал в другой город, однако все знали, что у беглеца на шее огромный шрам. Мальчик был честным в своих обещаниях, и каждая его клятва неслась до самого конца. Вар сжалилась над невинным ребёнком и подарила ему замок с ключом, который скрывает самую главную тайну у носящего. Так мальчик смог жить до самой смерти, проработав в кузнице, когда его шрам стал скрытым под замком.              Ключевое условие: никто из дышащих живых не должен видеть твой секрет. Тогда замок скроет истину.              Самая большая и главная тайна Чимина — это нить. Никто живой её не видел, потому замок Вар стал отличным решением. Нить будет скрыта от глаз каждого, даже от Божественного взора. Никто не сможет узнать их с Юнги тайны, пока маленький замок защёлкнут у Чимина на ключах.              Поэтому сейчас Чимин в своей белой дутой курточке и шапке с помпоном стоит, замотавшись в шарф, и ждёт, наслаждаясь приятным утром. Ему нравится мысль о том, что они с Юнги так долго будут одни, и их не прервёт какой-нибудь Хосок, врывающийся в комнату, чтобы сесть прямо между ними. Чимин уже планирует профилактическую беседу, чтобы хён в его отношения лез поменьше. Даже если Чимин знает, что Хосок не со зла, всё равно пора прервать эту череду цирковых представлений. Юнги-хён злиться начинает.              А вот и он. Чёрная иномарка выезжает из-за поворота и останавливается прямо перед лавкой. Чимин не может перестать улыбаться, как дурной стоит и заранее лыбится, видя Юнги-хёна, отстёгивающего ремень, но улыбка сама сползает с лица и сменяется беспокойством. Юнги весь помятый, сонный, даже если видно, что постарался выглядеть опрятно. Однако глаза его выдают с потрохами, как и мешки под ними — он еле ноги волочит.              — Ты выглядишь так, будто я только вытащил тебя из кровати. Девять слишком рано для тебя? — Чимин корит себя, ведь даже не подумал, назначая время, что жаворонок из них двоих тут только один. — Мы могли пойти и позже, тебе стоило сказать мне.              Небольшое расстройство растекается у Чимина внутри, он обеспокоен. Хён ведь ещё и за рулем, когда глаза слипаются. Одновременно с этим внутри бушует восторг, какой Юнги мягкий, оказывается, рано утром. В большой толстовке, взъерошенный в волосах, как воробушек. Чимину и жаль его, и обнять хочется.              — Нет, всё в порядке, — тут же оправдывается Юнги, явно сдерживая рвущийся зевок. — Просто из-за погоды я сегодня плохо спал. То снег, то дождь… долбаная осень.              Чимин хмурится, про себя ставя галочку. Снова хён плохо спал?              — Чай не помог?              — Нет, — устало вздыхает Юнги, но улыбается Чимину по мере своих сил. — В этот раз не помог. Я принял одно из тех успокоительных, что ты советовал, чтобы заснуть.              Ограничение со зрения снимается в ту же секунду, и Чимин оглядывает его ауру. Снова он видит то, что ему совсем не нравится, — Сахасрара у Юнги вновь неспокойная, пульсирующая, ослабляет все остальные потоки чакр. Такое ощущение, что у Юнги-хёна где-то в Сахасраре образовался тромб, который закрыл главный проток энергии к остальным энергетическим точкам.              Чимин хочет прощупать энергию. Совсем безобидным жестом он снимает варежку и прикладывает свою руку Юнги-хёну на лоб, а энергетика под его ладонью расслаивается. Стоит Чимину чуть двинуть ладонь, и куски энергии отшелушиваются, как вторая шкура у рептилии, и ошмётками растворяются в воздухе. Эта концентрация энергии нарушает весь баланс, внутренняя оболочка рвётся, а наружная не выдерживает такого давления. Чимину даже представить сложно, какие головные боли мучают Юнги-хёна с такой аурой. Эту реакцию, усилившуюся от погоды, срочно нужно успокоить, иначе последствия могут быть плачевные.              Юнги вдруг берёт его руку в свою, убирая от лба. Юнги улыбается ему мягко и смотрит с нескрываемой благодарностью за заботу:              — Всё в порядке, правда. Мне просто нужно выпить крепкий кофе, и я буду как новенький.              Чимин беспощадно краснеет, прячась в шарф, а старший только тихо смеётся и ведёт его к машине, усаживая. Он сразу включает печку и пристегивает Чимина сам, не позволив и коснуться ремня. Чимин даже дыхание задержал, чтобы так очевидно не дышать чужим одеколоном.              Держать Юнги-хёна за руку и при этом что-то говорить оказалось трудно. Юнги поймал ладонь Чимина, когда тот лез переключить радиостанцию, а после так и не выпустил, даже переключая коробку передач. Сам ведь Юнги-хён не очень разговорчивый, больше слушатель приятный. Должно быть, людям часто кажется, что Юнги в них не заинтересован, но Чимин знает на каком-то душевном уровне, что это не так.              Юнги слушает внимательно, это видно по мелочам, что меняются в ходе разговора: как дергаются уголки его губ, как он изнутри прикусывает щёку или глаза отводит в сторону. Чимин чувствует себя всё легче в машине, говоря и говоря без умолку, заполняя всё пространство повседневным обсуждением. Он жалуется, как сложно было одному принимать поставку с камнями недавно, ему пришлось вместе с грузчиком таскать коробки, а Чимин от физического труда уже успел отвыкнуть.              — В следующий раз позвони мне, я могу помочь, — говорит Юнги.              — Многим бы ты мне помог, хён? — Чимин смеётся, потому что отлично знает, что Юнги-хён точно такой же, как он сам. — Мы с тобой оба физкультурные ленивцы.              Юнги только глаза закатывает, вновь поднимая их сцепленные руки, чтобы переключить передачу:              — Ты снова делаешь это, — ворчит он.              — Что делаю?              — Ставишь под сомнение мою силу. Я куда мощнее, чем ты думаешь.              — Хён, так ты посмотрел, как выглядит рыба Бентальбелла?              — Кстати об этом! — тут же оживляется Юнги, поворачиваясь к Чимину на светофоре с явным возмущением в газах. — Так ты тогда завуалированно назвал меня тощим, я не понял? Тебя что-то не устраивает в моём теле?              Чимин закрывается своей ладонью, беззвучно смеясь, потому что сил никаких нет на этого хёна. Юнги бухтит сбоку, как он силён и могуч и гоняет стаи туч, а смешки Чимина его ещё больше подстегивают. Когда впервые Чимин с ним знакомился, думал, что этого человека сложно вывести, а тут вон оно как. Простая фраза, и он уже ворчит, как старый дед, только и слышно, что «бу-бу-бу». Аж передразнить хочется.              Но Чимин решает прервать этот поток, когда Юнги припарковал машину перед оранжереей.              — Ишь, ещё его телосложение моё не устраивает, — говорит Юнги, глуша мотор, и замечает Чимина, что лежит на кресле и смотрит на него с улыбкой до ушей. — Чего?              — Я только шучу над тобой, хён, — у Чимина аж щеки болят от радости. — Я обожаю тебя в любом виде. Не обижайся.              Юнги смотрит на него пару секунд, прежде чем наклониться к пассажирскому креслу и шапку Чимину прямо на глаза натянуть, бормоча «Выходи давай, подлиза».              Всё-таки смущённый Юнги-хён — это искусство, которое Чимину никогда не надоест.              — Что хоть за парк-то? — спрашивает Юнги, завидев большой стеклянный купол, что виднеется за стенами здания перед ними.              «Парк Бабочек» Чимину знаком ещё с детства. Однажды бабушка привела его сюда, когда Чимин чувствовал опустошение внутри себя и не мог понять, как с этим бороться. Она учила его мыслить так, чтобы заряжаться от окружающего мира энергией. Поэтому в мире так много вещей, которые Чимин любит. Бабушка учила его находить то, что он любит, и обращать на это внимание, чтобы питать себя положительной энергией. Она привела его в этот парк, чтобы показать что-то красивое и то, как это красивое может так же цвести у него в душе.              «— Мне так нравятся бабочки.              — Тогда находи в городе бабочек и вспоминай о том, как ходил сюда со мной. Тогда ты почувствуешь, как внутри тебя разливается энергия, которой ты себя наполнил от этой любви к бабочкам»              Она научила его любить многое вокруг себя, а это место, как первое, которому он придал значение, один большой эпицентр чиминовой любви.              Последнее время он тратит много сил и нервничает без конца и краю, потому хочется какого-то внутреннего покоя. Хочется зарядиться, чтобы перестать чувствовать неумолимую усталость каждый вечер.              — Тут внутри здания есть оранжерея со стеклянной крышей, и там под куполом большой сад с разными цветами и деревьями, — объясняет Чимин, пока они заходят в холл, снимая куртки. — А ещё там, разумеется, есть бабочки. Поэтому с детьми младше двенадцати туда не пускают. Даже согласие подпишем, что насекомых не будем бить, иначе штраф.              — Даже так, — кивает Юнги. — Кстати, а сколько штраф-то?              — Четыреста тысяч вон.              — Сколько?! — Юнги в ужасе поворачивается на него, но Чимин не шутит. — Ахренеть, четыреста тысяч за бабочку? Я лучше руки из карманов доставать вообще не буду.              — Ты и насекомых не любишь? — Чимин даже не скрывает огорченного тона, потому что уже достаточно сегодня понял, что это свидание словно сделали только для него.              — Не то, чтобы я не люблю, — Юнги оправдывается неловко, пытаясь Чимина успокоить. — Просто если неожиданно что-то вылетит мне в лицо, есть большая вероятность, что я это хлопну.              Чимин прыскает в кулак и забирает у него куртку, отдавая женщине в гардеробе. Чтобы Юнги не терялся, Чимин прихватывает его за чёрный рукав толстовки и ведёт за собой по длинным коридорам к входу в оранжерею. Там их встречает девушка, выдаёт им бланки с согласием, которые они быстро пописывают и заходят.              — Воу, — это всё, что Юнги может сказать.              Чимин его отлично в этом понимает. Когда он сам был тут впервые, тоже рот разевал на высоту оранжереи и просторы зелени и цветов. Оранжерея разделена по зонам: тропическая, субтропики и аридная. Поэтому таких огромных куполов тут три. На улице сегодня погода солнечная, небо чистое и голубое после ночного дождя.              Здесь даже запах цветочный и свежий — как раз пришли после поливки растений. Первая оранжерея— субтропики. Тут особенно свежо, приятно находиться, потому он тащит Юнги за собой, показывая растения и цветы. Надолго они затормозили около длинных оранжевых стрелиций, по которым ползали жуки-носороги. Тут Чимин и начал знакомить Юнги с флорой и фауной, которых он так чурается.              — Господи, как ты держишь его так спокойно, он тебе руку не оторвёт? — Юнги смотрит на гигантского жука в ладонях Чимина так, словно Чимин крокодила держит. — Не подноси его ко мне!              — Хён, Боже, ты пугаешь его куда больше, просто дай мне руку, — уговаривает Чимин, но тот непреклонно пятится назад, пока не врезается в ствол листовины. — Он не кусается, я тебе клянусь. Ему даже кусать тебя нечем.              — Чимин, не приближайся, по-хорошему прошу тебя! — эти угрозы звучат сомнительно, поэтому Чимин абсолютно спокойно подходит к хёну вплотную, беря его руку в свою.              Тот вырывается будь здоров, вцепляется Чимину в ладонь так сильно, будто сломает. Действительно, Чимин по глазам видит: боится он насекомых до жути, словно этот безобидный жук-носорог, и правда, сейчас откусит ему пол руки. Чимин ладонь с жуком проносит мимо зажмурившегося Юнги, сажая на папоротник насекомое.              — Хён, — зовёт Чимин, но тот замер статуей, Чимин пользуется возможностью и щёлкает его по носу свободной рукой, что тот от неожиданности подпрыгивает. — Я убрал его, хён, чего ты? Руку мне сломаешь.              — Чёрт, прости, — выдыхает он облегчённо и отпускает чиминову руку, выглядит каким-то немного подавленным. — Прости, правда.              — За что ты извиняешься-то хоть? — безукоризненно спрашивает Чимин.              — Ну, жуки, я… может, немного их боюсь.              — Пф, хён, ну, в самом деле, — Чимин немного смеётся про себя, чтобы не смутить Юнги ещё больше. — Тебе, правда, стоило сказать мне, мы бы пошли в другое место, где нет жуков, пауков или ещё чего-то, что тебя раздражает.              У Юнги глаза округляются.              — Тут есть пауки?              — Только тарантулы. Они террариумные и не кусаются.              — Где?              — В смысле?              — В какой оранжерее?              — Ну, — Чимин мнётся, на секунду бросая взгляд в сторону пальмового ствола в метре от них, где очень кстати проползает один членистоногий товарищ. — Как раз в этой, субтропической.              Наверное, то, что оборвалось у Юнги во взгляде, было последней надеждой.              Юнги судорожно вздыхает, некомфортно ему среди жуков, Чимин видит это и думает, что сделать, чтобы это исправить. Он привёл сюда Юнги, чтобы отдохнуть, чтобы расслабить, а тот только нервничает. На самом деле, вся эта фауна тут к людям приучена, все насекомые и пауки выращены в террариумах, никаких диких экземпляров нет. Здесь даже есть зал со змеями, которых можно подержать на ручках, — вот их Чимин боится немного.              Есть один план у Чимина, и, если быть честным, он ему нравится.              — Пойдём, лучше я тебе покажу кого-то, кто точно тебя не покусает.              — Я видел вывеску про змей, Чимин, даже не думай.              — Тьфу на тебя, не змеи это! — цыкает Чимин и вновь берёт его за руку, но в этот раз смелее.              Есть у него подозрение, что на Юнги физический контакт действует так же, как на самого Чимина, — успокаивает. Чимину рядом с Юнги постоянно кажется, что бояться в мире совсем нечего, хочется такое же чувство подарить хёну.              Мимо нежных цветов и деревьев Чимин ведёт Юнги к переходу во вторую оранжерею с тропиками. Там всё более красочное и пёстрое, отовсюду виднеются причудливые цветки и ветки. Даже Юнги засматривается и задаёт пару вопросов, а Чимин не ленится взять на себя роль экскурсовода и выкладывает всё, что знает.              Он вышагивает на шаг впереди, указывая на розовые орхидеи. Целый огромный пахнущий куст с ними, такими нежными, но замечает, что не слышит шагов позади себя.              — Чимин.              Оборачиваясь на шёпот, Чимин не сразу понимает, что не так. Юнги стоит столбом и, кажется, не дышит. Смотрит на Чимина во все глаза с безудержной паникой и мольбой.              — Хён, ты с пальмами, что ли, слиться решил? — недоумённо спрашивает Чимин, а тот одними губами шипит его имя снова.              — Чимин, — взглядом Юнги показывает в сторону. — Сними это, Чимин. Сними, пожалуйста.              Чимин за взглядом его следит и, замечая, в чём дело, взрывается смехом, присаживаясь от хохота на корточки. Юнги не идёт к природе — природа сама пойдёт к нему. Орхидейный богомол спокойным шагом ползёт по плечу Юнги, такой же розовый и приятный на вид, словно сама орхидея. Чем ближе цветочное насекомое подбирается к шее, тем сильнее бледнеет Юнги, глядя на Чимина побитым щенком.              Ничего смешнее Чимин в жизни не видел, поэтому сфотографировал перед тем, как спасти своего милого хёна от страшного и ужасного богомола.              Дальше по тропинке, чтобы не мучить больше Юнги жуками, Чимин утаскивает его сразу вглубь, к особенно пышным цветочным зарослям.              Бабочки.              Тут они просто повсюду и такие дружелюбные, сами садятся на руки, летают вокруг и ползают. Чимин привёл хёна к тем, которых сам любит больше всего, — Голубой Морфо. Они летают вокруг, сверкая лазурными крыльями, словно кусочки с неба, оборвавшиеся на Землю. Так давно Чимин тут не был, что уже и забыл, как это здорово — находиться в окружении природы.              Природа любит его так же сильно, как он её. Чимину нравится аура, которую он здесь ловит, нравится тёплая и нежная энергетика, что течёт здесь. Он обладатель чистой энергии, поэтому природа тянется к нему: цветы следуют за его руками, животные привязываются до самого дома, птицы могут сесть на его палец. Бабочки быстро находят своего близкого энергетического друга и облепляют Чимина с ног до головы. А Чимин и не против.              Отчасти явно против Юнги, потому что такого зрелища его суровое сердце просто не выдерживает. Чимин, весь усеянный голубыми крылатыми насекомыми, улыбается им, что-то говорит там сам с собой. Он, как воплощение самой природы, в своём бежевом свитере и кучей бабочек в волосах. Одна такая, самая проворная, едва ли не садится Чимину на нос, выбивая из Юнги остатки воздуха. Откуда взялся Чимин, такой красивый и трепетный? Юнги так интересно, откуда в нём столько сил любить вокруг себя такие мелочи жизни, чтобы быть открытым и лучезарным, как тропическое солнце?              Юнги ловит себя на мысли, что хочет обнимать Чимина очень долго и мягко, чтобы греться в этой его атмосфере. Он засматривается на Чимина снова, такого безнадёжно прекрасного среди цветов и бабочек, что явно разделяют популярное мнение Юнги — Чимин это лучик солнца.              Чимин привлекает всё внимание Юнги, но шевеление сбоку заставляет повернуть голову и замереть в ступоре. То ли это восхищение, то ли жуть, Юнги сам не разобрался.              На стволе сидит бабочка размером больше ладони. Она медленно двигает причудливыми красными крыльями, совсем не обращая внимания на сидящего в полуметре от неё Юнги.              — Это Князь тьмы, — подкрадывается сбоку Чимин, руку свою подносит к бабочке, и та не сразу, но медленно идёт, заползая на ладонь. — Красивая, да?              — Огромная, я бы сказал, — говорит Юнги, во все глаза таращась на насекомое, но скорее с интересом нежели со страхом.              — Она через три дня умрёт, — как-то грустно говорит Чимин, отпуская насекомое обратно на пальмовый ствол. — Эти бабочки живут так мало.              — Зато радуют многих, — Юнги говорит это, потому что хочет вернуть на это лицо улыбку.              Он замечает, что в волосах Чимина ползают две голубые озорницы, и совсем аккуратно, чтобы крылья не задеть, пытается согнать их со светлой макушки, а те перелазят на пальцы Юнги, и он теряется, не зная, как снять бабочек.              — Давай мне, — Чимин его руку берёт в свою, подставляя пальцы так, чтобы бабочки переползли к нему, и дует на них, чтобы улетели. — Пойдём дальше? Там нет насекомых вообще.              Аридная оранжерея самая спокойная, и воздух тут самый привычный. Здесь собраны пустынные растения и особенно много самых разных очитков. Посетителей тут из-за отсутствия живности самое маленькое количество. А утром так вообще пустота, будто прогуливаешья в зелёной пустыне.              — Кстати, Чимин, — зовёт Юнги, идя рядом, и Чимин оборачивается. — Почему ты захотел именно сюда?              — Мне здесь нравится, — Чимин оглядывается на любимую местность, легко вздыхая. — Тут тихо, спокойно, солнечно и тепло. Не чувствуешь?              Юнги кивает согласно:              — Да, тут тепло.              А Чимин только головой отрицательно качает и улыбается понимающе.              — Нет, хён, другое, — Чимин берёт его за руки и идёт спиной вперед, ведёт за собой. — Закрой глаза. Расслабься, хён, вдохни поглубже.              Сам не зная зачем, но Юнги слушается. Глаза закрывает покорно и втягивает воздух полной грудью, когда Чимин плавно прекращает движение и останавливает их. Чимин отпускает его, но всё ещё здесь, обходит Юнги по кругу и руки свои кладёт ему на плечи, слегка разминая, чувствуя, как напряжены под руками мышцы. Это шанс для Чимина, чтобы исправить погодный ужас, что происходит с аурой Юнги.              Чимин приближается к его уху и тихо, шёпотом говорит с ним:              — Вот так, хён, спину тоже расслабь, — одну руку он готовит, чтобы выровнять чужую ауру с первого раза. — Чувствуешь?              Обходя его снова, Чимин не отрывает своей руки, ведя её по плечу. Он хочет расслабить Юнги, а сам весь дрожит изнутри. Он трепещет перед этим человеком, перед тем, каким контролем над ним обладает Юнги. Чимина тянет, как магнитом, внутри постоянно присутствует чувство желания. Желание быть ближе, быть рядом, дышать едва ли не в унисон. Интересно, насколько он доверят Чимину? Стоит спокойно, но дышит с таким же трепетом, явно осознавая, как близко к нему Чимин.              Чимин руку свою кладёт ему на грудь, ровно на бьющееся сердце. Опасная близость, в которой Чимин хочет тонуть. Он привстаёт на носочки, словно самого себя проверяя на прочность, оставляет между их лицами около сантиметра. Считает дрожащие ресницы и засматривается на губы, оставляя на них горячий выдох, который вырвался от отчаяния. Так хочется, безумно хочется сейчас поддаться желанию, притяжению, стереть этот сантиметр и целовать долго, тягуче. Хочется почувствовать, что тогда будет? Как это, когда Юнги обнимет его и прижмёт к себе? Как это, когда Мин Юнги становится жадным и целует с напором? Чувствует он сейчас то же самое?              У Чимина под рукой бьётся его сердце, и он знает — это сердце рвётся так же сильно навстречу его собственному.              Чимин меняет траекторию, оказывается совсем близко к чужому уху, щекотя каждым вздохом, и указательным пальцем постукивает Юнги по груди:              — Вот здесь должно быть тепло.              А Юнги, и правда, чувствует, что сердце горит.              Чимин хочет убить его своей сумасбродностью, неожиданностью. Юнги чувствует его так близко, настолько, что может легко вдыхать запах сухих цветов от чужой шеи. Совсем маленький шажок вперёд, и он может касаться этой шеи губами, может обнять Чимина, как и хотел уже очень давно, но не решался.              Ему хочется до безумия этого Чимина целиком себе, потому что он, кажется, всё же, влюблён в него уже по самые уши.              Вдруг по голове его словно бьют чем-то тяжелым, и равновесие теряется. Юнги перестал чувствовать ноги и начал заваливаться, шёпот в его голове звучит звонким эхом. От падения его ловит бдительный Чимин, держа за плечи.              — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он.              Немного придя в себя, Юнги мотает головой, протирая глаза, чтобы суметь их открыть.              — Я, — Юнги запинается, даже не уверенный, что с ним. — Кажется, чуть не заснул стоя.              Чимин тихо смеётся, хотя сам лучше всех знает, с чего у Юнги шалит равновесие — он только что ему так пробил сердечную чакру, что от Сахасрары произошёл резкий отток. Теперь чакра выглядит более цивильно, даже если по ней видно, что она была раздута до состояния мыльного пузыря.              — Боже, хён, давай присядем ненадолго, мне кое-что записать нужно, — Чимин указывает кивком на удобную лавочку с широкими подлокотниками. — А ты пока подремлешь, хорошо?              Юнги кивает и первым рушится на лавку, откидываясь на спинку. Столько впечатлений за раз его узкий эмоциональный спектр явно не выдерживает, ещё и недосып играет свою роль. Он чувствует прикосновение к своей шее — Чимин тянет на себя, укладывая Юнги себе на колени.              Приоткрывая глаза, Юнги сталкивается с ним взглядом, ощущая на себе чужую нежность. Рукой Чимин проводит по его волосам, пропуская мятные пряди сквозь пальцы, и веки у Юнги сами собой норовят закрыться. Много для него одного заботы и ласки, слишком пригрел его Чимин и приучил уже к своим рукам. Юнги так боится привыкать к нему, милому и теплому, ведь если Чимин уйдет, как Юнги будет возвращать всё обратно?              По правде, он не думает, что снова сможет, как раньше. Мир уже давно не чёрно-белый, только с условием, что в нём есть Чимин.              — Поспи, хён, — говорит Чимин, чуть массируя пальцами ему виски. — Я разбужу тебя, когда допишу.              Юнги только может кивнуть медленно и слабо, а Чимин достаёт свой блокнот из маленького портфеля, начиная строчить, но одной рукой не прекращая путаться пальцами в чужих волосах.              Юнги испытывает некое чувство вины за своё подвешенное состояние. Он смотрит на пишущего Чимина и отводит взгляд, говоря:              — Прости.              — За что? — не понимает тот.              — Это наше первое свидание, а я никакой. Так некрасиво по отношению к тебе.              — Юнги-хён, — имя звучит из уст Чимина правильно и трепетно, Юнги чувствует, как это заставило его дрогнуть внутри. — Ты не виноват, это просто дождь и плохой сон. И мне нравится наше свидание.              Чимин прикусывает язык, едва ли не выболтав заветное «и мне нравишься ты». Он собирает себя в кучу и добавляет:              — Время с тобой проводить мне тоже нравится, — вновь Чимин ладонь прикладывает к его лбу, убеждаясь, что температуры нет. — Тебе точно не плохо? Мы можем купить тебе что-нибудь в аптеке.              — Мне сейчас хорошо, поверь.              Чимин не сдерживает улыбки, но молчит. Юнги начинает дышать ровнее и глубже, пока Чимин продолжает строчить некоторые списки, какие из трав в этом саду ему придётся купить в следующем месяце. Он вслушивается в чужое дыхание — Юнги действительно уснул, пригретый на его коленях. Это было для него утомительное и нервное свидание, но, несмотря на то что Юнги не знает об отсутствии в этой оранжерее насекомых, он спит тихо и спокойно. Это даёт Чимину надежду, что он всё же дарит Юнги кусочек спокойствия своим присутствием.              Это было хорошее свидание. Немного нервное, немного смешное, такое приятное и такое запоминающееся. Особенно богомолов, думается Чимину, Юнги запомнит надолго. Но Чимину так понравилось бродить по дорожкам, держать его за руку без стеснения, а сейчас вот так просто сидеть с ним вместе и охранять его сон. Людей всё ещё в этой оранжерее нет, только одна бабуля, что где-то у входа читает книгу на такой же лавочке.              Сердце Чимина трепещет от всплывших в памяти моментов близости. Это было так рискованно, так опасно, но стало таким желанным. Даже сейчас он глядит на Юнги и невольно останавливается взглядом на его губах. Чимин не знает, как втолковать себе, что целовать людей на первом свидании, а тем более пока они спят, — плохо, но плохим мальчиком побыть очень хочется.              Попросту ещё рано, и это знание его держит. Они только начали друг к другу привыкать: пусть всё идёт своим чередом. Пусть тихо, размеренно и медленно, но они придут к тому, что Чимин будет целовать Юнги до потери сознания.              Он отвлекается от раздумий, когда жужжит в сумке телефон. Чимин достаёт аппарат и видит имя Хосока на экране, даже удивляясь, с чего бы этому засоне в свой выходной звонить в одиннадцать утра.              — Да, хён?              Чимин старается говорить тише, но Хосок даже внимания не обращает, мнётся. Это заставляет Чимина напрячься. Что-то тут явно не чисто — это подсказывает ему интуиция.              — Чимин, а ты где сейчас?              — В оранжерее, в ботаническом саду.              — А, да? — неуверенно тянет Хосок, брякая чем-то железным на заднем плане. — А когда домой приедешь?              Знакомый глухой стук отчётливо доносится из динамика — баили. Те самые, родные, которые висят у Чимина прямо на входе.              — Ты спрашиваешь, когда я приеду домой, при этом врываясь в мою лавку в моё отсутствие? — Хосок буквально ойкает в трубку, заставляя Чимина усмехнуться. — Грабишь меня? Баили выдали тебя с головой.              — Ушастый малый, — цокает Хосок, даже не оправдываясь. — Да, я у тебя сейчас.              Эта игра в шарады Чимину надоела. Внутреннее напряжение крепчает, укореняясь. Через телефонный звонок голос Хосока заставляет переживать, поэтому Чимин не тянет резину более:              — Что случилось, хён?              — Ну, кажется, у меня есть маленькая проблемка, с которой можешь справиться только ты.              — Только я в каком плане? — на всякий случай уточняет Чимин, надеясь не услышать то, о чём думает.              Но Хосок сразу же рушит все его надежды:              — В том самом.              Снова Хосок во что-то вляпался, Чимин даже вздоха замученного не сдерживает, потому что: куда на этот раз? Снова что-то разрушил из-за выпрыгнувшего призрака? Или к нему прицепился тот водяной? Не дай Бог, опять показания полицейском участке за вандальное поведение на улице — второго раза Чимину не нужно. Он тогда пол кошелька выложил, чтобы Хосок не сидел в камере три дня.              Или это что-то ещё похуже?              — Ага. Понятно, — констатирует Чимин, кивая самому себе. — Насколько по десятибалльной шкале это срочно?              — Девять.              — А почему не десять?              — Потому что я в сводках ещё объявления о пропаже не видел.              Всё, что думает Чимин, — Хосок ему за сорванное свидание ещё ответит.              — Так, я сейчас приеду, — говорит он, обречённо вздыхая в попытках себя успокоить. — Сиди в лавке и жди меня.              Блокнот захлопывается с хлёстким звуком: Чимин отчасти зол, немного расстроен, но больше его охватывает беспокойство. Этот безумный коктейль смешивается и скручивается в животе тревогой.              На его коленях вдруг шевелится Юнги, потирая пальцами сонные глаза.              — Мы куда-то едем? — тихо спрашивает он немного сипло от сна.              Смотрит на Чимина потерянно, разбуженный то ли хлопком бумаги, то ли голосом Чимина. Ох, если бы Чимин только мог дать ему больше времени. Не позвони Хосок сейчас, Чимин бы до вечера сидел тут, на лавочке, в тёплой оранжерее, охраняя чужой сон. Он хочет побыть с Юнги, чтобы дать выспаться целую ночь, но этому не суждено сбыться. По крайней мере, не сейчас.              Слишком рано.              — Хосок-хён сейчас у меня в лавке и ждёт, когда я приеду, — негромко поясняет Чимин, глядя на него с сожалением. — Говорит, это что-то сверхсрочное. Я с ума сойду… вдруг он опять что-то натворил?              — Опять? — Юнги иронично усмехается, понимая, что даже сейчас Хосок умудрился вмешаться в их с Чимином планы.              — Он чудит чаще, чем ты думаешь. Как ещё свою голову нигде не отчудил…              Юнги поднимается с его колен медленно, постепенно приходя в себя. Он встаёт первым, подавая Чимину руку, а тот смотрит, ожидая слов пояснения.              — В следующий раз мы повыключаем телефоны, возьмём проектор и гамак и уедем в загородный дом, где никто нас не побеспокоит до самого утра, — говорит Юнги, заставляя Чимина сжать губы плотно в попытках не улыбаться так очевидно. — Пойдем, я отвезу тебя домой.              Чимин охотно берётся за тёплую ладонь и пристраивается рядышком, спрашивая, что Юнги снилось. Тот только зевает и отмахивается, говоря, что это было кое-что очень приятное, оставляя Чимина сгорать от любопытства, что же это может быть. Юнги только лукаво улыбается и гладит чиминовы пальцы в своей руке.              Прямо на выходе из субтропиков Юнги всё же замечает огромного мохнатого тарантула на папоротнике и глядит на них своими чёрными глазками. Чимин охотно глядит в ответ, делая шаг поближе, чтобы поздороваться с этим пушистиком, а Юнги, напротив, даже с места не двинулся. Руку Чимина не отпустил, но остался стоять, с опаской глядя на восьмилапого членистоногого.              — Только не называй его страшным, он обидится, — говорит Чимин, пальцем погладив паука по мягкому брюшку. — Какой хорошенький.              — Всё ещё не понимаю, как ты можешь трогать их так спокойно, ну и нервы у тебя, ты бы и крокодила в руки взял, я думаю, — Юнги скептически смотрит на то, как Чимин гладит паука, ёжась от представления, как мог бы сделать подобное. — Ни за что не согласился бы коснуться.              — Прямо вот совсем «ни за что»? — хитро улыбается Чимин, подловив его на слове.              Юнги замялся с ответом, глядя, как Чимин стреляет глазами из-за своего плеча, явно провоцируя. Юнги, на самом деле, до чёртиков боится этих мелких тварей, терпеть их не может ни в каком проявлении, но тут Чимин, такой лукавый, задирает его явно, чтобы Юнги тронул паука.              — А тебе есть, что предложить? — Юнги соглашается на правила этой игры, чтобы хоть узнать, ради чего рискует своим пальцем.              — Хочешь от меня подарочек? — Чимин кивает в сторону паука, что так и не шевельнулся с места. — Ты знаешь, что делать.              Паук пучит на Юнги чёрные маленькие глазки, явно безразличный к этой ситуации. А Юнги, с одной стороны, очень хочет получить от Чимина «подарочек», что бы это ни было, а с другой, думает, что к чёрту ему не надо ничего, палец ему дороже. Он решает хотя бы попытаться пересилить себя, становясь рядом с Чимином, и сам не осознаёт, как сильно сжимает его ладонь в своей.              Он с детства ненавидит этих букашек, это маленькая травма его детства: когда его группу в приюте водили на экскурсию в инсектарий, мальчишки в шутку закрыли его в стеклянной комнате с разными жуками и пауками. Ему месяц эти ползучие твари в кошмарах снились, а малейшее касание к коже вызывало ужас.              Он руку тянет к пауку, плотно стискивая зубы. Нужно ведь просто на секундочку коснуться, верно? Чимин даже за касание уже его похвалит, сделает скидку, потому что добрый и сам, наверняка, хочет подарить что-то Юнги, иначе не стал бы затевать это вовсе. И потому что Чимин всегда будет хвалить даже самые маленькие успехи — такой он человек.              Юнги замирает на секундочку в паре сантиметров от паучьего брюшка и бесшумно выдыхает, собираясь с духом. Он задерживает воздух в лёгких, решая сделать это быстро, и уже буквально почти касается, как восьмилапое чудовище резко дёргается, делая пару шагов вверх по листу.              Одергивая руку, Юнги подпрыгивает на месте в ужасе, едва не взвизгнув. Чёртово членистоногое так и хочет быть обруганным на весь остаток жизни, но Юнги прикусывает язык на звучном «блять». Он чуть в обморок не упал от неожиданности, по кой-чёрт оно решило шевелиться именно сейчас?              — Блядские пауки, страшные, как дьявол, — шипит он, успокаивая разыгравшуюся тахикардию.              — Ты почти сделал это, — Чимин его вторую руку тоже берёт в свою, глядя понимающе. — Уже большой успех.              Юнги немного расстроен, потому что хотел тронуть этого сраного паука. Ну, хотелось ему показать Чимину, что он храбрый и сильный, вот, страхи свои легко преодолевает и всё в таком духе. А ощущение, что только опозорился.              Однако Чимин смотрит на него с нежностью, которую не скрывает. Говорит, что время идёт, и обязательно он поможет Юнги взять паука на руки в следующий раз, а пока даст ему подержать искусственное паучье чучело у себя в лавке для тренировки. Чимин ведёт его по тропинке к выходу из оранжерей, где на входе их уже встречает девушка-контролёр, чтобы проводить к выходу.              Чимин слишком хороший. С ним даже такие неудачи, которые обычно заставляют Юнги сильно расстраиваться и раздражаться, кажутся маленькой победой. Это такое непередаваемое ощущение, словно на протяжении всего времени кто-то неустанно верит в тебя.              Это чувство Юнги явно нравится.              Они едут домой в негромких разговорах под какую-то однотипную попсу по радио. Чимин играется с пальцами Юнги в своей руке, смеётся и улыбается, наслаждаясь этим, пока ещё можно. Он держится за этот момент, жутко не желая, чтобы дорога заканчивалась. Юнги рассказывает, почему так боится насекомых, и Чимин обещает ему помочь избавиться от этой фобии. Он хочет извиниться за свои шутки сегодня, ведь не знал причин боязни хёна, но Чимин видит, что это не та вещь, за которую нужно извиняться. Юнги сам смеётся от воспоминаний, просто не находя сил перебороть свой старый страх. Он сам честно говорит, что в оранжерее ему даже понравилось. И паук тот страшный тоже понравился.              Юнги даёт ему книгу, которую забыл подарить в начале их свидания. И Чимин, правда, счастлив, даже если это просто книга. Юнги выбирал её, думая о нём, — это приятно.              Несмотря на желания Чимина, дорога всё же кончается, и они останавливаются напротив входа в лавку. Юнги отстёгивает его как раз в тот момент, когда Хосок подходит к витрине и машет рукой, завидев знакомое авто. Он явно немного удивлён, но ещё больше его лицо вытягивается, когда они выходят, а Чимин тормозит Юнги, ловя за руку, когда тот собирается уйти.              Чимин руку кладёт ему на щеку, наклоняя его голову к себе для удобства, и быстро целует его в щёку, даже шанса сообразить не давая.              — Это утешительный приз. Когда тронешь паука, получишь настоящий.              Чимин подмигивает ему, впавшему в ступор, и быстро скрывается за дверью лавки, оставляя его стоять там, осознавать и ликовать.              Наваждение и восторг от свидания сковываются, сменяясь напряжением, что вырвалось из-под стеклянного колпака. В лавке Хосок сидит на корточках, загораживая Чимину обзор на кого-то ещё, и тут Чимин замечает: в лавке кто-то посторонний. Он глядит на спину Хосока, когда тот поправляет курточку на ребёнке, стоящем перед ним.              — О, зашёл-таки, — дразнит Хосок, явно видевший сцену у машины, но указывает рукой на мальчика. — Я тут потеряшку привёл.              Хосок говорит без задней мысли, Чимин видит его насквозь. Вот только снова хён даже не подозревает, что привёл к Чимину не обычного ребёнка — он привёл в лавку призрака. А это значит, что снова они все здесь не оберутся проблем, разгребая последствия.       

10.3

      — Ещё раз, где ты взял ребёнка?              Чимин уже послушал эту историю в скомканном и неопрятном виде, но всё-таки в этот раз хочет основательно разобраться, где хён выцепил очередного призрака и опять перепутал его с человеком.              И Хосок пересказывает снова. На самом деле, история до банальности простая, и, судя по тому, как всё описывает Хосок, ребёнок прицепился к нему только потому, что Хосок его заметил и уделил внимание.              Вообще, Хосока надо отучать играться в святую мать Терезу, ведь именно из-за этого он часто сам создаёт себе проблемы. Ещё до того, как Чимин дал ему возможность видеть больше одного пространства, Хосок находил себе головную боль. Чаще это была головная боль и Чимина тоже.              — Хён, в самом деле, ты должен перестать уделять чужим людям столько внимания, — говорит Чимин, утомлённо вздыхая. — Я знаю, ты из лучших побуждений, но что, если бы эта девочка, например, пожаловалась, что ты к ней пристаёшь? Или кто-нибудь бы обвинил тебя в похищении ребёнка?              — Я просто не мог пройти мимо! — оправдывается Хосок. — Она сидела там совсем одна в темноте, вдруг на неё нападёт маньяк или убийца?              — Хорошо, аргумент, а ребёнка ты почему с собой забрал, а не увёл в полицию?              — Как раз потому, что боялся обвинений в похищении.              — А ко мне зачем его привёл? — не унимается Чимин.              — Чтобы ты залез в его голову и посмотрел, где он живёт, а я бы увёл его к родителям тихо и без шума.              Чимин возводит глаза к потолку и с обречённым стоном рушится на сложенные руки, аж стол под ним затрясся. Когда-нибудь Чимин втолкует Хосоку, что все проблемы не могут решиться мановением чиминовой руки, но это точно случится не сейчас.              — Это не работает так просто, хён, ну, в самом деле! Нельзя просто решать земные дела магическим путём. Дела материи решаются магией, дела Земли — людьми. На то миры и разделены на три части, чтобы друг другу не мешать и справляться с бедами по-своему, — пытается в очередной раз донести Чимин и добавляет, чуть снизив голос. — Ты ещё и в лавку его каким-то чудом завёл. Хотя, наверное, дело в том, что это ребёнок.              — А что не так?              Точно. Чимин ещё не поведал Хосоку маленький секрет потерявшегося мальчика, что сейчас сидит на диване и, свесив ножки, рассматривает улицу из окна витрины.              — Хён, — Чимин наклоняется вперёд и манит Хосока пальцем, чтобы тот наклонился тоже. — Он мёртвый.              — Что?              — Он мёртв, умер, — повторяет Чимин так же тихо, чтобы ребёнок не мог слышать их разговора. — Это призрак.              — Чего?! — подскакивает Хосок, но Чимин тут же ловит его и ладонью закрывает ему рот, предотвращая поток слов.              — Тише ты, — шипит он и ожидает, пока Хосок выпрямится и сядет спокойно, прежде чем продолжить. — Ничего странного не произошло, когда вы вошли?              — А должно было что-то взорваться или что? — Хосок даже не иронизирует, а спрашивает на полном серьёзе. — Мы просто зашли. Я всю ночь провёл с призраком, жуть-то какая.              Чимин смотрит на ребёнка и, в принципе, может, и объяснимо. Какие злые помыслы могут быть у маленького мальчика? Сколько ему? Семь? Восемь? Чимин не знает, от чего этот ребёнок умер, но понимает, что у детей в очень редких случаях остаются обиды и зло на душе. Они больше печалятся и тоскуют, именно это держит их в этом мире.              — В лавку не могут войти злые духи. Должно быть, он просто скитается вокруг от нежелания покидать наш мир, — поясняет свои мысли Чимин. — Он говорил что-нибудь?              Хосок только жмёт плечами:              — Не-а, я пытался его спросить, но он молчит.              Остаётся только понимающе кивнуть. Чимин поднимается с места и подходит к мальчику, садясь перед ним на корточки. Ребёнок тут же обращает на него внимание, смотрит нечитаемым взглядом, но достаточно красноречиво, чтобы дать понять — ему есть, что сказать. Однако, почему же он продолжает упорно молчать?              — Привет, меня зовут Чимин, — начинает он, и мальчик кивает. — Не против, если я задам тебе пару вопросов? Так я смогу помочь тебе.              Несколько секунд мальчик вглядывается Чимину в глаза и только после этого согласно качает головой.              — Ты немой? — спрашивает Чимин, просто чтобы убедиться, но получает отрицательный ответ. — Но говорить ты не можешь?              Кивок. Чимин хотел убедиться, чтобы не повторить тех же ошибок. Он не хочет снова оплошать, поторопившись.              — Ты привязан к предмету, — Чимин поднимает сжатую в кулак левую руку, а после правую, обозначая выбор. — Или к человеку?              Мальчик, недолго думая, указывает пальцем на правый кулак. Значит, его здесь держит кто-то из семьи.              Остался последний вопрос, который Чимин не решается задать. Перед ним маленький ребёнок. Этот ребёнок мертв в таком раннем возрасте, и у него остались сожаления, осталась привязанность. Значит, его не отпускали, с ним не прощались должным образом, как если бы он умер от болезни.              «Ты был убит?»              Этот вопрос так и не срывается у Чимина с языка. Он хочет его задать, уже набирает воздух в лёгкие, но сил не хватает. Даже если это призрак, ему не сделается хуже, Чимин не может. Это просто призрак, но он остаётся ребёнком, которому вряд ли хочется вспоминать собственную смерть.              Чимин даёт слабину и не спрашивает ничего более, просто кивая и улыбаясь мальчику.              — Хорошо, мы что-нибудь придумаем, чтобы помочь тебе.              Не вмешиваясь, Хосок смотрит только со стороны, но подмечает загруженность Чимина. Да тот и не скрывает особо, что мыслей у него слишком много.              Хосок первым начинает говорить, когда Чимин вновь садится напротив него.              — Ты отправишь его в мир иной?              — Нет, — тут же говорит Чимин, абсолютно уверенный, что это последнее, о чём он думает.              — Почему? Разве это не то, что нужно сделать со скитающимися призраками?              На самом деле, это самый простой путь — изгнание и упокоение. Однако Чимин усвоил урок: призраки не держатся за этот мир от пустой капризы. Недавний случай только освежил ему эту память.              У всех есть что-то ценное, держащее сердце на привязи. Будь то призрак или живой человек, нельзя отнимать эту привязанность просто от лёгкого пути. Если хочется помочь, то лучше сделать, как следует, чем ещё раз увидеть в глазах изгоняемого мольбу и отчаяние.              Чимин не изгонит этого ребёнка, потому что не знает, как обстоят дела. Если Хосок хочет помочь этому мальчику, Чимин будет рядом, поддержит.              — Это неправильно. То, что я сделал с Ли Юкджон в прошлый раз, было несправедливым по отношению к ней. Я не должен был просто изгонять её, надо было сначала её выслушать и во всём разобраться. В итоге моя спешка обернулась катастрофой, в которой едва не погибли близкие мне люди. В этот раз сделаем всё правильно, ладно, хён?              Чимин поднимает на него глаза в поисках поддержки и действительно её получает.              Сожалений о том, что он рассказал правду Хосоку, с каждым разом всё меньше. Потому что внутреннего одиночества, от которого он всю жизнь отворачивался, внутри уже практически не осталось.              Он никогда не был один, но теперь помимо разума, это осознаёт и его сердце.

10.4

      Юнги сидит в гостиной и пусто смотрит в потолок. Часы тикают в ночь, за окном темнота, а в квартире единственные источники света — панорама ночного города и подсветка под потолком.              В голове очень много мыслей, которые не дают ему уснуть. Юнги выпил чай, принял лекарства и всё равно сидит и чувствует, как внутри него словно растёт что-то большое и чёрное, что поглощает его разум. Он тонет в собственных размышлениях, они юркими птицами летают в его сознании, но ни одну из них не схватить.              В голову заплывает ненадолго Чимин и сегодняшнее свидание, которое на пару секунд заставляет его улыбнуться. Потому что он помнит улыбку, что Чимин ему дарил, он помнит тёплую руку, которую держал в своей, и помнит, как с его пальцами игрался Чимин на обратном пути. Эта память заставляет его вздрогнуть, когда он слышит такой привычный, знакомый смех и имя шёпотом у самого уха.              «Август»              От неожиданности Юнги распахивает глаза. Это наваждение снова преследует его, стоит только прикрыть веки. Странные видения не дают ему покоя, Чимин снится ему, Чимин в его голове словно живёт своей жизнью.              Или это и не Чимин вовсе?              Он раз за разом в своих ночных кошмарах видит дождь. Юнги просыпается в холодном поту, мёрзнет так, что не спасает одеяло. Словно его окунули в ледяную воду. Одним вечером он едва не выиграл себе срыв, когда не отличил реальность от сна: дождь действительно шёл. Капли тарабанили, заставляя зажимать руками уши, потому что в голове звучит набатом громкий выстрел и глухой хлопок, а капли продолжали бить по каменной дороге. Он хотел, чтобы этот звук закончился, пока спустя время не понял — дождь реален. Но бьёт он по стеклу, а не по лужам.              В глубине телефонной книги он нашёл номер, который, надеялся, ему не придётся вспоминать. Сам человек, кому это номер принадлежит, сказал в последнюю встречу:              «Прощайте, Юнги. Я надеюсь, что больше мы с тобой не увидимся.»              Юнги тоже хотел бы, чтобы то, и правда, была последняя их встреча. Но старый контакт пришлось найти опять, диалоговое окно всё ещё держит в себе только сообщения прошлых лет. Он не решился написать: пока ему не так плохо, чтобы писать врачу.              Юнги всё ещё надеется, что это реакция на смену времён года —просто такое время, которое надо пережить. Всё хорошо до тех пор, пока он держит свой разум под контролем. Он осознаёт своё состояние, ясно видит, что сейчас не в порядке. До тех пор, пока он может оценивать свое состояние, он может справиться сам.              Взгляд падает на книгу, что он купил.              Когда он искал Чимину подарок, пришёл в совсем старую лавку, где книги хранятся едва ли не раритетные. Некоторые там явно оставались в единственных экземплярах не только по надписи на этикетке.              Юнги остановился у стеллажа с такими книгами: они были старые, потрёпанные, но так хорошо сохранились. Сразу видно, за ними ухаживают и хранят бережно. У них обложки украшены узорами и завитками, некоторые книги, наоборот, были просто одного выцветшего цвета. Глядя на них, Юнги словно осознавал течение времени — как быстро и неумолимо оно идёт.              Он выбрал книгу только по обложке и короткому описанию, но, доставая её, заметил то, что приковало его к стеллажу.              Книга светлого песчаного цвета в твёрдом переплёте. Юнги смотрел на название — пустой набор букв, который казался ему таким знакомым.              «proptercordislibertatem»              Этот буквенный винегрет будто что-то значил. Значил лично для него. Юнги кончиками пальцев чувствовал шероховатую обложку и потёртую надпись названия, будто, и правда, однажды держал её в руках.              Книга лежит на столе прямо перед ним. Он купил её тоже, сам не зная зачем.              Чёрные полустёртые буквы смотрят на него, будто дразнят. Юнги открывал книгу, но ещё целиком не читал. Только листал строки: ни персонажей, ни сюжета — только слова, суждения и мысли. Словно кто-то просто писал сюда весь сумасброд из своей головы.              Но в этом что-то есть. Юнги собирает паззлы из отдельных строчек, но для картины ему нужно понять каждую часть.              Жизнь от недосыпа кажется ему калейдоскопом, в котором он всякой ненужной ерунде придаёт значение. Всё стало странным, но Юнги ссылает это на подвешенное состояние и недостаток сна. Он просто хочет спать, вот и лезет всякое.              Дверной замок пищит, и дверь внезапно открывается. Юнги лениво поворачивает голову, зная, кто это, но он не ожидал в такой час застать гостей. Чонгук, живущий в этом доме этажом выше, сейчас как раз снимает кроссовки, явно только пришедший с тренировки — весь в спортивном.              — О, хён, я почему-то был уверен, что ты бдишь.              Чонгук заходит и руку протягивает для рукопожатия. Юнги медленный, потому что голова тяжёлая от мыслей, но он Чонгука давненько не видел. С тех пор как Намджун и Сокджин взяли отпуск, и оба улетели куда-то отдыхать в свой своеобразный медовый месяц, Чонгук насел на тренировки и тоже не показывал носа у Юнги в квартире.              Оказывается, в пустой квартире без общения так легко начать сходить с ума.              — А сам какими судьбами? — спрашивает Юнги, следя глазами, как Чонгук плетётся на кухню и начинает рыться в ящиках.              — Да блин, соли нет дома вообще. Ни соли, ни сахара, даже чаю попить не могу. Пришёл у тебя одолжить.              — Верхний правый ящик над плитой, — подсказывает Юнги, поднимая тело со спинки дивана. Он берёт в руки книгу, чтобы унести в комнату, но Чонгук замечает её раньше.              — Что за книга? — Чонгук из ящика достаёт искомый сахар с солью и кивает на книгу. — Подарок Чимин-хёну?              — Нет, я уже отдал ему его подарок сегодня.              — О, — оживляется младший, подбираясь к Юнги поближе. — И как? Парк бабочек тебя удивил, я думаю. Особенно пауки и змеи.              Чонгук весело играет бровями, но Юнги смеряет его достаточно прозаичным взглядом, чтобы дать понять — ещё слово, и Чонгук вылетит в окно. Юнги потом обязательно ему расскажет нормально, как они с Чимином сходили, просто сейчас он не в лучшем настроении.              — Так ты знал про насекомых и даже мне не сказал, — Юнги больше констатирует, чем спрашивает. — Маленький змеёныш, смешно тебе?              — О, ещё как, Чимин-хён отправил мне фото с богомолом, это самое лучшее, что я видел.              Юнги может только глаза на него закатить и затрещину прописать. Чимину он, конечно, ещё припомнит разглашение их личной тайны, но пока что хочет мелкого отсюда выставить уже, чтоб на глазах не мельтешил.              — Что за книга-то хоть?              Чонгук неожиданно протягивает руки к книге, рассматривая. Всматривается в обложку и в название, будто читает, и Юнги осеняет — этот ребёнок же отличник, у него по всем предметам репетиторы были. Вдруг он и прочитать сможет?              — Можешь перевести название? — неуверенно уточняет Юнги.              — Не, я бы точно не перевёл, это ж не английский, — Чонгук протягивает ему книгу и жмёт плечами. — Но это смахивает на латынь. Спросил бы лучше у Чимин-хёна, он же до кучи старых языков знает. Может, даже переведёт.              Хочется себе по лбу дать. Юнги и думать забыл, кто у них тут главный специалист по ненужным в повседневной жизни знаниям. Юнги уважает всю необъятную информацию, что хранится в голове Чимина, но в современных реалиях это всё, и правда, никак не пригодится. Кроме вот таких вот редких случаев.              Чонгук начинает нести какую-то ерунду, пользуясь тем, что Юнги отвлёкся на раздумья. Без контроля этот болтливый ребёнок становится неуправляемым, быстрее бы уже Сокджин вернулся.              — Иди домой давай, отдыхать надо, — говорит Юнги, пихая его в плечо. — Я как-нибудь потом расскажу тебе про свидание.              — Обещаешь? — не унимается Чонгук, упираясь руками в дверной косяк, пока Юнги выталкивает его из квартиры.              — Обещаю-обещаю, иди уже.              Чонгук ещё что-то булькает, прежде чем уйти, но Юнги уже не слушает его.              Написать Чимину кажется достаточно хорошей идеей. Вот только ответит ли он? Время уже как раз такое, когда Чимин должен видеть десятый сон.              Книга всё ещё в его руках, когда Юнги падает на кровать. Он смотрит в экран телефона с сомнением, думая, лагает ли чат, показывая Чимина в сети. Но он решает проверить, ведь ничего не случится, если он просто напишет?              Кому: Чимини 2.20       «Почему ты в сети? Разве не должен спать?»              Ответ не заставляет себя долго ждать. Сообщение гаснет прочитанным, и Чимин печатает ему ответ.

От: Чимини 2.22 «Я проснулся попить воды. Ты поймал меня здесь вовремя»

      Кому: Чимини 2.23       «Просто подумал, что странно видеть тебя в сети, ты ведь спать рано ложишься»              Чимин присылает ему забавный стикер с хомячком, на которого сам иногда похож. Но, прежде чем Юнги начинает думать, как подступиться к диалогу, Чимин спрашивает его сам:              

От: Чимини 2.25 «Ты ведь не просто так написал. Хотел что-то?»

      Юнги переворачивает книгу обложкой вверх, чтобы было видно название, которое ему предстоит переписать.              Кому: Чимини 2.26       «По правде есть тут один вопрос, на который кроме тебя никто не ответит»             

От: Чимини 2.27 «Ух ты, я весь во внимании. Что же за вопрос такой?»

      Кому: Чимини 2.28       «Я нашёл одно слово в книге и не знаю, как его перевести. Чонгук сказал, что это может быть старый язык, а ты единственный, кто с ними знаком»             

От: Чимини 2.29 «Я не знаю всех языков дословно, но я точно могу в своих словарях посмотреть значение, даже если сам вдруг не смогу перевести. Что за слово тебя интересует?»

      Кому: Чимини 2.30       «Proptercordislibertatem. Оно странное, правда, какой это хотя бы язык-то? Чонгук сказал, что похоже на латынь»              На этом Чимин вдруг пропадает на некоторое время. Юнги тупо смотрит в телефон, думая, не заснул ли Чимин прямо с телефоном в руках? Хотя, может, это всё же какой-то старый язык, и Чимин пошёл поискать что-то о нём? Будет нехорошо, если завтра из-за глупых вопросов Юнги Чимин будет уставшим на занятиях.              Юнги теряет нить своего ожидания, уже просто лёжа на постели. Снова всякое в голову лезет, и не выкинешь же голову из окна, чтобы дала поспать спокойно.              За окном уже начинает светать.              Что его влечёт к этой книге. Он смотрит в зеркало каждое утро и не узнаёт самого себя. Всё чаще ловит себя на мысли, что он не тот, кем является, что эта жизнь — не его. Помимо всепоглощающей пустоты, что растёт в нём с каждым днём, что-то другое заставляет его сердце биться чаще. Что-то забытое колышется каждый раз, когда он касается этой книги.              В этой книге есть что-то. Ответ на вопрос, кто он такой и что должен найти. Чего ему не хватало всю жизнь? Ему кажется, что все ответы в этих строчках.              Он берёт в руки забытый телефон, на котором уже давно горит уведомление о сообщении.              

От: Чимини 2.48 «Это действительно латынь, но я спросонья долго соображал, что это не слово, а фраза»

От: Чимини 2.48 «За независимость — это перевод»

10.5

      Хосоку кажется, что пора бы уже заняться изучением кулинарного искусства, потому что он откладывает деньги, но не понятно куда: в копилку или в кассу «Subway». Хотя быстрее будет нанять домой служанку, потому что сам он, даже если научится хорошо готовить, будет попросту после тренировок лениться что-либо делать.              Зато ему не лень прогуливаться до кафе. На улице вечереет, становится прохладнее — пора куртку свою простую заменять на пуховик. Чимин, вон, ещё с сентября месяца утеплился, а Хосок всё в демисезонном бомбере ходит.              — На улице такой дубак, — говорит он, подпихивая идущего рядом мальчика в плечо. — Вам, призракам, вообще не холодно что ли?              Тот невинно жмёт плечами и качает головой, мол, вроде бы нет. Этот мальчик идёт вместе с Хосоком, потому что Чимин решил, вреда от этого нет. А раз ребёнок хочет быть с Хосоком, то пусть будет. К тому же Хосок и сам понимает, что ему больше всех пригорело этому мальчику помочь, не Чимин же будет вечно всё тащить на себе.              Этот ребёнок ему особо-то и не мешает. У Хосока есть любимые племянники, с которыми он сидел раньше, до переезда родителей, поэтому к детям он привык. И мальчик этот спокойный, совсем не лезет в дела Хосока, только следом ходит.              Хосок сам не заметил, как начал с ним разговаривать. Просто невзначай заводился разговор, или вслух он вдруг начинал обсуждать происходящее. Обычно он сам с собой говорит, чтобы легче переносить некоторые ситуации, а тут ещё и слушатель появился.              Вообще, последнее, что хотел сделать Хосок, это напрягать Чимина. Правильнее было бы добавить «снова». В последнее время Чимин выглядит утомлённым, а отдыхать никак не успевает. Даже на парах теперь Чимин чаще молчит и даже не делает вид, что слушает, хотя обычно все лекторы работают только на его заинтересованное лицо.              Мальчика этого тоже оставлять не хочется. Он ведь ещё совсем ребёнок, а уже умер. Настрадался, должно быть, при жизни, а теперь даже уйти из этого дурацкого мира не может. Хосоку мимо брошенных котят пройти трудно, уже не говоря о ребёнке — будь то призрак или живой человек.              Ему хочется помогать людям, делать их чуточку радостнее, ведь он не знает, какая жизнь прожита у них за плечами. Ему хочется относиться к людям так же, как он сам хотел бы, чтобы относились к нему. Ждать от людей взаимности — гиблое дело, но всё равно приятно, когда кармически некоторые поступки возвращаются помощью от других людей.              И этого мальчика теперь тоже поздно бросать.              Есть хочется сильно. Хосоку не лень болтать с ребёнком о том, как сильно он сегодня измотался после пар сразу же бежать в студию проводить занятия. И никого не волнует, что он должен материализоваться за двадцать минут на другом конце района, преодолевая расстояние четыре километра. Готовка снова Хосока порадовала только сожжением яичницы, а всё быстрозаваримое в доме закончилось. Поэтому верный друг «Subway» снова протягивает руку помощи. Сэндвич помощи.              Он заходит в кафе, зачем-то придерживая дверь и ребёнку тоже — как-то не по-людски было бы, наверное, с ним обращаться, как будто его нет, если Хосок его видит. Знакомая девушка за кассой приветливо машет ему рукой как постоянному клиенту. Хосок кивает ей, улыбаясь, и подходит ближе к меню. Сегодня на курицу у него явно нет настроения, а вот бекон выглядит достаточно соблазнительно.              — Можно сегодня двойной бекон пожалуйста и спрайт? — просит он, но его рукав толстовки неожиданно дёргает мальчик.              Хосок не понимает, что он хочет, пока тот не указывает пальцем на меню, снова и снова дёргая рукав. И чтобы быть уверенным, что Хосок всё правильно понимает, приходится надеть гарнитуру для наушников, чтобы спросить:              — Эм, — неуверенно начинает он. — Тебе тоже взять с беконом? Или ты хочешь что-то ещё?              Мальчик кивает и, кажется, указывает на бекон, Хосок не уверен. Но он только вздыхает и поворачивается к девушке:              — Можно два сэндвича с беконом, пожалуйста?              — Конечно, возьмите, ваш чек. Заказ будет готов через пять минут.              Хосок пытается делать вид, что всё нормально, но сам факт того, что он только что купил призраку сэндвич, заставляет задуматься над психическим здоровьем. По сути, призрак даже съесть не может этот сэндвич…              Ничего не поделаешь, Хосок принимает чек и садится за стол. Ребёнок залазит напротив него, удобно присаживаясь ближе к оконному стеклу. Забавный малый, на самом деле, Хосок весь день за ним наблюдает. Может, из-за того, что он не говорит, но он создаёт впечатление такого загадочного ребёнка — сам себе на уме. Достаточно приятный малый, улыбается, даже сегодня пульт от кондиционера найти помог в студии.              Но есть в нём что-то такое грустное. Должно быть, потому что он всё же мёртв. Как бы Хосок к нему ни относился, этот мальчик умер и должен уйти, однако его здесь держит тоска и печаль.              Они отличаются от людей, потому что от них чувствуется скованность и привязанность. Не такая, как у живых, более холодная и блёклая, будто прозрачная. Именно это чувство должно было показывать Хосоку, когда перед ним привидение. Он понял, как это чувствуется. Теперь вряд ли когда-нибудь ещё сможет перепутать.              — Заказ номер три!              — Оп, это наши, — говорит мальчику Хосок, резво забирая заказ, чтобы уйти. — Пойдем, пора домой.              Мальчик слазит с кресла и пристраивается рядом, пока Хосок на ходу начинает уплетать сэндвич. Всё равно у него ещё второй есть, дома тоже будет, чем перекусить.              А вдруг этот мальчик о нём позаботился и требовал купить второй, чтобы Хосок дома не голодал?              — Кстати, как смотришь на то, чтобы фильм посмотреть? — спрашивает Хосок, привлекая внимание ребёнка. — Или ты предпочитаешь мультики? Можем аниме глянуть.              Но ответ тонет в грохоте и громком мужском крике. Хосок подпрыгивает от неожиданности и едва не давится хлебом, когда грохот уже вновь раздаётся на тихой пустой улице. За забором, мимо которого они идут, громко кричит мужчина наперебой с тонким девчачьим голосом. Бьётся что-то стеклянное, прежде чем перед замершим Хосоком с лязгом открывается железная калитка, выпуская девушку, что на ходу натягивает куртку. Она убегает, даже не заметив их, а вслед ей мужским басом раздаётся последнее «всё равно ещё вернёшься!». После этого калитка тихонько захлопывается автодоводчиком, а дверь внутри двора яростно хлопает.              Хосок так и стоит в ступоре с сэндвичем в руках, осознавая ситуацию. Он оглядывает забор и видит знакомый дом и калитку. Хосок оборачивается и, как ожидалось, видит двор с детской площадкой, на котором недавно проторчал полтора часа в ожидании двенадцати.              Кажется, снова семейная ссора. Девочка, которую он в тот раз провожал, сидит на тех же качелях, лицо закрыв руками. Однако напротив неё стоит мальчик, что должен быть около Хосока. Он смотрит прямо в глаза, словно прося, и указывает пальцем на сгорбившуюся девочку.              — Господи, — Хосок глаза возводит к небу. — Рано или поздно меня точно примут за насильника из-за таких подкатов к школьницам. И почему вообще именно я тут хожу в самые подходящие моменты?              Он вздыхает, всплескивая руками, — ладно, хорошо. Он последний раз суёт свой нос, куда не просят, и только потому, что призрак его просит. На этом акты добродетели будут урезаться до двух в день, не более.              Чтобы не пугать её, Хосок намеренно идёт, шаркая ногами, и прокашливается, привлекая к себе внимание. Она тут же поднимает голову и, на удивление, даже не заплаканная. Только уставшая и растрёпанная, будто с подружкой в подворотне подралась.              — Привет? — начинает Хосок, всё ещё чувствуя себя неуверенно, хочет ли она, чтобы он пристал к ней сейчас. — Давно не виделись.              Она слабо улыбается:              — Давно ли? — спрашивает она. — Следишь за мной?              — Нет! — тут же оправдывается Хосок, махая руками перед собой. — Я просто мимо опять шёл, клянусь тебе!              —Верю я, верю. Просто смешно, что это снова ты.              Хосоку и самому смешно, что это снова он. Вновь он садится на свободные качели около неё, цепи звякают негромко.              — Мы ведь тут до двенадцати? — спрашивает он, откидываясь назад, чтобы смотреть в небо.              — Ага, — она кивает, глядя куда-то перед собой. — До тех пор, пока не погаснет свет.              Говорить много не очень хочется, и, если честно, Хосок не знает, что сказать ей в этот раз. Он подбирает слова, но, несмотря на затянувшееся молчание, он понимает: ей уже не так тяжело. Он сидит тут вместе с ней, хотя есть свои дела и свой дом. Составляет компанию просто потому, что одному переживать проблемы всегда тяжело, а присутствие хоть кого-нибудь рядом даёт понять — в этом мире ты не один.              Не всё в этом мире плохо, пока рядом кто-нибудь есть.              — Это не моё, конечно, дело, ты можешь не отвечать, — он поворачивается к ней лицом, решая просто из любопытства спросить. — Из-за чего на этот раз?              — Пыль.              — Пыль?              — На камине пыль, — как-то скупо на эмоции говорит она, даже не повернувшись в его сторону. — Увидел, что я её не вытерла, и разорался.              — Оу, — Хосок кивает, не зная, как реагировать. — Видимо, он у тебя очень строгий человек…              — Ну-у, — с сомнением тянет она, выгибая бровь, и кивает, недолго думая. — Можно и так, наверное, сказать.              — Я полагаю, разговоры по душам вам не очень помогают?              — Ты пробовал разговаривать со статуей в парке?              Как бы странно это ни звучало, но да, Хосок разговаривал.              — Только когда мне было очень грустно, и кроме мраморного оленя меня никто не мог послушать.              На секунду девушка даже растерялась, но быстро вернула нить разговора:              — И как? Ответил?              — Он не знал, что сказать, поэтому тактично промолчал, — Хосок жмёт плечами. — Видимо, был так удивлён, что окаменел от такой истории.              Она саркастично смеётся в ответ на эту шутку, потому что это так несмешно, что смех сам рвётся от того, насколько это плохо. Ладонью она закрывает глаза, беззвучно смеясь, а Хосок радуется, что смог её повеселить. На самом деле, он понял, что она пыталась сказать этой метафорой, просто хотелось её рассмешить.              — Я понимаю, к чему ты вела, — говорит он, когда их смех стихает в тишине улицы. — Но даже если тебя не слышат, просто подожди. Ты вырастешь и будешь жить сама, решать за себя сама, и никто не сможет тебе приказывать, когда и где протирать пыль. Увы, родителей не выбирают, тебе достались строгие, но ты не будешь с ними жить вечно. Просто подожди, ладно?              — Безусловно, я съеду, как только стану совершеннолетней, — она стискивает ладонями цепи на качелях, становясь злой. — Если он не прибьёт меня раньше.              Звучит жутко. Какими бы строгими у неё ни были родители, уж точно не должны её «прибить», иначе это была бы очень страшная ситуация, о которой даже думать не хочется, поэтому Хосок решает замять тему. Он обращает внимание на дом, где в окнах уже не горит свет, а на наручных часах стрелка перешла за двенадцать уже десять минут назад.              — Тебе, кстати, кажется пора, — он кивает на дом, и девушка вздыхает устало, закатывая глаза.              — Да уж, снова окунаться в геенну без огня. Ну, что сказать, — усмехается она, протягивая Хосоку руку. — До встречи? Ты, видимо, где-то тут живёшь, раз мы видимся уже второй раз?              Хосок, улыбаясь, жмёт её руку:              — Ага, дальше по улице в домах, менее внушающих богатство.              Как порядочный, он доводит её до калитки и даёт «пять». Она говорит «увидимся», на что Хосок надеется, что, по крайней мере, не в таких обстоятельствах. Лучше они увидятся ещё не скоро, но она явно будет счастливее, чем сейчас.              А пока Хосок отдаёт ей пакет из «Subway», сэндвич с беконом — её любимый. И после того, как калитка тихо закрывается, он идёт дальше по улице, когда его останавливают, резво таща назад.              Мальчик вцепился в его толстовку обеими руками и упорно тащит на себя. Хосок в замешательстве смотрит на ребёнка, чьё лицо искажается мольбой — брови просяще надломлены, он едва ли сейчас не заплачет.              — Что такое? — спрашивает Хосок, но мальчик только показывает пальцем на двери, продолжая тянуть. — Тебе понравилось с ней говорить? Ей пора домой и нам тоже, идём…              Но уйти ему не дают. Ребёнок сжимает кулаки изо всех сил и тянет его за собой, а Хосок растерян.              — Куда? — он делает пару шагов, поддаваясь детской воле, но тут же тормозит, когда тот тащит его к калитке, открывая железный засов изнутри. — Нет-нет-нет, мы не можем просто взять и войти, ты что творишь?              Мальчик исчезает с глаз и материализуется сзади, достаточно резко для ребёнка пихая Хосока в спину так, что тот влетает в чужой двор через открытую калитку, едва не падая носом в каменную дорожку.              — Чёрт, — вырывается у него, как можно тише он старается попятиться назад, а его пихают вперёд. — Да что такое? Нам нельзя тут быть.              Хосок понятия не имеет, что у этого призрака на уме, но, даже если Хосоку очень хочется ему помочь, он не собирается жертвовать статусом порядочного гражданина и сесть в изолятор за проникновение в чужой дом. И вообще, стоит сказать Чимину, что призраки пихают его, как хотят, пора что-то сделать с тем, что он бессилен против них.              Он собирается быстро сделать ноги, пока ребёнок стоит чуть поодаль и смотрит на дверь. Однако стоит сделать шаг, как он вздрагивает от резкого звона стекла и грохота из дома. Ему на секунду показалось, что это разбилось окно, или чем-то тяжёлым кинули в него жильцы, но нет, во дворе тихо, а из приоткрытых окон слышится первый вскрик и громкий бас:              — Маленькая дрянь! Сейчас быстро научишься быть смирной.              Знакомый голос просит отпустить и просит о помощи, вынуждает Хосока замереть. Его охватывает состояние аффекта, в котором он бесшумно подходит к окну дома, прячется за ползущим по стене вьюном и заглядывает внутрь, чтобы выдохнуть от ужаса.              Крупный мужчина средних лет замахивается на недавнюю подругу, с которой он сидел во дворе, отвешивает звонкую пощёчину, держа её волосы намотанными на свой кулак. Делает это до тех пор, пока удар не оказывается достаточно сильным — она падает на пол, приземляясь коленями вблизи разбитого стекла.              Мысли покидают Хосока. Он оцепенел: что делать с увиденным? Ему кажется, что это какая-то неудачная шутка его сознания, а сам он спит дома или в репетиционной. Иначе как такое может быть взаправду?              Его в себя приводит визг, и он всем телом вздрагивает, трясущимися руками закрывает себе рот, чтобы не издавать лишних звуков. Он молча смотрит, не в силах отвести взгляд от того, как керамическая ваза летит на пол и бьётся, сбитая шатающимся мужчиной, пока он сам хватается за бляшку ремня, чтобы расстегнуть.              И знать зачем — последнее, чего хочет Хосок.              Его сознание медленно начинает снова работать, он понимает — нужно что-то делать. Но что? Что сейчас делать? Он в чужом дворе и суёт нос в окно чужого дома, совсем бессовестно подглядывая. Он видит то, что не должен был вообще кто-либо увидеть. Ему хочется выжечь из памяти момент, когда кожаным ремнём мужчина хлёстко бьёт девушку по ногам, которые она еле успевает подтащить к себе, чтобы не попасть под удар целиком. Она, дезориентированная от ударов и падения, жмётся к стене, и Хосок хочет это забыть. Он отшагивает назад, потому что ему страшно — он хочет уйти отсюда быстрее, чтобы не быть пойманным.              Садовый гном, задетый его пяткой, со звонким бряком падает шапкой на каменную кладку дорожки, и мужчина тут же замирает с занесённой рукой. Он поднимает голову, но видит пустое окно, потому что Хосок сидит на корточках.              Прижавшись к стене дома и ждёт в надежде не услышать приближающихся к оконной раме шагов. Однако вместо этого он, удирая из укрытия, слышит новый крик и хлёсткий звук удара. Неизвестно, что из этого хуже.

10.6

      Чимин полностью растерян, когда его телефон разрывается неожиданно в середине ночи. Ещё совсем темно, а Чимин, плохо спящий в последнее время, спит так чутко, что даже подскочил на постели от резкой музыки в комнате.              Он не сразу осознаёт происходящее, первым делом глядя на часы, что светятся на столе. «3.24». На экране горит имя Хосока, а сам звонок никак не прекращается, как если бы Хосок позвонил случайно.              — Да, хён? Что такое? Время три, куда тебя черти понесли?              — Чимин.              Сон с Чимина спадает вуалью, и он просыпается окончательно. Этот голос, тот самый, который Чимин успел позабыть. Интонация, настроение и аура, даже через динамик телефона — что-то точно не так. Чимин чувствует, как от собственного имени чужими устами его пробирает холодом по спине. Чимин слышал единожды этот голос таким и надеялся, что тот раз был последним.              Больше никогда он не хотел слышать Хосока сломленным.              — Хён? — Чимин напрягается от повисшей тишины. — Что у тебя произошло? Где ты?              — Дома, —слабо говорит Хосок. — И я, вроде как, в порядке…              — Что значит «вроде как»? — Чимин особенно давит на эти слова, чувствуя, как на него перепрыгивает чужая тревога, потому что они близки. — Ты поранился?              — Я — нет, — усмехается хён, словно этот смешок был больше истерическим. — Я… Чимин, я не знаю, что мне делать теперь с увиденным. Я не могу заснуть, потому что закрываю глаза и вижу это снова и снова, как вообще понимать это? Чёрт, разве такое может быть?              Его голос срывается, и он замолкает, продолжая дышать тяжело. Сил говорить у него не осталось, нервы и бессонница забрали из него все силы, словно вот-вот он может заплакать от отчаяния. У Чимина сердце разрывается от беспокойства, он подрывается с постели, на ходу натягивая на себя кофту, чтобы поехать сразу прямо к Хосоку.              — Чимин, можно я приеду? — вдруг спрашивает тот, останавливая суету, в которой Чимин искал свои ключи. — Давай я приеду, и ты поговоришь со мной так, как ты умеешь? Сможешь заставить меня почувствовать себя лучше? Ты ведь всегда делаешь это, даже без своих сил, прошу тебя.              — Тебе не надо просить, хён, хочешь, я приеду сам? — Чимин соглашается со всем, чего хочет Хосок, чтобы только не перешагнуть тот порог, когда Хосок потеряется в себе.              Срочно Чимину нужно оказаться с ним рядом, чтобы исправить этот ужас.              — Нет, я, правда, в норме, просто я в шоке… никогда прежде с таким не сталкивался, а это не телефонный разговор.              — Всё, что угодно, хён. Приезжай, я жду тебя.              Это ожидание кажется Чимину вечностью. Полчаса растянулись, будто резина, что никак не порвётся. Что заставило Хосока и его нерушимый баланс пошатнуться так сильно?              Кот тоже крутится около Чимина, мяучит, такой же встревоженный чиминовым волнением. Он под ноги лезет до тех пор, пока Чимин не берёт его на руки и продолжает мерить шагами лавку — он спустился туда, чтобы не терять времени зря.              Долгожданное такси подъезжает к его дому, и из машины, не торопясь, выходит закутанный в шарф Хосок. Рядом с ним, к слову, стоит и ребёнок, что выглядит суетным, плетётся за Хосоком следом, пока тот заходит в лавку.              — Хён! — выскакивает Чимин, замирая перед ним, даже не зная, что сказать или сделать.              Хосок выглядит подавленным, улыбка у него на лице так пропитана горечью. Он смотрит на Чимина, как бы говоря невесёлое «привет», но Чимину хочется только одного сейчас.              Он тащит хёна в крепкие объятия, снимая с себя ограничения, насколько позволяет браслет. Всё чёрное и серое, коричневое и тёмно-синее, ему нужно забрать это, чтобы вернуть жёлтый солнечный цвет, с которым Хосок улыбается ему каждый день.              — Чимин, не нужно.              Хосок вдруг закрывается от него, не давая вытягивать из себя черноту. Чимин удивлённо вскидывает брови: когда Хосок успел научиться управлять своей энергией? Или это влияние момента?              — Ты же знаешь, — говорит Хосок, и его полуулыбка кажется искренней. — Я хорошо справлюсь с этим сам, легко отпущу. Просто давай поговорим, ладно?              У Чимина болит за него сердце. Чем он заслужил такого хорошего человека рядом с собой? Как он умудрился быть для Хосока близким другом? Должно быть, не зря Хосок однажды был тем, кто первым заговорил с ним.              Выпускником Чимин сам не смог бы пустить в свою жизнь человека. Думать, как бы он жил сейчас без Хосока, ему не хочется совсем.              — Мяв!              Кот, которого Чимин пустил на пол с приходом друга, возится перед Хосоком, глядит на него большими печальными глазами, просится на ручки сам, хотя любит убегать от Хосока — затискал он его уже. Животное поднимается на задние лапы, опираясь на штанину, мяукает снова, когтями держась за джинсу.              — О, малыш, даже ты переживаешь за меня? — сюскает его Хосок, поднимая на руки, а кот тут же жмётся к нему, лапами цепляется за толстовку, начиная тихо мурчать, как маленький трактор. — Какой заботливый.              Чимин смеётся, поглаживая животное за ушами:              — Есть за ним такое, сразу на руки лезет.              Вопрос очень хочется задать, но Чимин тянет время, пока они садятся и тискают кота. Это просто дежурный глупый диалог, которым они разбавляют эту встречу, чтобы вот так сразу не рубить с плеча. Так и оказывается, что Чимин сидит, ёрзая на стуле, а Хосок напротив него наглаживает мягкую шерсть кота, чтобы справиться со своим волнением.              — Не думал, что придётся ехать к тебе в три часа утра, — усмехается Хосок, смотря в стол, а глядя будто сквозь него. — Но есть кое-что, чего я не должен был видеть, но увидел и теперь не могу забыть.              Чимин не перебивает его, просто сидит и обращается в слух и зрение, наблюдая за любыми колебаниями в его ауре.              — Когда я шёл домой, там снова была та девочка, помнишь, я рассказывал тебе? — Чимин кивает ему. —Она снова повздорила с родителями и сидела там одна. А раз мы уже знакомы, я решил с ней подождать. Мы сидели там, пока не погас свет в её доме, тогда я довел её до ворот, и она ушла. Но он, — Хосок на мальчика указывает мелким кивком головы. — Не дал мне уйти и буквально силой затолкал во двор. Я думал, как бы ноги оттуда унести быстрее, чтобы никто не заметил, а этот мальчишка не пускал меня.              С самого начала Чимину это не понравилось, он должен был увидеть это раньше — связь между двумя событиями, которые по стечению обстоятельств случились друг за другом, не бывает случайной.              — Что случилось во дворе? — спрашивает Чимин.              — Я услышал, как в доме что-то разбилось, а потом крик. Это точно была та девочка, я решил просто заглянуть, чтобы проверить и, — дыхание замирает у обоих, а Хосок поднимает на Чимина круглые от воспоминаний глаза. — Он ударил. Он бил её руками и хотел ударить её вазой. Обзывал её и таскал за волосы, я просто был в ужасе. Она так кричала…              Холод по спине такой ощутимый, что волосы на затылке едва не шевелятся. Насилие в любом его проявлении — это недопустимая форма коммуникации. Не иметь сил помочь или предотвратить его — ещё хуже. Хосоку пришлось стоять и молча смотреть, как девочку избивает взрослый мужчина, против которого она не может сделать ровным счётом ничего. Хосок не имел права вмешаться, потому что своих проблем потом не разгрёб бы.              Чимин понимает. Хосока грызёт вина за бездействие. Ему нужно было сбежать, как бы это ни было неправильно, Чимин бы тоже сбежал. Если бы Хосок остался, толку бы не было, да и сам он мог пострадать от этого. Теперь они могут вместе подумать над этим.              Вряд ли девочку убили, ведь, судя по всему, до этого её «вздорить с родителями» уже являлось актом насилия. А судя по прошлой их встрече, этот мужчина её отец, но зачем так измываться над собственной дочерью?              У всего есть причины и следствия. Чимин как ясновидящий понимает это лучше всех. Некоторые поступки кажутся людям сумасшествием, кажутся беспочвенными, но у всего есть начало. Если мужчина поднял руку на часть себя, на свою дочь, скорее всего его назовут невменяемым, но эта невменяемость тоже была начата с чего-то малого. Все люди, что причиняют другим вред, будь то сходящие с ума или запутанные, все раньше были просто такими же людьми. Однако их превращение в монстров стало началом конца для их души.              Этот мужчина, наверняка, переродится в следующей жизни, потому что именно так Боги и наказывают. Он станет коровой на убой или птицей в клетке, станет кем-то, кто будет страдать от чужих рук, чтобы эта душа поняла, что натворила.              На самом деле, душа — это отдельная часть человека. Она хранит память, хранит человека и его сущность, что переходит из жизни в жизнь. Но люди портят душу, очерняют, разрушают, некоторые просто разбивают её на части, лишая себя шанса на перерождение и искупление. Душа — Божий дар, который страдает от людских поступков.              Говорят, что любая душа — это часть императора тонкого мира. Поэтому нести корону на голове в тонком измерении — такое тяжкое бремя. Ведь каждый день разбивается и чернеет часть тебя самого.              Чимин вздыхает, у него выстраивается логическая цепочка. Дурное предположение сбывается, ведь мальчик смотрит на него в упор и ждёт слов. Он знает, что Чимин хочет спросить.              — Скажи мне, — говорит Чимин, поворачиваясь к ребёнку. — Это ведь твоя семья?              Мальчик кивает, томно вздыхая. Теперь Чимин понял, что является причиной его нахождения на Земле. Сложить два плюс два совсем не сложно, но признавать не хочется. Лучше бы этот ребёнок просто потерялся и скитался от незнания, куда ему идти. Но нет, им снова придётся влезть в людскую жизнь, если они хотят остановить кошмар, что происходит прямо у них под носом.              Как они оба будут жить дальше, если сейчас просто закроют глаза на знание, что в соседнем районе отец жестоко избивает свою дочь и унижает её почти каждый день? Нельзя просто закрыть глаза на знание, которое отпечаталось в их памяти. Они будут думать об этом каждый раз, когда взойдёт полночь, когда пройдут по той улице и будут бывать в том районе.              Они не смогут жить и ждать, когда в один день избиение кончится убийством.              — Твоя сестра, да? — уточняет Чимин. — Ты держишься за неё здесь?              Мальчик кивает, грустно смотря в пол. Его руки стыдливо спрятаны за спиной — неловко признавать, что жил в такой семье, его стыдили при жизни. Чимин рукой подзывает его к себе, и тот идёт неуверенно, но удивляется, когда Чимин треплет его по волосам.              — Не переживай, я же обещал, что мы придумаем, как тебе помочь. Теперь мы ближе на один шаг к решению твоей проблемы.              Впервые за знакомство мальчик улыбается Чимину, пока совсем слабо и неуверенно, но теперь он доверяет им.              Ребёнок уходит на диван, где и сидит обычно, когда Хосок приходит к Чимину в гости. Хосок держится за голову, сопоставляя факты, и осознаёт, как долго был слеп.              Чимин отлично его знает — он чувствует себя глупым и наивным. Это та мысль, от которой Чимин никогда не сможет его избавить, только сам Хосок, возможно, однажды справится с этим.              — Ты не виноват, — сразу же говорит Чимин, видя его порыв что-то сказать. — Так было нужно, хён. Ты бы ничего не смог сделать, и сам мог пострадать. И знать, что они родственники, ты не мог, как и знать, что над ней дома издеваются, тоже. Нет ни одной вещи, в которой ты виноват. Желание не пострадать самому — нормально.              — Но я мог остановить его, он ведь был пьян, мог зайти и ударить его, но не сделал ничего, — Хосок вздыхает, проводя рукой по волосам, но руки его быстро занимает кот. — Я просто сбежал. Это так… трусливо?              — Но ты не просто сбежал, хён, ты ведь пришёл ко мне. Ты же не супермэн. Даже он в чужие дома не врывался.              Чимин мягко улыбается ему, стараясь донести одну простую вещь: Хосок не сбежал, он просто боялся сделать хуже в одиночку, поэтому пришёл сюда. Сделать всё вместе, сделать правильно.              — И что? Ещё тебя разбудил своим нытьём…              — Ты пришёл, чтобы я помог тебе справиться с этим, — поясняет Чимин, похлопав его по руке, чтобы привлечь внимание. — Ты сам говорил мне, что не нужно пытаться справиться со всем в одиночку. Давай сделаем это вместе, хорошо?              Просто Чимину хочется, чтобы он понял то, что объяснял ему сам. Так часто люди знают самые простые вещи, но не распространяют их на себя.              Аура Хосока существенно светлеет, словно в один момент в краски капнули растворитель, и всё чёрное исчезло. Хосок сильный и светлый, его душа всегда была для Чимина чем-то загадочным. Хосок даже сам не осознаёт, насколько он потрясающий человек, принижая себя злыми словами других людей из своего прошлого.              Он снова жёлтый и светится, излучает любовь и тепло, потому что теперь верит, что они справятся.              — Возможно, ты прав, — он смеётся легче, чем когда только пришёл. — Наверное, мне пора идти, тебе поспать надо.              — Я думал, ты останешься у меня, — удивляется Чимин.              Но Хосок быстро развеивает все опасения:              — Хочу немного побыть наедине с собой, правда, с ним это будет труднее, чем обычно, — он указывает на мальчика, что машет им рукой с дивана.              — Хорошо, как скажешь, — Чимин встаёт и обнимает его крепко, похлопывая по спине. — Звони мне, если что-то случится. В любое время, ладно?              — Кому ещё мне звонить-то, хах.              Хосок закутывается в свой шарф и вызывает себе такси. Они стоят на улице, пока ждут машину, просто чтобы поморозить носы и посмеяться над старым и забытым. Чимин говорит, что к делу мальчика они приобщат кого-нибудь из знакомых, чтобы помогли. Это ведь земное дело, его надо решать по-людски.              Машина забирает Хосока домой, и тот машет Чимину из окна машины. Чимин провожает машину до поворота взглядом и заходит обратно в лавку.              В лавке всё ещё темно, только приглушённый свет декоративного светильника в виде камня стоит на столе, уже светает. На улице не так темно, и в окнах светятся картинки улицы, где гаснут первые фонари. Чимин присаживается на стул, и Рыжий запрыгивает на его колени совсем беззвучно, что странно для него. Он молча сидит, опираясь бочком Чимину на живот, будто просто показывая, что он есть, и Чимин не один в этой комнате.              Такая дурацкая ситуация. Не везёт Чимину последнее время на все эти призрачные проблемы. Он ещё в тот раз говорил себе: всё, лавочка помогайка прикрыта. Он сам думает, что не Мать Тереза, помогать всем и всегда, но, если он уже втянут в ситуацию и знает её, совсем не может просто отвернуться. Тем более такой случай, от которого прямо сейчас страдают люди. Это нельзя оставлять так, раз уж Хосок увидел такое.              Жить с таким знанием было бы, и правда, сложно. Лучше разобраться с этим сейчас, пока не стало слишком поздно.              Технически, Чимин не использует магию… значит, и нарушением это счесть нельзя.              Рыжий вдруг спрыгивает с его колен, заставляя вернуться в реальность. Он, негромко топая лапками, сбегает на второй этаж, а Чимин, следя за ним, замечает мальчика, что уехал с Хосоком.              Чимину интересно, для чего этот ребёнок вернулся, но, видимо, этому есть причина, которой не должен знать Хосок. Мальчик смотрит на Чимина достаточно многозначительно, кивает в знак новой встречи, а Чимин только кивает в ответ.              — Хосок уже спит дома? — спрашивает Чимин и получает в ответ очередной кивок. — Ты пришёл рассказать мне что-то ещё?              Снова медленный кивок. Мальчик кроткими шагами подходит к середине лавки, протягивая Чимину свою руку. Он смотрит Чимину прямо в глаза, уверенный и решительный в своих действиях.              «Я не могу сказать, но я покажу тебе»              Это именно то, что видит в нём Чимин. Он встаёт со своего стула и подходит к ребёнку, всё ещё сомневаясь — а стоит ли? Призрак хочет показать ему нечто важное, нечто личное, потому что верит, что Чимин ему поможет. Стоит ли обманывать чужое доверие ложной надеждой?              Но Чимин всё-таки решил для себя, что, если бы верил кому-то так же сильно и по-детски искренне, он бы хотел, чтобы ему помогли.              Один раз. Ещё один раз Чимин сделает исключение и исправит кошмар, что происходит в чужой жизни.              Он берётся за детскую ладонь и теряет землю под ногами, проваливаясь в темноту.              Темнота в чужом доме мнимая, приглушённый свет от торшеров выкрашивает стены в жёлтый. Зрение у Чимина немного мутное от резкого погружения. Комната убрана, обставлена сдержанно, но изящно — кресла и диваны с резными ручками, ткань вышита узорами. Камин потушен, в нём тлеют угли, от которых даже не идёт тепло.              В самом доме прохладно и сквозняк, будто кто-то оставил окно открытым. Чимин поздно понимает, что это не воздух холодный, а энергетика в доме пропитана льдом.              Холодом от разбитой души.              Чимин видит рамку с семейным фото: женщина крепко обнимает дочь и сына — того самого мальчишку-призрака. А со спины руками их охватывает взрослый мужчина, от чьей улыбки идёт любовь и счастье.              Но в этом доме точно счастья нет, как и любви.              От фотографий Чимина выдёргивает звон и грохот. Он быстрым шагом выскакивает из комнаты в зал, где видит тех же людей, но с совершенно другими эмоциями.              В воздухе витает страх и гнев, пьяная злость, которая стала хронической.              Мальчик закрывает голову руками, когда его размашисто бьёт тот «счастливый» мужчина с фото. Он пихает ребёнка так, что тот летит к стене, стукаясь. Первые всхлипы сдерживают рвущийся детский плач, но мальчик понимает — нельзя. Иначе прилетит ещё сильнее.              — Думаешь, можешь мне указывать, щенок? Забыл, кто тебя воспитал? Кто тебя содержал?              На каждый свой вопрос он хлыщет ремнём, раз за разом раздаются звонкие шлепки, от каждого из которых всем телом вздрагивает Чимин вместе с ребёнком. Тело Чимина в оцепенении, он не может ничего изменить или исправить — это просто память, кусок из прошлого, который уже случился. Но всё внутри Чимина кричит и рвётся, его сердце готово выскочить из груди от безысходности. Он сам хочет сорваться с места и забрать забившегося в угол ребёнка, закрыть хотя бы собой.              Чимину больно от каждого удара и каждого слова, словно его самого бьют ремнём, разбивая кожу в кровь.              — Папочка, прости, прости, прости, — лопочет ребёнок, едва шевеля губами, срывается от желания плакать.              Ему больно и страшно, но он чувствует себя виноватым. Извиняется, потому что правда думает, что провинился и несёт наказание.              — Ты не заслуживаешь прощения, — шипит ему мужчина, обдавая лицо мальчика перегаром от вчерашней пьянки. — Маленький крысёныш.              Чимин отчаянно хочет закрыть глаза и уши, не хочет слышать и видеть, потому что внутри него растёт что-то острое и холодное. Заполняет его вместе со страхом, вместе с ужасом и отчаянием. Его, словно сосуд, переполняют его собственные эмоции, смешанные с чужими. Он не может смотреть на это дальше, хочет, чтобы всё это закончилось быстрее.              — Не злись, пожалуйста, я не хотел так говорить, я буду послушным…              Но мольбы прерваны пощёчиной, за шиворот мужчина вытаскивает мальчика из угла и встряхивает так, что он всё же начинает ронять слёзы от того, как сильно жмурится.              — Смотри на меня и слушай, — сильно сжимая руками детское лицо, мужчина вынуждает открыть глаза и говорит шёпотом, стиснув зубы. — Твоя сестра уйдёт, когда я захочу. Это значит — никогда. Ты никогда не посмеешь говорить, пока я тебе не разрешу открыть свой рот!              Он швыряет ребёнка и тот прикладывается головой о кофейный дубовый столик, падая на пол. Он лежит, сжавшись, а по комнате едва не разнёсся испуганный чиминов вздох. Ведь это ребёнок, это маленький мальчик, который только учится в начальной школе. Дети должны расти в любви, пусть не в богатстве, но в любви и заботе, разве так можно? В трезвом уме и рассудке, разве так должно быть в семье?              То фото, которое видел Чимин, было искренним, но что привело ту любящую семью к тому, что происходит сейчас?              Перед Чимином чужие глаза, полные ненависти и злобы, холодные и внушающие ужас. Чимин сталкивается взглядом с человеком из чужой памяти и прикусывает язык, словно это он сам никогда не сможет больше говорить без разрешения.              — Ты понял меня? — спрашивает мужчина, но ответа не следует.              Внутри Чимина что-то рушится, когда он понимает, что за ценное воспоминание ему собрались показать.              Самое яркое и оставшееся воспоминание для призраков может быть только одно — момент их смерти.              — Эй, ты, — зовёт мужчина, подпинывая тело со спины, но охает, переворачивая.              Под головой ребёнка растекается кровавая лужа на ковре, а тело тряпичной куклой болтается, когда мужчина поднимает его за шиворот, встряхивая.              — Блять, тупое создание.              Он кидает тело на пол, разминая пальцами переносицу. И ему не жаль, не грустно, не больно, он просто зол ещё больше. От этого у Чимина вырывается нервный смешок, который тонет в тишине комнаты.              — Ты даже подох не вовремя, всё делаешь не так, как тебе велели.              Ненадолго он уходит, возвращается с телефоном и большим мусорным чёрным мешком. Чимин чувствует, как оцепенение с его конечностей понемногу спадает, но он двигается только по чужой наводке, словно марионетка на ниточках.              Мужчина раскрывает чёрный мешок и суёт туда тело, поднятое над полом, словно пух, утрамбовывает, плотно заворачивая полиэтилен. Скотчем он подклеивает края, выпускает воздух из пакета и берёт подмышку, нашёптывая себе под нос о куче проблем и ещё одной новой.              Руки в крови, а он даже не видит этого, но от этого мутит Чимина. Ноги несут его следом за матерящимся мужчиной, из чьего пакета накрапывают красные капли, это вынуждает его плотнее завернуть пакет.              Следом за ним Чимин спускается в подвал дома. Закрытый на два замка. Здесь явно мастерская — много манекенов, конечностей и стоит холодильник, где висит донорская кровь. Декоратор — так решил Чимин. Видимо, делает для фильмов трупы, кровь, конечности и всё в таком духе. Понятно, откуда такой дом и такое состояние.              Он входит в комнату, которая ощущается прохладнее многих. Здесь стоит длинный стол и станок, свет холодный от флуоресцентных ламп. Мужчина осматривается и жмёт плечами, бросая мешок рядом с железным ящиком на пол. У Чимина вздрагивают плечи от каждого грубого движения, он всё ждёт, когда это воспоминание закончится.              Он осознаёт эту ситуацию, как абсолютно простой и нормальный человек, который никогда не сталкивался с такой жестокостью, с таким зверским и бесчеловечным отношением. Это свирепая тирания, которая недостойна существовать в мире людей.              Сердце Чимина замирает, когда он обращает внимание на чёрный мешок, пока мужчина разгребает морозильник.              Чимин хочет верить, что ему кажется, но нет — шевелится. Мешок дёрнулся, ему не кажется.              Всё, о чём он думает, это мольба.              «Нет-нет-нет»              Он думал, что всё закончится так, но это ещё не конец. Это такая ужасная смерть, такая тяжёлая и жестокая — будучи живым, замёрзнуть, истекая кровью в подвале собственного дома. Быть избитым до полусмерти и медленно умирать, задыхаясь от холода.              Чимин чувствует тошноту и ком в горле. Всё внутри него набатом бьёт тревогу, слово «хватит» звенит в его голове вместе с остатками грубых слов, сказанных в адрес ребёнка. Он не может так больше, он понял, как это было, понял, чем это закончится. Может, достаточно?              Мужчина поднимает пакет с пола, даже не обращая внимания, что там есть слабое копошение. Кладёт его среди органических материалов для делки манекенов и закладывает пакет разными вещами так, что тот сливается с остальными.              Теперь тело Чимина отпускает. Последнее, что он слышит, это детский приглушённый плач, когда его выбрасывает обратно.              Ноги подкашиваются, он заваливается на ближайшую стену и скатывается по ней вниз. Его тошнит, но он проглатывает это чувство, пытаясь привести себя в порядок. Он чувствует, как рушится его внутреннее равновесие, его аура может почернеть.              Чимин старается дышать, но это словно растравливает его сердце биться ещё быстрее, а эмоции ещё больше сходить с ума. Он старается держать себя под контролем, но рушится так стремительно и быстро, тонет в чужой памяти, как в глубоком море, задыхается от подступившей истерики — половина этого всего даже не его.              Этот коктейль он собрал от всех: скатившегося в ад отца, запуганного ребёнка и пустоты, что царила в доме. Чимина пропитало ужасом изнутри, его накачали страхом и гневом, как наркотиком. Теперь он дрожит и слышит в голове чужой голос, который твердит ему, что он никогда не заговорит и никогда не заслужит прощения.              Чимину просто страшно. Он сам не понимает, его ли этот страх?              Ему нужен телефон. Нужна помощь кого-то, кто исправит это, кто заставит его вытащить собственную душу из-под колпака чужих воспоминаний. Есть только один человек, что может вернуть ему покой.              Этот человек связан с ним алой нитью, которая дрожит и тянется от каждого колебания сердца, доставляя явный дискомфорт её обладателю с другой стороны.       

10.7

      Светает. Когда сидеть вот так привыкаешь, воздух перестаёт казаться холодным и уже не жжёт морозом пальца. Становится таким родным, что просто сидишь и занимаешься тем, на что вдохновлён этой атмосферой.              Уже светло, но Юнги ждёт появления солнца. Рано или поздно оно покажется, уже розовеют облака у горизонта. Где-то с час назад, в пять утра, Юнги пришёл сюда, на берег реки, чтобы побыть в одиночестве и отдохнуть. Прежде всего, наверное, от собственных мыслей, что последнее время словно пытаются сойти с ума.              И здесь ему нравится, стало спокойнее внутри, когда он раскрыл ноутбук и начал работать, слушать. Медленно из сведения он пришёл к тому, что начал в новом проекте заполнять пустую дорожку семплами, создавая что-то абстрактное и равномерное, как колыбельная. Ему казалось, что он создал сказку, которую начал считывать на слух.              Книга, которую он купил в магазине, лежит рядышком на лавочке, теперь в ней торчит закладка. Книга казалась Юнги странной, но постепенно он в каждой строчке находил подсказки, что должна была значить предыдущая глава. Вся книга — одно сплошное чеховское ружьё, которое не ясно, когда может выстрелить.              Юнги понял, что это простая сказка. Сказка для взрослых о простой реальности, которую все усложняют. В этой сказке война идёт снаружи и происходит внутри, там люди озабочены чужими словами, когда рвутся говорить свои, но всё равно продолжают молчать.              Юнги кажется, что в этой книге главный герой будто задумал утроить революцию в сломленном обществе, решая его построить заново. Но к чему это приведёт — пока не ясно, ведь Юнги и трети не прочёл.              Как и в любой сказке, здесь есть место любви. К дому, к близким, к предмету, что утешает, и к человеку. Юнги хотел бы посмотреть, кто был тем человеком, о котором слагают такие строчки. Кто был поначалу таким смешным и незначимым, а вдруг стал самым важным для сердца? Всегда было интересно, читая книги, кого авторы описывают в них? Ещё интереснее бы было посмотреть на реакцию тех, кто стал вдохновением — каково это, узнать, насколько ты кем-то любим?              Юнги начал делать музыку прямо здесь и сейчас, потому что спустя долгое время его душа, наконец, начала снова петь. Тихо и слабо, но он знает, что хочет услышать, каким хочет сделать звучание.              Он знает, как звучат его чувства сейчас, подорванные и запутанные, но ставшие такими чуткими ко всему.              Юнги запоминает это звучание в своей голове, фиксирует, чтобы вернутся домой и коснуться клавиш, которые завершат эту историю. Колыбельная без слов, но в которой отчётливо слышно, как начинается история и идёт в неизвестность.              Отставляя ноутбук на лавочку, Юнги не снимает наушники, просто наслаждаясь моментом. Ему приятно побыть вот так вот, здесь, одному в шесть утра и дышать свежим воздухом. Он ёжится, натягивая рукава толстовки на пальцы, и смотрит вдаль, вдыхая глубоко-глубоко морозный воздух до колкости в легких.              Долгожданный покой.              Краем глаза он замечает мерцание телефона и снимает один наушник, закатывая глаза. Ему уже шесть раз звонил продюсер Но, чтобы вытрясать душу за горящие сроки, поэтому, даже не глядя, Юнги берёт трубку, раздражённо вздыхая.              — Я же говорил, что успею вовремя закончить, сколько можно мне…              — Привет.              Юнги замолкает, соображая с секунду, прежде чем выдернуть второй наушник и едва не подорваться с лавочки. Он смотрит на экран, чтобы просто удостовериться, не чудится ли ему с недосыпа, но нет, всё верно — это Чимин.              Но Юнги напрягается, слыша нечто странное — что-то не так.              — Чимин? — зовёт он, но слышит только судорожный выдох и, кажется, всхлип. — Привет… Чимин? Что-то случилось? Ты плачешь?              — Нет, не плачу, хён, — он смеётся как-то подорвано, но, кажется, и правда, не плачет. — Просто, я подумал, что хочу позвонить именно тебе.              Некоторое время он молчит, заставляя Юнги нервно сжимать руками края куртки в ожидании. Юнги не понимает, что происходит на другом конце телефонного звонка, и от этого накручивает себя ещё больше.              — Мне нехорошо сейчас, — сипло выдыхает Чимин, делая паузу, чтобы взять дыхание. — Не мог бы ты побыть со мной, пожалуйста? Не хочу быть сейчас один.              — Конечно, — Юнги вскакивает со скамейки, хватая ноутбук подмышку вместе с книгой. — Конечно, я могу, я сейчас приеду к тебе, ладно? Ты дома? Я на реке недалеко от твоей лавки, мне нужно буквально двадцать минут.              Чимин хихикает, и Юнги слышит в его голосе улыбку, совсем маленькую, но она есть.              — Тише, хён, не беги, я дома и никуда не денусь, — но улыбка быстро выскальзывает из его слов. — Снова не спишь? Я боялся разбудить тебя.              — Я просто работал и искал вдохновение.              — В шесть утра на берегу реки?              — А что? Тут так тихо, я даже душой отдохнул.              — Заберёшь меня туда?              С ключами от машины в руке Юнги замирает, не открыв дверь. Он думал, что Чимин хочет просто посидеть, выпить чаю и выговориться, как обычно бывает, поболтать. Чимин всегда такой: чудной, беззаботный, Юнги кажется, что он любую новость воспринимает с таким мудрым спокойствием. Чимин уравновешенный и расчётливый, но, видимо, срыв может быть у каждого.              Даже такого светлого и непробиваемого Чимина что-то может заставить хотеть убежать.              Юнги хочет забрать его и спрятать, что бы это ни было.              — Оденься тепло, приедем сюда вместе прямо сейчас, договорились?              — Договорились.              Дороги пустые, а светофоры все на стороне Юнги — загораются зелёным, как только видят его на горизонте. Юнги хочет быстрее, чтобы машина вдруг очутилась прямо перед лавкой, перед Чимином. У него сердце рвётся вперёд него самого, словно Чимин последнее, что ему дорого в жизни.              Хотя, возможно, отчасти в этом есть доля правды?              Только заворачивая к лавке, Юнги уже видит его, одетого в свою белую куртку, укутанного в шарф и в этой смешной шапке с помпоном. Чимин руки греет в карманах, стоит у двери в свою лавку и смотрит куда-то вверх, разглядывая розовеющее небо.              Чимин приветливо машет рукой. Выходя из машины, Юнги останавливается в метре от него, рассматривая. Чимин выглядит бледнее, чем обычно, его глаза уставшие и словно лишённые привычного блеска. В голове увязывается мысль, что такого больше быть не должно — Чимин не должен быть таким.              Юнги впервые видит его слабым. Ведь Чимин один из самых сильных людей, каких он встречал.              — Ты опоздал на пять минут, — констатирует Чимин, но улыбки его напускные.              Он сдерживается, потому что не хочет показывать слабостей. Чимин не из тех, кто часто поддаётся эмоциям и выставляет их кому-то.              — Машина не заводилась.              Юнги так хочет показать ему, что быть слабым — не плохо. Просить помощи — не плохо, а поддаваться грустному и ранящему иногда можно. Нельзя всегда быть самым сильным.              Юнги до безумия хочет его обнять, чтобы дать понять — он здесь, всё хорошо.              — Думаешь, я веду себя глупо, да? — спрашивает Чимин.              — Я думаю, — Юнги на секунду запинается, ведь сам боится говорить о том, что внутри, но пересиливает себя, отпуская всё на самотёк. — Думаю, что хочу обнять тебя.              — А что тебя останавливает?              — Мысль о том, что тебе это может быть неприятно, и ты об этом не просил.              Чимин иронично усмехается, поднимая на Юнги свои глаза.              — Тебе иногда вредно долго думать, хён, — говорит он, неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем продолжить. — Можешь, пожалуйста, обнять меня?              Юнги может. Может и так сильно хочет, но не торопится, в два шага сокращая расстояние между ними, чтобы притянуть Чимина за руки к себе.              Чимин, словно кукольный, падает в объятия, руками окольцовывая талию Юнги. Шарф немного мешает, но он носом зарывается в чёрный воротник толстовки Юнги, что торчит из-под куртки, и чувствует безопасность.              Внутри Чимина горело всё под напором чужих чувств, смешанных с его собственными. Внутри него начался шторм, волнующий тихую гавань, в которой он жил. Перед глазами чужое горе, детская боль и кровь на чужих жестоких руках. Его сердце сковал страх, в голове звенят слова полные ненависти и гнева, в его памяти отпечатались мольбы, что так и не были услышаны никем.              Но сейчас его словно отгородили от всего. Одним мановением руки Юнги успокаивает бурю в его душе, когда гладит по спине. Забивает всё пространство внутри своим запахом, своим присутствием, своим тихим голосом:              — Всё хорошо.              Он повторяет это, словно пытается убедить, когда вдруг касается губами чиминового виска, заставляя что-то в животе сжаться от неожиданности и восторга. Чимин снова чувствует, как загорается, как грозящий вырваться чернотой страх рассеивается, давая возможность дышать. Он роняет дрожащий глубокий вздох, понимая — пронесло. Чувства улеглись, стали послушными, сила в нём перестаёт биться в истерике, как и он сам. Чимин стоял на пороге у слёз и рыданий от пережитого горя, ему всё ещё больно, но сейчас он может разделять своё и постороннее.              Чимину тепло рядом с Юнги. Спокойно и тепло, как если бы он был в далёком прошлом в старом доме у бабушки. Ему всегда казалось, что нельзя давать себе спуску, она учила его быть стойким и твёрдо стоять на ногах. Ему казалось, что он предал себя и своего наставника, когда готов был сорваться. Но он упускал важные слова, сейчас так настойчиво всплывшие в памяти:              «Сила и слабость тонко граничат между собой. Твоя слабость может обернуться силой, если ты направишь её в нужное русло.»              Чимин отдал всю свою слабость Юнги и сейчас понял — это и есть сила, обращённая из слабости. Доверие — одна из самых нерушимых сил, что способна поднять на ноги даже самого разбитого человека.              Отпуская ситуацию, Чимин чувствует себя легче. После пережитого стресса есть ощущение эмоционального истощения, это даже немного сказывается на физическом состоянии.              Юнги замечает, что Чимин расслабляется, и теперь, когда влияние момента спадает, он начинает нервничать сам. Чимин носом почти касается его шеи, а он задумывается — толстовку эту стирал позавчера или когда вообще? Вообще, он бродил ночь по улице и выглядит не очень презентабельно, чтобы обнимать и осыпать любовью предмет своего обожания.              И вообще, Юнги был не готов к такой встрече, это простительно — выглядеть таким неопрятным?              — Ты приехал успокоить меня, а сам-то чего занервничал? — Чимин выдёргивает его из собственных наваждений, находясь в такой близости к его лицу, что взгляд Юнги отводит в сторону, не выдерживая этих глаз на столь коротком расстоянии.              — Просто я, вроде как, не думал, что мы увидимся, и выгляжу немного, ну, не очень, — издалека Юнги подбирает слова, стесняясь их близости, но самому хочется продлить объятия дольше. — Поэтому, прости, сегодня я не самый достойный парень для объятий.              — С чего ты решил, что твоя привлекательность для меня измеряется в том, как ты одет? — Чимин показательно изгибает бровь, намеренно поднимаясь на носочках ещё ближе к его лицу. — Я хочу обнимать тебя, а не твою одежду. Приходи хоть в мешке из-под картошки, главное, это ты.              Юнги понимает, что с такими темпами проиграет, поэтому собирает всего себя и смотрит на Чимина, в упор сталкиваясь с игривым взглядом — издевается же.              — То есть, прямо в мешке могу прийти? Выдержишь такое зрелище?              — Есть риск, что от смеха умру, но в целом — переживу.              Юнги не может насмотреться на него. Так выглядит эта близость, которую он чувствовал тогда в парке. Такой Чимин вблизи: его щеки розовые от лёгкого мороза, он кусает губы, глазами стреляет… маленький чёрт. Знает же, что смутить Юнги — как два пальца об асфальт, вот и смотрит, как соблазнить пытается, светится изнутри новогодней звездой. Чимин улыбается вдруг так легко: Юнги роняет сердце, понимая, что он и есть причина этой улыбки.              Юнги становится таким жадным, начиная желать большего.              — Ты обещал увезти меня на реку, где тихо и спокойно, — напоминает Чимин, отпуская объятия, скользнув пальцами по ладоням Юнги. — Поедем?              Юнги жмёт плечами:              — Раз уж я обещал, куда я денусь?              Чимин садится в машину, пристёгиваясь самостоятельно, но, прежде чем Юнги заводит мотор, он вдруг начинает говорить, что совсем на него не похоже.              — Случайно я узнал тайну смерти одного ребёнка и секрет его семьи, — Чимин вздыхает, формулируя свои мысли. — Не могу раскрыть деталей, но мне невыносимо знать, что в семье могут избить ребёнка до смерти, а оставшуюся дочь травить и унижать каждый день. Мне сложно принять это, потому что я сам всегда был среди обожающей меня семьи.              — Есть подозрение, что ты даже не сам в это ввязался, — догадывается Юнги. — Клиент такой? Или опять Хосок постарался?              Юнги предполагает последнее в шутку, но реакция Чимина его удивила.              — Отчасти, — Чимин невесело усмехается. — Хён хочет помочь девочке, чтобы её тоже не забили. Это было… это очень грустная история, на самом деле.              — Лучше не лезть, конечно, — констатирует Юнги, он вырос в детдоме и кое-что смыслит в насилии над детьми. — Но это ужасно. Не говори об этом сейчас, если тебе трудно. Можешь рассказать мне, когда будешь готов.              Чимин благодарно кивает, а Юнги кивает ему в ответ, заводя мотор.              Снова эта атмосфера, в которой хочется остаться жить. Чимин включает эту дурацкую радиоволну, которую сам Юнги ни за что бы слушать не стал, чтобы вновь тихо подпевать попсовым песням в перерывах между разговорами. Чимин сам ловит Юнги за руку и играется с пальцами на светофорах.              Юнги отвык от нежности, на самом деле, а Чимин заваливает его этим. Первое время Юнги казалось, что это немного стыдно, вот так реагировать на простые прикосновения. Он же взрослый парень, а у самого лицо трескается от улыбок, когда из его руки банально делают «собачку» или «козу». Юнги был обделён вниманием и теплом чужих прикосновений, поэтому не может привыкнуть к тому, что для Чимина, видимо, в порядке вещей.              Он Чимину нравится, и Чимин не стесняется показать это, грея теплом своих рук. Это для Юнги так ново. Но если тепло внутри и есть проявление к нему любви, он вдруг понимает, что хотел бы найти это тепло раньше.              Всё действительно было серым, пока однажды он не оказался в волшебной лавке, где мягкие черты лица и маленькие руки не показались ему такими знакомыми. Первое впечатление от Чимина стало чувством дежавю, которое до сих пор эхом раздаётся в голове.              Что-то происходит внутри, но Юнги не понимает, что конкретно. В нём слишком много противоречивых ощущений, а единственное, в чём он уверен, — он влюблён в медиума из волшебной лавки.              И уверен, что это взаимно.              Юнги заезжает гораздо ближе к берегу, на котором сидел. В паре метров от машины лавочка, на которой Юнги релаксировал остаток ночи. Чимин рушится на неё, восхищённо выдыхая.              — Вау, — говорит он, Юнги присаживается рядом с ним. — Здесь такой красивый рассвет.              Чимин головой укладывается Юнги на плечо, и замечает ноутбук на коленях Юнги. Старший открывает крышку, и на экране загорается программа звукозаписи.              — Я работал здесь, пока ты не позвонил, — поясняет Юнги, — хочу быстро закончить здесь кое-что, пока не потерял идею.              — Неужели я вдохновляю тебя? — Чимин улыбается лукаво.              Юнги с наслаждением отвечает ему той же монетой.              — Для этой песни ты стал музой. Будешь первым, кто её услышит, как только я сделаю её чуть более целой.              Юнги надевает наушники, но, клацая по клавиатуре, берёт одну из рук Чимина в замок со своей, продолжая работать, как ни в чем не бывало. Чимин смотрит, как появляются кусочки звуков, накладываются друг на друга, и получается что-то очень эфемерное и щекотящее, он слышит совсем немного. Юнги одно ухо намеренно оставил свободным на случай, если вдруг Чимин заговорит.              Чимин всё ещё чувствует усталость. Несмотря на то, что на улице морозно, его так разморило внутренним теплом, заботой, что сейчас он чувствует, как сказывается на нём бессонная ночь. Здесь, на плече у Юнги, его не беспокоят нервы, натянутые струной, не тревожат мысли и переживания о нитях, судьбах, чужих жизнях.              У него отдыхает сердце от постоянных конфликтов с внешним миром, будто Юнги действительно увёз его куда-то далеко-далеко и спрятал ото всех.              — Хён, — зовёт Чимин, пока ещё может что-то сказать в полудрёме.              — Что?              — А это считается за второе свидание?              Юнги молчит немного, задумываясь, но у него вырывается смешок, такой добрый и мягкий. Он свободной рукой, которой держал мышку, Чимину ерошит волосы, после заботливо натягивая на них съехавшую шапку.              — Только если ты хочешь, чтобы это было так.              Чимин очень хочет. Он прикрывает глаза, у него не получается держать сознание в руках, он устал. Мелодия из наушников убаюкивает его, поймав в свой плен. Чимин медленно проваливается в темноту под звук, напоминающий ему яркий луч рассветного солнца, брошенного на их лица.              Чимин засыпает, даже не замечая, как Юнги вдруг прекращает клацать по клавиатуре, замирая в ожидании.              — Спокойных снов, — говорит он, дожидаясь, когда тихое сопение на его плече выровняется в глубокое дыхание, — отдыхай, Чимини.              На самом деле, Юнги ждал, что он уснёт. С самого начала всё, чего он хотел, — обнять Чимина и уложить спать, успокоив и отогрев. И вот, Чимина не так уж сложно оказалось усыпить на свежем воздухе после нервной ночи.              Юнги начинает чувствовать спокойствие от того, что сейчас Чимин в порядке. Больше не трясётся в его руках от стресса и страха, а мирно спит, позволяя Юнги сторожить долгожданный сон.              Любопытство гложет Юнги, но он не будет спрашивать. Ещё в детском доме Юнги не мог понять, зачем люди поступают так со своими родными. Особенно сейчас, когда он познал поддержку друзей, тепло влюблённостей и растущую внутри заботу, Юнги интересно: что случается с людьми, если они лишают себя добровольно этого чуда? Что мотивирует их изменить ростки нежности на жестокость? Неужели, взгляды, полные страха им более приятны взглядов, полных любви?              Страшно подумать, что такие люди действительно есть. Они ходят среди других по улицам, вытирают кровь с рук и после жмут их другим в приветствии. Эти люди дышат с другими одним воздухом и выдыхают остатки насилия, которые принесли из дома, распространяют его, как вирус, передают своим детям, вбивая это им в головы.              Насилие, как болезнь. Оно будет передаваться, пока кто-то один из семьи не скажет этому «нет». Юнги верит, что насилие, это выбор. И он показывает, какой человек силён, а какой в действительности жалок.              Сильный не будет нести насилие, а слабый не упустит возможности иначе показать своё превосходство. Наверное, такие люди в глубине души лучше всех осознают, насколько они ничтожны.              Юнги легонько треплет Чимина за плечо.              — Чимин, пойдём в машину, там поспишь ещё.              Тот мычит, потирая глаза, но поднимается, наугад бредя к машине. Юнги помогает ему забраться внутрь и наклоняет спинку сидения, а после идёт обратно и забирает свой ноутбук с лавочки. Когда он возвращается, Чимин уже вернулся в безмятежный сон.              Вообще, он вдруг понял, что не продумал, куда теперь везти спящего Чимина?              Он садится на водительское место и тянется пристегнуть своего спящего попутчика, заодно осторожно рыская у него в карманах — пусто. Юнги даже карманы джинс у него проверил, где же Чимин ключи-то держит?              Это просто бесполезно. Юнги не хочет его будить, но лапать Чимина в поисках ключей дальше не горит желанием: неловко будет, если он проснётся. Недолго Юнги раздумывает, прикидывая, как Чимин отреагирует на предложение прокатиться в гости в многоквартирный дом.              Будет, что будет, чёрт с ним. Юнги заводит мотор и выезжает в противоположную сторону от лавки Чимина — к себе домой.              Юнги особо никогда не славился талантом к физической культуре, потому что в зал с Чонгуком ходить отказывался и Намджуна с его туризмом слал куда подальше. Но сейчас думает, что стоило бы потаскать рюкзаки, чтобы сейчас не было так тяжко нести на спине парня, что весит не больше его самого. С дверью ему помог консьерж дома, мужчина даже согласился с Юнги подняться на этаж и открыть двери. Юнги к тому моменту уже еле стоял, думал, уронит Чимина к чёртовой матери вместе с ноутбуком и книгой.              Таскать людей без сознания, всё равно, что пытаться нести песок: ноша вечно выскальзывает, сползает и тянется к земле.              К счастью, Чимин целым и невредимым из рук Юнги кочует на постель. Даже не дёргается, когда Юнги стаскивает с него куртку и шапку, забирая верхнюю одежду и ботинки в коридор. Он накрывает его одеялом, ненадолго засматриваясь.              Совсем чуть-чуть его привлекли дрожащие веки и тихое сопение. Юнги хочет на пару секунд провести рукой по его волосам так, как сам Чимин водил по его собственным. Юнги присаживается перед постелью на корточки, подбородком пристраиваясь на мягком одеяле, и сомневается, протягивая руку к мирно спящему лицу. Он думает, что не имеет права на это, поэтому одёргивает назад, лицом от отчаяния падая в постель. Чёртово искушение так и давит ему на терпение, хоть волком вой.              Юнги собирает себя в человека из жижи и оставляет Чимина одного, больше не тревожа его своим присутствием. Ему, на самом деле, есть о чём подумать. Вся эта история с семьёй достаточно громкая и требует внимания. Если Чимин узнал, что в какой-то семье процветает насилие, и отец убил одного из своих детей, это нельзя оставлять так.              На затворках книжкой полки он достаёт свою записную книжку, просматривая, какие знакомые у него есть. Ни разу Юнги не имел дело с уголовной ответственностью, и проблем с законом у него не было, поэтому и телефонов-то нужных нет. Друзья у него все порядочные, у Юнги только знакомые юристы.              А вообще, не все друзья у него порядочные. Есть тут один, у кого, наверняка, найдутся знакомые в полиции.              Юнги набирает знакомый номер, даже не задумываясь, что сейчас в Париже около трёх ночи или четырёх утра. Кто вообще в такое время на отдыхе спит?              — Ты чё, совсем ахренел что ли? — сразу начинает Намджун явно заспанным голосом, а Юнги даже удивляется.              Намджун же раньше пяти вообще никогда не ложится в кровать. Это его Сокджин так утомил там своими прихотями?              — Ты там спишь что ли?              — А что, мне в семь утра танцевать ламбаду? Ты на время-то смотрел?              — Семь утра? — не понимает Юнги, глядя на табло со временем на компьютере. — Во Франции же даже четырёх нет.              Намджун иронично усмехается.              — Мы в Пхукете, вообще-то.              — Где? Какой, к чёрту, Пхукет? — искренне удивляется Юнги, вспоминая, как долго Намджун голову ломал над этим их «медовым месяцем». — Ты же собирался его везти в Париж. Круассаны, романтика, все дела.              — Так я хотел! — раздосадовано восклицает Намджун, явно выйдя в другое помещение, судя по звукам на фоне. — А он всю Европу послал нахер и сказал, что хочет в Пхукет. При всех моих знаниях географии я сначала подумал, что это еда какая-то.              Лишь бы они с этого Пхукета расставшиеся не приехали. У них каждый день американские горки от любви до ненависти. Но, вообще, Юнги рад, что они сошлись — давно пора было прекратить эту череду страданий. И слушать надмжуново нытьё столько лет он уже устал. Не Намджун, так Юнги сам бы пошёл и сказал Сокджину, что этот трусливый олух хранит билеты в кино из старшей школы, потому что они туда с Сокджином вместе ходили, и на одном из билетов написан номер телефона Джина. Это же надо настолько вляпаться в кого-то.              Хотя, Юнги ли говорить о таком, когда он сам не лучше.              Чимин разбудил что-то внутри Юнги, и теперь это сумасшествие цветёт внутри. Возможно, это из-за сильных чувств или от потрясений, но забытое возвращается. Возвращается, но чувствуется совсем иначе, словно в этот раз это что-то другое. Что-то новое вернулось вместе с ушедшим старым.              Что-то грядёт. Или Юнги, и правда, сходит с ума вновь.              — Ладно, куда угодно, только будьте уже счастливы, — говорит Юнги, слыша в ответ только смешок. — Ты смеёшься, а мне потом слушать твой пьяный лепет.              — Ты чего звонишь-то? Поболтать с утра пораньше приспичило?              Юнги кивает сам себе и обводит номер одного юриста в кружочек по сотому разу, думая, стоит ли просить о таком. Но решает, что сначала не будет раскрывать всех карт.              — У нас тут появилась одна проблема, для которой нужны твои связи. И твои мозги.              — И какого плана проблема?              — Уголовно наказуемого.              В трубке повисает тишина, а слышно только шелест волн и ветра. Намджун сейчас явно обречённо возводит глаза к небу, спрашивая Господа, за что ему это всё.              — Ага, а эта проблема по срочности и важности насколько бьёт рекорды?              — По срочности не очень, мы можем, в принципе, тебя дождаться, а вот по важности она пробивает атмосферу. Это нельзя оставлять так.              — Тогда-а, — тянет Намджун, примеряя время. — Только по моему возвращению через три дня. Мы прилетим, разберёмся с вашей проблемой. Что за проблема, кстати?              — А вот приедешь и узнаешь.              Намджун на это только цокает языком.              — Отлично, а мне теперь отдыхать как, зная, что вы там в какой-то жопе?              — Никак, просто отдыхай.              Юнги не дожидается ответа, сбрасывая звонок. Пусть дальше там веселятся, пока Юнги сам подумает, как уменьшить ущерб за эти три дня.              Ну, а сейчас у него всё ещё есть книга и бессонница, с которыми он ложится на диван. Ему есть, чем себя развлечь, пока Чимин спит.       

10.8

      Чимин ворочается, не открывая глаз, и, на удивление, чувствует себя отдохнувшим. Ему не нужно зрение, чтобы понять — он не дома. Здесь подушки пахнут знакомым приятным одеколоном, и везде чувствуется свободное от цветов ауры пространство. Чимина не слепит утром солнце, как дома, потому что шторы, наверняка, задёрнуты плотно.              Поворачиваясь, Чимин ещё сильнее кутается в одеяло, не желая вылезать из чужой постели. Он с опаской открывает глаза и оглядывается — один. Развалился на всю большую кровать в полном одиночестве, ну, конечно, Юнги-хён ведь джентльмен.              Чимин садится на кровати, потирая заспанные глаза, осматривает комнату вокруг себя. Чимин здесь в первый раз — ему интересно, как живёт Юнги.              Комната простая, в ней нет ярких цветов, только классические. На первый взгляд всё кажется серым и белым, но, присмотревшись, Чимин замечает маленькие детали. Внушительный шкаф с книгами стоит у стены, занимая пространство от пола до самого потолка. Книги там разношёрстные: старые и новые, некоторые потёртые временем, и надписи на обложках уже нечитаемые, а некоторые совсем новые, в бумажных перёплетах.              На столе в комнате кавардак — куча бумажек, листов, на некоторых Чимин отчётливо видит ноты. Юнги-хён музыкант, композитор и продюсер, у него тут где-то должно быть и пианино, про которое он рассказывал.              Чимин выходит из комнаты и идёт по коридору, проходя в приоткрытую дверь. Он заглядывает и восторженно охает — рабочая комната. Стоит музыкальная аппаратура, висят некоторые музыкальные инструменты, куча кнопок и рычажков, проводов, всё такое интересное. Но Чимин видит, что Юнги-хёна тут нет, поэтому закрывает дверь без щелчка, решая не лезть без спроса в чужое рабочее пространство. Он тихо шаркает тапочками по серому паркету, выходя в зал.              Вот, кстати, и обещанное Чимину пианино. Чимин видел много клавишных в той комнате, но это такое красивое: чёрное, матовое, совсем настоящее, в отличие от тех цифровых инструментов в комнате. Оно открыто, и Чимин заглядывает из любопытства под крышку. Это, конечно, не рояль, но все эти молоточки и струны выглядят не менее впечатляющее. Когда кто-то играет, Чимин любит смотреть за молоточковым механизмом.              Копошение заставляет Чимина замереть. Он оборачивается, оглядывая гостиную. Отсюда видно кухню, на стенах висят какие-то пресловутые чёрно-белые картины с фотографиями из старых лет. На стене телевизор, под ним на подставке стоит консоль, на кофейном столике такой же хаос, как на рабочем столе, только ещё и ноутбук стоит открытый.              Чимин приподнимается на носочки и замечает с другой стороны дивана торчащую пятку, наполовину прикрытую пледом. Он обходит диван по кругу и вот, нашлась пропажа. Юнги-хён, чуть ли не в обнимку с книгой лежит, прикрыв лицо рукой, и тихо сопит. Чимин сдерживает улыбку на своём лице, пытаясь не быть таким очевидным, и приседает, поправляя плед на голых ступнях.              Шуметь в чужом доме не хочется, а кухня так некстати близко к гостиной. Чимин только вздыхает и тихонько шагает на кухню, ставит чайник, что совсем негромко начинает кипеть. Однако стоит Чимину открыть холодильник, и он ахает в ладонь — еды там просто кот наплакал. Стоит скисшее молоко и пара овощей. Хён стал травоядным, или чем он питается вообще?              Чимин рыскает в ящиках, находя крупы и лапшу приготовления. Чимин недовольно притопывая носком по полу, ведь даже он сам заботится о себе лучше, учитывая, что кулинар не с божьим даром.              Чайник докипает, и Чимин заваривает себе крепкий, найденный в одном из шкафчиков молочный улун. Свои чаи, что он давал, трогать не стал, они хёну ещё пригодятся. Но стоит чашку к губам поднести, как из гостиной слышится хриплый стон.              Кажется, просыпаться Юнги-хён точно не любит.              — Сраное ты солнце, кто тебя вообще выпустил…              Чимин выглядывает из-за угла, хихикая. Он выходит под бухтение и подкрадывается сбоку, со слепой зоны, совсем близко говоря:              — Зря ты так с солнышком, оно хорошее.              Юнги ощутимо вздрагивает, но не отдаляется. Чимин садится напротив него в кресло, улыбаясь. В его руках всё ещё дымится кружка с чаем, а он любезно протягивает её Юнги.              Юнги с минуту соображает, ещё не до конца проснувшись, а потом моргает, уставившись на Чимина. Он берёт кружку, приводя мысли в порядок.              — Разве что тем, что создало кого-то вроде тебя, — говорит он и тут же давится чаем, Чимин и сам удивлён слышать от него такое, но догадывается, что это было сказано вслух случайно. — То есть, я имел в виду, эм… давно ты проснулся?              — Чуть раньше тебя, — смеётся Чимин. — Я бываю тем ещё солнышком. Хосок-хён звал меня так, когда я был выкрашен в жёлтый-жёлтый блонд.              — Правда? Как-нибудь покажешь мне.              — Кстати, хён, — тянет Чимин, но по его глазам Юнги уже видит искорки недовольства. — А что у тебя в холодильнике?              Юнги искренне недоумевает, хмурясь — что там у него может быть в холодильнике такого? Вроде бы он чистый.              — В моём? — уточняет он. — Вроде ничего.              — Вот именно, хён, — Чимин говорит это достаточно саркастично, чтобы Юнги напрягся. — Там ничего. Ты вообще, что кушаешь дома? Только не говори мне, что ешь ту ужасную лапшу из ящика.              — Ну, не совсем…              — Если соврёшь, я сразу же увижу, — предупреждает Чимин, щурясь. — Ты ведь помнишь, как я не люблю враньё?              Юнги сжимает губы в сомнении и, с одной стороны, думает: он взрослый и самодостаточный человек, с чего бы ему перед кем-то оправдываться? А с другой, сидит и думает, как бы так выкрутиться, чтобы люлей не огрести. Еда для него как-то не особо важна.              — Возможно, я люблю лапшу? — пытается он, но Чимин только головой качает.              — Решил по лживой дорожке пойти?              — Я как-то не задумывался над своим питанием, — признаётся он, умалчивая подробность о том, что самому ему просто лень, и времени вечно нет. — Обычно Сокджин иногда готовит. Я заказываю.              Чимин тяжко вздыхает, возводя глаза к потолку:              — Хён, тебе уже столько лет, ты ведь деньги лопатой гребёшь за своё творчество, можешь ведь чаще заказывать еду, — Чимин отчитывает только из светлого чувства заботы. — В здоровом теле здоровый дух, все дела.              Юнги сдаётся, примирительно выставляя руки и согласно кивая — всё, лишь бы Чимину было спокойнее. Младший встаёт и направляется на кухню, бормоча о том, что закажет со своего телефона что-то на сегодня, а потом они поедут в магазин и купят продуктов, из которых можно соорудить нормальную человеческую еду.              — Я, может, и не Сокджин-хён, но тоже неплохо справляюсь со сковородой, — Чимин откладывает свой телефон, сделав заказ. — Кстати, почему ты привёз меня к себе домой?              — Во-первых, у нас ещё не было четырёх свиданий, ночью мне заказан путь к тебе домой, — говорит Юнги, но Чимин понимает, что тот снова шутит. — А если серьёзно, то я не смог найти твои ключи. Я шарил в карманах куртки, но так и не нашёл. Лапать тебя спящего мне не очень хотелось без твоего согласия, поэтому я привёз тебя к себе.              — А если бы я разрешил?              Юнги не сразу понимает, к чему это сказано, но, понимая, сразу отводит взгляд и краснеет. Чимин думает, что это стоило того, чтобы сгореть внутри со стыда.              — Я шучу, хён, — Чимин перестаёт смеяться и добавляет, как бы между прочим. — Но однажды это перестанет быть шуткой.              Чимин уходит в ванную комнату, оттуда спрашивая, где можно взять чистое полотенце. Юнги сам приходит в комнату, всё ещё пестрящий в ауре розовым цветом — фантазёр. Он достаёт из шкафа большое махровое полотенце и с верхней полки вытягивает мягкий белый свитшот и спортивные штаны.              — Если хочешь, можешь надеть, оно всё чистое.              Брать чужие вещи в целом очень волнительно, а тут ещё и человека, который тебе нравится. У Чимина внутри всё дрожит от осознания, что он наденет то, что принадлежит Юнги. Свитшот пахнет пихтовым кондиционером, как от большинства вещей хёна, всё такое мягкое и приятное. Такое… в стиле Юнги-хёна. Какая потеря, что он вообще ни разу не появлялся при Чимине в нежном белом цвете.              К тому моменту как Чимин выползает из душа, их еда как раз приезжает. Чимин заказывал пибимпаб, по квартире разнёсся аппетитный запах морепродуктов. Юнги-хён говорил, что мясо в пибимпабе не очень любит, поэтому Чимин уточнял в заказе, что им нужны морепродукты и отсутствие водорослей — это уже нелюбовь самого Чимина.              Он заглядывает на кухню, печально замечая, что Юнги выщёлкивает из пластинки две таблетки, запивая их водой. Этим тоже надо заняться, только делом Чимина будет увести его к врачу, а остальное специалисты сделают.              Чимин ждёт, когда стакан коснётся раковины, и, намеренно шаркая тапками, заходит на кухню. Юнги улыбается, указывая на стол. Они едят, обсуждая что-то мирское и будничное. Чимин вспоминает о той песне, что недавно выпустил Юнги, и хвалит её, а Юнги же вспоминает историю с записи этой песни.              Вдруг Юнги перестает говорить, становясь более тихим.              — Кстати, я хотел поговорить с тобой по поводу той семьи. Ты ведь хочешь помочь той девочке, которая там осталась, верно?              Чимин кивает, становясь немного подавленным.              — Да, но пока я не знаю, как поступить. Мне хочется хотя бы оградить её от побоев, но я не могу просто прийти в чужой дом и качать права.              — Может, — предлагает Юнги, — для начала поговорить с ней?              — О чём?              — Чимин, — начинает он, стараясь говорить так, словно боится, что Чимин вдруг начнёт злиться. — Понимаешь, мы суём свой нос в чужое дело, нас никто не просил об этом. Поэтому, чтобы потом нам это не обернулось боком, нужно сначала поговорить с девочкой и узнать, нужна ли ей вообще эта помощь. Спасать человека эффективно, если он сам хочет спасаться. Иначе, будет логичнее просто подать жалобу в опеку. Понимаешь?              Чимин об этом не задумывался. Они с Хосоком были так ослеплены желанием помочь и всеми этими жестокими событиями, что забыли самое главное: а хотят ли от них помощи?              Они с Юнги похожи во взглядах на жизнь, и это то, за что Чимин больше всего любит свои к нему чувства. Юнги смотрит на мир такими же принципами, как и Чимин, понимает его так хорошо и знает, когда нужно остановить. Юнги напоминает ему о том, что прежде всего важно знать мнение людей, прежде чем предпринимать в их сторону какие-либо действия.              — Я понимаю, — соглашается Чимин, кивая больше самому себе. — Тогда я попрошу хёна, чтобы он устроил нам встречу. Если у него получится сегодня, будет просто замечательно.              — А до тех пор, я так понимаю, ты оккупируешь мою территорию? — усмехается Юнги, подпирая голову рукой, пока Чимин печатает Хосоку сообщение.              — Говоришь это так, словно ты против, — жмёт плечами Чимин, но тут же театрально поворачивается, с подозрением щурясь. — Или я чего-то не знаю?              Юнги растягивает на лице довольную улыбку: как он может быть против Чимина в своей квартире? Если Чимин пожелает, пусть хоть жить остаётся, ходит в одежде Юнги до конца дней и лукаво стреляет глазами, как сейчас. Чимин куда игривее, чем Юнги думал раньше. Видимо, не со всеми просто он ведёт себя так открыто, как с близкими друзьями, и Юнги льстит, что он тоже стал для Чимина кем-то близким.              — Можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь.              Чимин потирает ладони друг о друга, сразу направляясь в прихожую. Он тащит Юнги за собой, потому что намеревается реализовать задуманное, пока у них есть время. Ближайший гипермаркет был в паре кварталов от дома, они ехали до него на машине, ведь идти до него пешком «слишком далеко, я не хочу потом тащить пакеты!».              От души Чимин набирал только самое необходимое, что может израсходовать на приготовление прямо сейчас, ведь иначе продукты будут только лежать и портиться. Юнги получил по рукам, когда потянул руки к энергетикам. Какие ему энергетики, если он и так заснуть не может? Для продуктивности ему, видите ли, надо. А Чимину надо, чтобы он высыпался, как все нормальные люди, а не галашился по носам на берегах реки.              Они сошлись на том, что Юнги будет пить газировку с похожим вкусом и обманывать свои рецепторы.              Когда они приезжают домой, Юнги падает на диван, мужественно дотащив все пакеты самостоятельно — он ведь силён, могуч, гоняет стаи туч и полон решимости продемонстрировать всю свою полезность. Чимина он оставляет одного шаманить над всем, что они накупили. Но долго так отлёживать бока на диване и любоваться ему не дали, Чимин быстро нашёл ему занятие — пусть изюм перебирает вместо того, чтобы на диване бурчать под новостную программу. Поэтому Юнги разваливается на стуле, пока Чимин режет овощи для риса и готовит основу карри. Чимин рассказывает ему историю, связанную с рисом в Индии, чтобы занять время. Юнги впервые за долгое время беззлобно шутит о магии.              Чимин задумывается: когда всё это закончится, расскажет ли он Юнги свой секрет?              Должно быть, если они, и правда, станут друг для друга больше, чем просто друзья и влюблённые, Чимину придётся рассказать. Ведь это его жизнь, его реальность, о которой должен будет знать любимый человек. Чимин сейчас на пути укоренения уверенности в себе, о которой говорила Чагён. Он сильнее многих в округе — стоит ему снять браслет, и сила, которую он прячет, бросится на его защиту и защиту всего, что ему дорого. Чимин сможет защитить Юнги, если откроет ему правду.              Чагён перед уходом дала ему неплохую пищу для размышлений, и с каждым днём Чимин убеждается — она была права. Он живёт настолько неприметной жизнью, что сам начал считать себя серой мышью, когда это в корне не так.              Стоит Чимину прикрыть крышкой готовое карри и снять с плиты рис, как его телефон начинает звонить. Чимин точно знает, что это Хосок, но растерянно смотрит на кастрюлю в своих руках и не видит деревянной подставочки. Его метания прекращаются, когда телефон оказывается у самого уха, а рядом с ним появляется Юнги, что держит для него аппарат.              Это так… по-домашнему? Чимин даже теряется на пару секунд от того, насколько бытовая это ситуация, и какой привычной она ему кажется. Словно он в этом доме уже живёт.              — Я справился! — оповещает Хосок. — Седжин вместе со мной на пути в «Subway». Я выловил её у дома перед занятиями.              Неожиданно в динамике появляется девчачий голос.              — То, что ты меня выловил, звучит как-то двусмысленно…              — Ой, ну, главное, все меня поняли, — тут же оправдывается Хосок, но быстро возвращает нить диалога. — Мы будем ждать тебя в «Subway»-е в соседнем квартале от моего дома. Помнишь, куда мы с тобой ходили делать проект?              — Помню, — кивает Чимин. — Тогда мы выдвигаемся.              — Мы?              Чимин хочет хлопнуть себя по губам: нет, он должен был один поехать, а не тащить с собой Юнги. Просто случайно у него вырвалось это дурацкое «мы», когда Чимину так не хотелось пока рассказывать о том, что он провёл с Юнги-хёном целую ночь. Ведь тогда придётся рассказать о том, как болезненно Чимин вчера воспринял некоторые события.              Но Юнги догадался, что пауза какая-то слишком долгая, а по бегающим чиминовым глазам сделал вывод — ищет отговорки.              Юнги подносит телефон к своему уху, шумно вздыхая:              — Да, я тоже буду. Ты снова прерываешь наше свидание.              — Вообще-то, Чимин сам написал мне поговорить с Седжин, так что это не моя вина на этот раз.              — Это я ему посоветовал поговорить с ней, чтобы вы потом не набрались проблем, — поясняет Юнги, кивая Чимину, чтобы дальше разбирался с едой. — Пусть подтвердит, что согласна на вашу помощь и расскажет, в чём конкретно её проблема. Иначе стоит ли вам двоим вообще совать туда свой нос?              — Ты так серьёзно заботишься о том, чтобы он опять никуда не вляпался, мне аж тошно, — с досадой говорит Хосок, но Юнги может только пожать плечами.              — Просто не хочется больше лишних травм, — но договаривает, помолчав. — И, к слову, я забочусь о вас обоих. Мне хватило одного раза, когда ты чуть не отправился на тот свет. Зря я, что ли, так долго бился над твоей аранжировкой? Хочешь дать моим трудам кануть в лету?              — Я хотел умилиться, но у тебя талант портить трогательные слова чем-то гаденьким и едким, — Хосок цыкает на него, прежде чем сбросить. — Ладно, давайте, приезжайте, мы ждём вас.              Юнги вздыхает вновь, кладя телефон на стол. Чимин смотрит на него в ожидании, уже расставив все кастрюли по местам и прибрав за собой кухню.              — Что он сказал?              — Говорит, что они ждут нас, — Юнги жмёт плечами и улыбается ему, понимая, что продлил себе день в компании Чимина. — Кажется, я всё-таки еду с тобой?              — Если ты не хочешь, то останься дома, я не хочу заставлять тебя, — отговаривает Чимин, но Юнги только качает головой.              — Нет, всё в порядке, я хочу поехать. Теперь это и моя проблема тоже, не хочу, чтобы вы разбирались с этим одни.              Чимин не сдерживает мягкой улыбки — приятно, что хён помогает им, хотя они даже не просили.              Он уходит в комнату и смотрит на свои аккуратно сложенные на стуле вещи с тоской. Вещи у хёна такие приятные, такие тёплые, снимать их совсем не хочется. Вот остаться бы в них так на целый день и греться в осознании, что их ему дал Юнги-хён, потому что заботится.              — Чего не переодеваешься?              Юнги появляется в комнате с негромким стуком, после которого заглядывает внутрь. И Чимин думает: спросить или не стоит? Не слишком ли он наглеет, пользуясь чужой добротой?              — Ну, — с сомнением начинает он и всё же решает, что просто спросить не грешно. — Можно я так пойду?              — А что, с твоими вещами что-то случилось? — удивляется Юнги.              — Нет, просто… просто мне хочется.              Чимин невинно жмёт плечами и смотрит, как Юнги соображает, и его озаряет. Он усмехается, улыбается понимающе и совсем, кажется, не считает это чем-то наглым и странным.              — Мягкое белое настроение? — спрашивает он, указывая на цвет вещей, на что Чимин с облегчением смеётся.              — Да, есть такое.              Знал бы Чимин, что, на самом деле, Юнги ему весь шкаф готов отдать — настолько очаровательно осознавать сам факт, что это его вещи надеты на Чимина.              Чимин оставляет всё, как есть, надевает свою куртку и шапку и ждёт в коридоре, пока Юнги натягивает свои кроссовки и шнурует. В этот раз они едут без музыки, просто негромко переговариваясь о разных мелочах.              Когда они приезжают к месту встречи, Чимин сразу замечает в углу через витрину Хосока с его спутницей: девочка одета в форму средней школы, её черные волосы убраны в низкий хвост, а на стуле болтается школьный портфель. Она пьёт из трубочки молочный коктейль — Хосок, должно быть, расщедрился — и что-то клацает в телефоне.              Чимин заходит первым, и Хосок замечает их, приветливо махая рукой. Седжин так же оборачивается, чтобы посмотреть, к кому же на разговор её привели.              Сразу Чимин оценивает состояние её души, и оно… нормальное? У неё явно нет никаких проблем и отклонений, чёрных брешей и дырок в ауре. У неё всё чисто и выкрашено в нежный фиолетовый оттенок, видимо, она по натуре очень уравновешенный и спокойный человек. Однако удивительно, ведь, если её унижают и бьют в семье, это наложило на неё только пару серых и тёмных пятен. Пройдя мимо неё на улице, Чимин бы подумал, что у неё просто сложный период в жизни, экзамены или ссора с кем-то.              Но, с другой стороны, так выглядят сильные духом люди. Их сложно сломать, они переживают, как все, им точно так же бывает больно, но они просто пропускают это и позволяют этому уйти. Сами же продолжают жить и смотреть на новый день, как на ещё один шанс быть счастливым.              В этой девочке есть такая сила духа. От этого Чимин ещё больше хочет помочь ей, чтобы уберечь такую красивую душу.              — Привет, — здоровается Чимин, но его обескураживает скептический взгляд Хосока. — Что?              — Ничего, — тут же оправдывается Хосок, кивая на свободное место. — Костюмчик класс.              Догадался, значит. Чимин мельком показывает ему язык, пока никто не видит, потому что он уже достаточно взрослый мальчик, чтобы ночевать у кого-то дома и ходить в чужой одежде, не отчитываясь перед старшими.              — Знаю, в Японии покупал, — подключается к издевательствам Юнги, быстро уловивший настроение разговора.              Чимин подмигивает ему заговорчески, потому что не может дать пять. Но он возвращается к Седжин, что теперь, немного занервничав при незнакомых людях, сидит ровно, словно вытянутая по струнке.              — Приятно познакомиться, Седжин, — Чимин протягивает ей руку, приветливо улыбаясь, чтобы ей было проще. — Меня зовут Чимин, это Юнги-хён, тебе Хосок рассказал, зачем ты здесь?              Она кивает.              — Приятно. Да, он тут подсталкерил мои ссоры с семьёй, теперь переживает, что меня прибьют дома. Что очень вряд ли, отцу будет скучно жить, если он меня похоронит.              У Чимина даже холодок по телу пробежался, как спокойно она об этом говорит. Для неё избиения — обычная повседневность. Этакий каждодневный обряд, бытовое дело. Чимин сглатывает осознание, что кто-то привыкает к насилию, как к неудобной обуви. Словно это совсем ничего не значит.              — Я не сталкерил! — оправдывается Хосок, хотя Седжин явно намеренно шутит над ним уже не первый раз. — Говорю же, просто услышал шум, не делай из меня маньяка снова.              — Не суть, — Юнги останавливает его поток слов, делаясь серьёзным. — Скажи нам, чего ты сама хочешь. Если тебе нужна помощь, попроси её сейчас. Мы здесь, потому что готовы помочь тебе избавиться от проблем. Если тебя всё устраивает, и ты хочешь жить так дальше, можешь уйти и забыть об этой встрече. Но если понимаешь свое положение, расскажи нам, что происходит, чтобы мы знали, как тебе помочь.              За их столом повисает тишина, в которой Седжин смотрит в стол. Она думает, ведь для неё это тоже риск. Если что-то вдруг пойдёт не так, она будет единственной пострадавшей. К тому же, перед ней двое совершенно незнакомых ей людей, а третьего она видела всего пару раз — можно ли им доверять?              Она не привыкла выносить сор из избы и доверять решение своих проблем кому-то другому. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.              Но всё же, Чимин видит, что она осознаёт свою беспомощность в этой ситуации. Всё ещё сомневаясь и думая, что это может выйти ей боком, она решает рискнуть и поставить на карту всё — вдруг ей повезёт.              — Этого всего не должно было случиться, — Седжин не поднимает на них глаз, рассматривая сквозь стол обрывки своей памяти. — Всё было нормально. Думаете, мы всегда жили так? Нет. Я любила его, я верила ему, он учил меня кататься на велосипеде, читал мне сказки на ночь, возил меня и брата в Пусан к бабушке и учил нас рыбачить. Он делал мне кукол сам на каждый День рождения, брату сам строил роботов, дарил маме цветы и готовил завтраки по утрам.              Её взгляд меняется, и руки она сжимает в кулак, наполняясь чем-то чёрным. Чимину не понять, ненависть это, печаль или отчаяние, он просто знает, что эта память та, о которой Седжин сожалеет. У неё была семья, от которой ничего не осталось. И эта память держит её на привязи — вдруг что-то изменится? Даже если ничего уже никогда не будет так, как раньше.              — Просто в один день он изменился. Пришёл пьяный и разнёс полдома, избил маму и нас с братом закрыл в подвале. Его будто подменили. Он пил, буянил, но делал вид, что всё в порядке. Потом начал обзывать, диктовать, устанавливать правила, даже трезвый выглядел диким. Его интересовало только наше послушание. Он унижал нас каждый день, мама так старалась защитить нас, но он утаскивал её в свой подвал, и возвращалась она только следующим днём. Я не знаю, что он делал, но в один день её не стало. Её вещи исчезли, она сбежала и оставила мне записку с извинениями. Я не могу винить её, она держалась, сколько могла.              Чимин кусает щёку изнутри, потому что в нём оживает память чужой смерти. Он сам всё ещё не может забыть крик и глаза, что смотрели с такой злобой.              Седжин вздыхает, выныривая из омута собственных воспоминаний, и возвращается в настоящее, говоря спокойнее.              — Теперь он срывается на мне и бесится после её ухода ещё больше. Хотя бы Джеюна он больше не трогает, радует, что одному из нас повезло.              — Ты считаешь это везением? — хмурится Хосок, не понимая её, но она активно кивает.              — Конечно! Я так надеюсь, что он больше никогда не увидит этого ужаса. Где угодно будет лучше, чем в этом доме.              Хосок порывается возразить, ведь думать так, по его мнению, о родном брате — ужас. Смерть совсем нельзя считать везением. Но Чимин щипает его за бедро под столом, вынуждая прикусить язык. Чимин замирает в ужасающей догадке, ребёнок около их стола смотрит на него и качает головой отрицательно.              — Седжин, — зовёт Чимин, не подавая виду на то, что что-то не так. — А где сейчас твой брат?              Хосок смотрит на Чимина непонимающе, а Седжин буднично берёт в руки стаканчик с коктейлем.              — Он у нашей тёти. Отец сказал, что Джеюн ему надоел и только переводит деньги, поэтому он сослал его к тёте около полугода назад.              Вот в чём всё это время было дело. Она не знает, Чимин надеялся, что это не так, но она, и правда, не знает. Не знает о том, что её брат умер в тот день, когда был «сослан к тёте». И Чимин, на самом деле, теряется, не зная, имеет ли он право рассказать ей такое?              — Однажды я вырасту и заберу его оттуда, — уверенно кивает сама себе Седжин. — Мы снова сможем жить с ним вместе. Уверена, все трудности вдвоём преодолеем, пусть только подождёт меня немного.              Чимин кивает, улыбаясь совсем фальшиво. Эта ситуация стала сложнее вдвое, и даже Юнги выглядит озабоченным. Однако всё, что им остается, скрыть эту правду.       

10.9

      Настолько ранние подъёмы — это то, от чего Чимин немного отвык. Стрелки часов идут к шести, а он на кухне из закипевшего чайника заливает кипятком чай в заварнике. Он спускается с подносом на первый этаж, в лавку, где на стуле сидит зевающая Седжин, а перед ней, уткнувшись лицом в стол, дремлет Хосок. Вот уж для кого такая рань — сущий ад.              Это утреннее «собрание акционеров» вынужденное, потому что прямо сейчас к ним из аэропорта едет Намджун. Юнги после той встречи в кафе сказал Чимину о том, что никто лучше Намджуна с этим не справится, поэтому он позвонил ему. Но в такую рань Намджун здесь точно не должен был оказаться.              С их встречи в кафе прошло буквально два дня, как вдруг вчера утром Чимину позвонил Хосок, весь запыхавшийся от бега. Он сказал, что едет к Седжин, чтобы забрать её из отцовского дома, потому что тот снова поднял на неё руку, в этот раз не поскупившись на более открытые места для синяков. Теперь у Седжин под глазом красуется фиолетовый синяк, что расцвел за день.              Ещё вчера они коллективно решили, что Седжин пока что поживет у Чимина, потому что его жилплощадь самая большая и разнообразная на комнаты. Он уступил ей полностью всю гостиную, чтобы она могла побыть наедине с собой и делать своё домашнее задание, что присылают ей по почте. На самом деле, вчера Юнги-хёну пришлось звонить в школу Седжин, представившись её дядей, чтобы девочку не сочли прогульщицей. С таким лицом она точно не может пойти в школу, поэтому они выбили ей больничный. Как соорудить ей справку, они потом придумают.              Седжин усердно учится — она в течение пяти часов работала над своими уроками, которые пропустила, чтобы наверстать упущенное. Она даже может свободно говорить по-английски почти без акцента. Вчера, когда Чимин присел выпить с ней на кухне чаю, она поделилась с ним мечтой открыть цветочный магазин где-нибудь далеко, но для начала она выучится на предпринимателя в университете.              Чимину болезненно грустно слушать, как она отзывается о брате. Она его оберегала и заботилась, даже сейчас она, уверенная, что он у тётки, очень хочет поехать к нему и хотя бы навестить, чтобы он не чувствовал себя всеми брошенным. Им даже не дали попрощаться, ей хочется с ним увидеться и попросить дать ей время, чтобы она снова могла быть для него хорошей сестрой.              Дети не виноваты в том, кем являются их родители. Был ли их отец всегда таким и просто притворялся, или же что-то заставило его так резко измениться — уже не важно. Это просто брат с сестрой, у которых были мечты, были желания и планы на жизнь, они хотели жить рядом, заботиться друг о друге и преодолевать трудности. Но в итоге оказались оба здесь, в лавке Чимина. Один мёртв и не может вымолвить ни слова, а вторая даже не подозревает, что из опор в жизни у неё есть только она сама              К слову о мальчике. Чимину пришлось спрятать его в своей каморке и запирать на ключ, чтобы никто, не приведи Господь, не нашёл этого ребёнка. Особенно Седжин, которая любит ходить по лавке и рассматривать товары. Мало ли, кто из друзей ещё сможет увидеть призраков в демилитаризованной зоне.              Чимин выносит чай на подносе, но для одного особенно умирающего у него ещё есть чашка крепкого чёрного кофе. Юнги-хён растёкся по креслу, как пролитый кисель, совсем без сил после того, как сдал свой проект едва ли в срок. Ему Чимин первому протягивает кружку, бедром пихая кресло, чтобы на него обратили внимание.              С благодарностью Юнги принимает от него свой эликсир жизни, а Чимин садится к Седжин и Хосоку. Конечно, вид у всей их компании достаточно потрёпанный, однако Чимин думал так ровно до того момента, пока в лавку с грохотом не вошёл Намджун.              На нём мятая серая футболка, на глазах солнцезащитные очки, под которыми скрылись уставшие заспанные глаза. Он снимает шапку-бини и пытается рукой хоть как-нибудь уложить растрёпанные волосы на голове. У него на плече дорожная сумка, которую он не успел выложить из аэропорта.              — О, — Юнги первым откликается на явление Намджуна лавке. — А где Сокджин?              Намджун метает на него достаточно красноречивый взгляд, по которому видно, насколько он не хочет быть тут в шесть утра после самолёта.              — Дома спит, — он подчёркивает последнее слово особенно сильно, когда падает рядом с Чимином на стул. — И вы должны назвать мне очень вескую причину, почему я в шесть утра с самолета не сплю вместе с ним, а еду, сломя голову, Чимину в лавку.              Намджун кладёт на стол свою шапку и совсем беспардонно забирает кружку, что стоит напротив Хосока — он к ней так и не притронулся. Намджун замечает Седжин, которая с приторной улыбкой махнула ему рукой, мол, «здравствуйте».              — А это кто? И почему у неё, эм, фингал?              — Ну, — неловко начинает Чимин. — В общем-то, хён, мы тебя по этому поводу и позвали.              Так как Хосок не в состоянии, а Юнги всё ещё растекается на кресле с чашкой кофе, Чимин берёт на себя роль рассказчика этой истории. Намджун слушает молча, хотя было видно недоумение на его лице, когда «Хосок решил посидеть с Седжин до двенадцати» и «Хосок залез к ней во двор случайно». Чимин обходит стороной некоторые подробности о том, что в этой истории замешан ещё и призрак, поэтому ссылает все эти неудобные события на неловкость своего хёна.              Чимин старался преподнести всё максимально безобидно, словно бы всё это, действительно, череда случайных совпадений. К нему быстро подключается Седжин, поддакивая, — сама не ожидала, что так получится.              Она становится активной участницей разговора, когда вдруг начинает говорить больше по-взрослому. Она не просит и не умоляет помочь, она просто говорит, что у неё есть в семье проблема, которую она сама не может решить в силу своего возраста. Она просит подсказать, что ей делать, а не щелчка пальцев, по которому все они вчетвером побегут спасать её от отца.              — Ладно, достаточно, — Намджун прерывает их, когда слова уже начинают повторяться. — Тут вы, и правда, без меня бы не разобрались.              — Я же вам говорил, что он порешает, — напоминает о себе с кресла Юнги.              Намджун молчит с минуту, переваривая всю полученную информацию. Он крепко задумывается, что-то чиркает в блокноте, который достал из своей дорожной сумки. Листает телефонную книгу и пишет кому-то сообщение, которое доходит до адресата с характерным звуком, а ответ не заставляет себя долго ждать. Как только Намджун читает сообщение, он прокашливается, вынося вердикт.              — Свидетелем уже может пойти Хосок, потому что он видел, как тебя били, — Намджун ставит галочку напротив первого пункта и пишет имя Хосока рядом. — Можем приплести к этому Чимина, он у нас актер хороший. Однако показаний свидетелей и снятия побоев будет мало, нужно что-то ещё.              — Я всё, что угодно, достану, — оживляется Седжин. — Только возвращаться туда не хочу. Он забрал мой телефон после того, как увидел, что я разговариваю с кем-то.              Что-то во взгляде Намджуна меняется, будто его осеняет идея.              — Ты с кем-то говорила, когда он тебя бил?              — Со мной, — Хосок поднимает голову со стола, впервые за утро подавая признаки жизни. — Она звонила мне. Я слышал весь их разговор с самого начала и до самого конца.              — Там слышно, как он бьёт тебя?              Намджун спрашивает об этом Седжин, но вместо неё со вздохом отвечает Хосок:              — Там отлично слышно, как он бьёт её, почему, по-твоему, я сразу сорвался туда?              Намджун ликующе щёлкает пальцами и пишет пометку в блокноте рядом с одним из пунктов. Пока что никто не понимает этого супер-плана, что таится в гениальной голове Намджуна. Кроме его самого, естественно.              — Отлично. Это сыграет нам на руку, если компания даст запись звонка.              — А, так вот чему ты радуешься, — озаряет Хосока, он подпирает голову рукой готовый слушать. — Так какой план действий, капитан?              — Для начала поедем снимать побои и составить заявление на него. Мой друг сегодня на смене, будет ждать нас там. Всё ему расскажешь, — говорит он Седжин. — Он попробует выбить запись разговора у компании и скажет, что делать дальше. Будьте готовы к тому, что подключится служба опеки. Вам придётся прийти и дать показания, когда он вам позвонит. Возможно, только тебе, — Намджун кивает Хосоку, и тот показывает «класс», принимая к сведенью.              — Тогда я готова! Только оденусь, — Седжин подрывается со стула, резво убегая на лестницу. Намджун собирается отойти на улицу, но Чимин и Хосок ловят его, отводя в сторону.              Чимин кивает Юнги-хёну, и тот на кресле придвигается ближе к лестнице, чтобы слышать, не идёт ли Седжин. Пока её нет, Намджуну стоит знать ещё одну деталь.              — Хён, — шёпотом зовёт Чимин, и Намджун наклоняется ближе в непонимании. — Есть кое-что ещё, чего я не мог сказать при Седжин.              — Что-то ещё?              Хосок кивает, подключаясь к их кругу, чтобы его было слышно.              — Да, у Седжин ещё есть брат. Он, ну…              — Он мёртв, — уверенно заканчивает за него Чимин, ведь у них так мало времени. — Их отец убил его и держит тело в подвале дома в морозильнике уже около полугода. Седжин не знает об этом, поэтому мы не могли сказать при ней.              От таких подробностей выпал даже Хосок, с удивлением глядя на Чимина. Но Намджун выглядит менее озадаченным.              — Кто информатор? — спрашивает он.              — Он анонимный, но я уверен, что это достоверно, — Чимин пытается убедить его, но по глазам Намджуна видно, что он верит Чимину. — Ты сможешь сказать это следователю так, чтобы Седжин не слышала этого?              Намджун кивает и тяжело вздыхает, глядя на лестницу, где скрылась Седжин.              — Я-то скажу, но вы понимаете, что рано или поздно ей придётся об этом узнать?              Прежде чем Чимин успевает ответить, Юнги-хён резко кашляет в кулак, а на втором этаже слышится хлопок двери и топот ног. Седжин, одетая в футболку и джинсы, спрыгивает с последней ступеньки и, готовая, встаёт в позу, упирая руки в бока.              — Можем ехать!              — Для человека с таким фонарём под глазом ты слишком рвёшься на улицу, — смеётся Хосок, а она бьёт его в плечо.              Теперь Чимин более-менее спокоен, когда на их стороне Намджун. Он умный, знающий, у него много связей, и он, наверняка, сможет привести их к успеху. Все разъезжаются по домам, но перед уходом Чимин всё же ловит Хосока для профилактической беседы.              — Давай-ка побеседуем, хён, — Чимин его, уже одетого, сажает на стульчик. — Это не займёт много времени.              Хосок смотрит на него непонимающе, но Чимин складывает руки на груди и притопывает ногой, когда спрашивает:              — Долго ещё будешь делать вид, что мне пять лет? Я хочу побыть с Юнги-хёном наедине не для того, чтобы ты врывался в комнату и ломал атмосферу.              — А, — понимает Хосок, отводя взгляд. — Об этом будем говорить…              — Да, хён, об этом. Сколько можно? Что за детский сад? Разве Юнги-хён такой плохой, что ты не хочешь дать мне с ним видеться?              — Нет, Юнги хороший, просто… — Хосок запинается неуверенно, будто не зная, можно ли ему говорить такое. — Он, может, не очень честен с тобой. Я только от других слышал, но у него есть некоторые проблемы, о которых я не могу сказать…              — Я знаю.              — Ты знаешь? — удивляется Хосок.              — Да, я уже об этом знаю, — Чимин вздыхает, возводя глаза к потолку. — Теперь я могу ходить на свидания, не боясь, что ты выпрыгнешь из кустов?              — То есть, не боишься повторения? Говорят, такие вещи легко рецидивируют.              Чимин, конечно, боится повторения прошлого Юнги, судя по состоянию его здоровья, но это та часть жизни Юнги, где он не может позволить себе вмешаться. Это ответственность Юнги, захотеть позаботиться о себе. Чимин может только поддержать.              — Я думаю, что мы с ним решим все проблемы по мере их поступления, — спокойно говорит Чимин, кладя руки Хосоку на плечи. — Знаю, что ты волнуешься обо мне, но мы с тобой оба взрослые и состоятельные люди. Если у меня вдруг будут проблемы, я тебе обязательно скажу, хорошо?              На самом деле, Чимин понимает его беспокойство. Чимин изводился, что впервые общается с кем-то, кроме Хосока, а так близко, как с Юнги, и вовсе ни с кем до этого. Чимину волнительно всё происходящее в его жизни: резко всё наполнилось событиями и людьми, новыми друзьями и неожиданной симпатией.              Но Чимин старается всё это контролировать, у Хосока нет поводов, чтобы переживать. Пока что.              — Ладно, окей, — сдаётся Хосок, примирительно поднимая руки перед собой. — Я понял. Больше лезть к вам не буду. По крайней мере, не так часто.              Чимин по-настоящему взвыл от отчаяния в потолок.              — А что?! — оправдывается Хосок. — Он забирает моего самого лучшего друга! Я имею полное право негодовать!              — Ой, иди уже, иди.              Чимин подталкивает его, ворчащего, к двери. У него сегодня достаточно дел в магической лавке. Ещё и пары две стоят вечером — нужно будет повторить материал к тесту по английскому.              Пока в лавке нет Седжин, Чимин уходит на магическую сторону. Там его, как раз, ждёт клиент, что только-только вошёл в двери к назначенному времени. Чимин берёт с полки приготовленную для него коробочку из мрамора — только такой материал качественно сдерживает энергетику Кавказских божеств. Этот клиент запросил у Чимина перо Села-Саты — богини искусства и ремесла. Это серебряное перо, искусно выкованное и гравированное лучшими небесными мастерами. Когда-то оно было подарком для смертной женщины, что хотела писать строки в стихах. Это перо у Чимина выкупил коллекционер в обмен на сведения о ножницах Ананке. Всем известно, что Чимин достаточно скупой коллекционер, поэтому просто так свои драгоценности не отдаёт. Но не так давно у этого анонимного мужчины были ножницы, что по описанию очень похожи на те, что ищет Чимин. В обмен на сведения он запросил не очень много — этим пером вряд ли кому-то можно причинить зло.              К тому же, позже, Чимин узнал, что это перо нужно ему для внучки, которая хочет слагать истории, но совсем не имеет чувства ритма. Чего не сделаешь для детей.              Мужчина, что пришёл к Чимину, — посыльный. Он отдаёт свою часть подписанного договора о сделке Чимину вместе с конвертом. Чимин же проверяет все подписи и с поклоном передаёт ему мраморный чехол с пером. Тот приоткрывает коробку, удовлетворённо кивает и уходит, тихо прикрыв за собой дверь.              Чимин распечатывает письмо, где красивым, ровным почерком выведены буквы, что скрыты от чужих глаз, но открыты только для Чимина.              

«Доброго дня, господин Ким Чимин. Спасибо Вам за столь щедрый подарок, которым Вы осчастливите мою драгоценную внучку. Я обещал Вам рассказать всё, что знаю.

      

      

Старые ножницы, что были утеряны Богами в древности, были найдены моей любимой внучкой случайно в лесу Кёнгидо, на месте храма лесного духа. Я хранил их, чтобы впредь не случалось несправедливости, что случилась в прошлом. Однако на верхах пошёл слух, что ножницы, которые так отчаянно нужны Богам, хранятся в моих кладовых. Они перевернули всё в моих лавках, но не нашли искомого — я отдал их в подарок близкому другу своего умершего сына — Безымянному Эрнесту. Этот юноша странствует по миру и иногда бывает в наших землях. Сейчас я не могу знать, куда его несут ветра, но он всё ещё где-то в наших краях. Он обещал мне найти для этих ножниц надёжный тайник, потому успейте забрать их до того, как он сбросит с себя этот балласт, умчавшись дальше бороздить просторы мира.

      

      

Вы, Ким Чимин, славитесь своей честностью и правым делом. Один близкий мне человек сообщил о Ваших тихих поисках, а я верен своему окружению. Но прошу Вас быть осторожным: для чего бы ни понадобились эти ножницы, от них в прошлом было много бед. Всю их историю и страшную силу не знают даже Боги, кроме той, что создала эти ножницы из собственных костей. Прежде чем использовать их, подумайте дважды, так ли нужна Вам эта жертва ценою, что равняется в целую душу.

      

      

С уважением, Ноктюрн»

      

      Чимин хмурит брови, кладя письмо на стол. Достаточно много новостей, он ожидал меньшего, если не прямого обмана, которым у него выцыганили перо. Скорее всего, за такое Чимин бы разнёс этого коллекционера в пух и прах. Однако перед ним, и правда, оказался человек слова, что дал обещанную информацию.              К тому же, Чимин озадачен. Что за цена такая, которая равняется в целую душу? Не так много на этом свете предметов, что равноценны душе. Трудно найти что-то, что ценно хотя бы наполовину или малую треть. А тут целая душа. И в прошлом ведь Боги не платили ничем за то, что разлучили невинных людей. Они просто разрезали нити судьбы, оставшись при этом без единого убытка в свою сторону.              Загадочное письмо, но более Чимин с этим коллекционером связаться не сможет. Ему и так дали слишком много. Остальное придётся найти самому. Безымянный Эрнест — звучит очень знакомо. Есть у Чимина подозрение, что в бабушкиной записной книге он найдёт пару строк об этом загадочном торговце.              Бдеть над этим всем у Чимина не находится времени, потому что двери открываются и, неожиданно, кто-то пришёл раньше записи. Чимин в конверт убирает письмо, прорисовывая пальцем три древние руны, чтобы никто не смог открыть сложенную вдвое бумагу.              Так и пролетело время до самого вечера. Чимин разбирался с приветливой женщиной, что искала старые тексты рапануйских летописцев о Маке-маке. Вот уж о каких Богах Чимин не думал, что кто-то вспомнит, так это о Богах с острова Пасхи.              Потом и в обычную лавку вдруг нагрянули клиенты. Девушка пришла погадать, двое мужчин-бизнесменов захотели по амулету на удачу. Пришла и какая-то бабушка во время часа пик и на всю лавку потребовала «Пенис Титана». Даже Седжин спустилась посмотреть, что за ерунда происходит.              Поэтому Чимин и хочет, чтобы все медиумы называли вещи своими именами. Вот нужен этой бабуле «Аморфофаллус титанический», а какой-то дурак из другой лавки сказал ей шутливое название «для своих». И вообще, нет у Чимина сейчас таких редких экзотических трав — поставка их раз в месяц.              Достаточно шумный денёк. Чимин вытирает стеклянные витрины тряпочкой. Пару раз выглядывала Седжин из комнаты, чтобы заварить себе свежего чаю. За ней следом таскался хвостиком и её брат, которому Чимин одолжил на время браслет, который мог бы скрыть мальчика от глаз непросвещённых людей. Пусть проведёт время с сестрой, пока не пришло время уходить.              Уже вечер. Лавка закрыта, пары закончились. Чимин берёт в руки телефон, просматривая пару сообщений от Сокджина, где тот присылал фотографии с отдыха, есть пара слов от Чонгука — видео с репетиции. Хосок говорит, что завтра зайдёт в гости, а от Юнги совсем ничего. Чимин решает исправить это, нажимая иконку звонка.              — Алло?              — Ой, — удивляется Чимин его голосу. — Ты спал, что ли?              — Нет, но я пытаюсь, — Юнги смеётся, шурша одеялом на фоне. — Когда нет работы, это такой балдёж. У меня ощущение, что я могу бездельничать весь день.              — Поверь, ты заслужил это, — мягко говорит Чимин, улыбаясь самому себе. — Хочешь, я тогда позвоню утром, если ты засыпаешь.              Юнги только фыркает в трубку, явно даже не близко к тому, чтобы заснуть.              — Нет, всё в порядке, я как раз следовал твоему совету «подумать о чём-нибудь хорошем».              Теперь Чимину даже любопытно стало, и он решил не сдерживать свой любопытный нос.              — И о чём хорошем ты думал?              — О тебе.              Чимин едва не роняет кружку от неожиданности. Это слишком внезапная атака по его чувствам, по его легковозбудимому смущению. Это нападение без объявления войны, а Юнги хихикает в трубку, представляя себе эту реакцию.              — Хён! — возмущается Чимин, с звонким стуком ставя кружку на стол. — Предупреждай иногда?              — О чём?              — О том, что собираешься заставить меня смутиться.              — Так ты смущён?              — Боже милостивый, — причитает Чимин, закрывая рукой своё лицо, словно Юнги, и правда, сидит перед ним и может увидеть краснеющие щёки.              В этот самый момент Чимину захотелось оказаться к Юнги поближе. Присесть на край его кровати, взять за широкую ладонь и посидеть рядом, пока он не заснёт. Поговорить с ним о всяких мелочах, рассказать глупые истории из сегодняшнего суетного дня и тихо смеяться с ним. Чимину, на самом деле, хочется в своей фантазии и подальше зайти, но он смаргивает трепетную картинку с глаз, возвращая себя на место.              — Хочешь, — предлагает он альтернативу для самого себя и для Юнги. — Я поговорю с тобой, пока ты не заснёшь? Рассказать тебе какую-нибудь легенду? Я много знаю.              — Расскажи мне, — соглашается Юнги, в голосе которого Чимин слышит уставшую улыбку. — Любую историю, какую любишь.              Чимин задумался на пару секунд, перебирая в голове огромнейший архив из историй, что хранятся в нём с малых лет. Он думает, что это достаточно иронично, и усмехается:              — Тогда, хён, хочешь услышать легенду про Книгу Судеб?       

10.10

      Атмосфера в машине, мягко говоря, нервная. Чимин весь, словно на иголках, ёрзает на пассажирском месте, Хосок на заднем сидении точно так же напряжённо смотрит в окно, как полицейские готовятся зайти в дом. Они были теми, кто решил поехать на задержание, пока Юнги и Намджун оставались в участке вместе с Седжин.              Вообще, Чимин впервые так близко знакомится с работой полиции. Когда их с Хосоком вызвали для дачи показаний, у Чимина коленки подрагивали от напряжения, словно это допрос, и он преступник. Так неспокойно у них в участке. Чимин должен был сказать, что видел только выбегающую побитую Седжин и слышал крики, всё остальное и самое важное было на плечах Хосока. Именно он рассказывал о том, как стал свидетелем жуткой сцены избиения, как ездил забирать Седжин, когда отец отобрал у неё телефон. Эти сведения пришлось подтверждать: следователи проверяли записи с камер, выискивая доказательства присутствия Хосока в том районе, доказательства ритуалов ожидания двенадцати часов. Они так же смогли достать запись звонка, на которой, и правда, отчётливо слышны звуки борьбы и обзывательства.              Чимина передёрнуло от этой записи.              После этого следователи собирали весь пакет доказательств. Знакомый Намджуна — следователь Рю — стал тем, кто представляет права Седжин. Именно он ходил в службу опеки для подачи заявления о жестоком обращении с ребёнком. А когда этим занялась служба опеки, дело приняло крупный разворот.              Сейчас, когда полицейские хотят забрать отца Седжин на допрос, статья уже выходит в новостные порталы. Юнги и Намджун находятся рядом с Седжин, чтобы ни в коем случае не дать ей включить телевизор: по всем каналам обсуждают отца, который жестоко убил своего ребёнка и держит его тело в подвале собственного дома.              Чимин боится этого момента, хотя сам знает все подробности. Испытал, так сказать, на себе. Мальчик как раз сидит рядом с Хосоком, выглядывая в окно: тоже наблюдает, как следователи заходят в дом со спецотрядом. Следователи пойдут брать виновника, а спецотряд сразу идёт за дом к входу в подвал.              Сведения Чимина не считают достоверными. Это вписали как показания анонимного источника, но следователь Рю и сам сделал выводы. Все ближайшие родственники со стороны отца либо мертвы, либо обитают в неизвестных захолустьях. Единственная тётя со стороны матери находится в Европе. Куда он мог деть ребёнка? А сведений о мальчике ни в школе, ни в любом другом учреждении не было уже около полугода.              Чимин выглядывает в окно, когда начинается слишком много движений. Выбегают эксперты, одетые в экипировку, тащат за собой носилки и чемоданы. Следователь Рю выводит закованного в наручники Хангюля — отца Седжин. Тот идёт с абсолютным спокойствием на лице, с гордо вздёрнутой головой, пока следователь зачитывает ему права о молчании.              — Вот и попался, голубчик, — говорит помощник следователя, что всё это время занимал водительское место.              По рации передают самое важное для Чимина сообщение: в подвале найден труп в морозильной камере. После этого он вздыхает с облегчением и легкой грустью внутри — всё это дело движется к концу.              — Так, думаю, нам пора, — говорит помощник, заводя мотор.              Сейчас осталось самое трудное и самое печальное, что предстоит им всем. Сообщить сестре о том, что её любимый брат, ради которого она так работала и училась, мёртв.              Они подъезжают к полицейскому участку параллельно с машиной следователя. Хангюля выводят из машины арестованного, отчего тут же оживляются папарацци у входа в участок. Они стервятниками налетают со шквалом вопросов и вспышками камер:              «Вы правда убили своего сына?»              «Зачем вы издевались над своей дочерью? У вас были скрытые мотивы?»              «Вы убили свою жену тоже?»              Хангюль выглядит совершенно горделивым и не сожалеющим. Он просто стреляет холодным суровым взглядом, безразлично продвигаясь под охраной следователей.              Седжин вместе с ребятами в комнате отдыха. Она лежит и читает какую-то книгу, растянувшись на диване, а Юнги с Намджуном роются в телефонах, явно просматривая новостные ленты. Юнги первым замечает Чимина, оставляя свой телефон на столе, чтобы встать и подойти.              — Как оно? — спрашивает он, а Чимин вздыхает устало, лбом падая на его плечо. Он так измотан этим всем.              — Его увели на допрос. Они нашли в доме все доказательства.              — Все? — уточняет Юнги, получая в ответ кивок от Хосока.              — Все.              Атмосфера вокруг даже не нервная, а больше утомляющая. Они устали от допросов, вопросов, вызовов в участок, кучи документов и этих стен. Кучу раз им пришлось пересказывать одно и то же следователям, органам опеки, журналистам: эта история въелась в память на долгое время. Это будет болеть где-то внутри ещё некоторое время, прежде чем повседневность не унесёт события этих дней на закрома памяти.              Хосок препирается с Седжин: они подружились. Должно быть теперь, когда решается вопрос её опеки, и следователи вызвали из Европы её тётю, скорее всего она заберёт девочку с собой. Но Чимину думается, что Хосок будет немного скучать по ней. Он говорил, что чувствует себя так, будто у него появилась младшая сестра. Для Седжин он тоже стал практически первым другом и первым человеком, что поддержал её. Им расставаться будет труднее, чем кому-либо ещё в этой комнате.              Когда становится совсем скучно, Седжин решает пойти за кофе. Одну её гулять по участку они отпускать не хотят, поэтому идут всем скопом. По сути, им всем здесь катастрофически скучно сидеть в ожидании.              Стоит Чимину выйти за дверь, как громко хлопнув дверью в комнату допроса, появляется следователь Рю, обмахиваясь папкой с бумагами. Вся его аура полыхает злобой настолько, что даже коллеги его оборачиваются с интересом.              — Следователь Рю? — неуверенно спрашивает Чимин, а мужчина вздыхает глубоко, чтобы успокоить себя.              — М-да уж, тот ещё экземпляр. Делает вид, что абсолютно невиновен, и требует своего адвоката.              — И что теперь будет? — спрашивает Чимин, на что следователь только жмёт плечами.              — Будет ждать, когда явится его адвокат, а пока будет сидеть в изоляторе, — он поворачивается к своему помощнику, сидящему за компьютером. — Выводите его, чтобы он там своим мерзким видом нам не портил допросную комнату.              Помощник кивает, уходя с напарником в комнату. А Чимин так поздно соображает, поворачиваясь с паникой в глазах к Намджуну, что никто не успевает понять причины его беспокойства.              Дверь открывается. Ведомый под руки Хангюль вышагивает за порог, разбавляя гнев в комнате безжалостным хладнокровием, от которого у Чимина бегут мурашки. Жуткий человек, от него веет ледяной волной и силой. У этого мужчины нет души, она разбита и рассеяна по ветру ещё в тот день, когда он впервые поднял руку на жену. Наверняка, его аккуратная душа рушилась медленно, трескалась и пропадала, вытекала сквозь трещины, пока совсем не угасла, не оставив после себя и следа человечности.              Это превратило человека в монстра, лишённого чувства разумности. Никакой врач не исправит это, от этого нет лекарств теперь, когда всё разбито. Для треснувшей души лекарством всегда было раскаяние и прощение, а для разрушенной нет никакого спасения.              Губы мужчины растягивает ухмылка, когда в глазах его полыхает догадка. Видимо, всё это время он пытался понять, где его безупречный образ дал трещину, а теперь всё встало на свои места, когда он увидел Седжин.              — Так вот откуда растут ноги, — говорит он, от чего плечи Седжин напрягаются от привычки его бояться. — Решила по стопам матери пойти?              — Ты вытравил её из дома своими психами, — она выплевывает это ему в лицо, но опасается подходить ближе, так и продолжая стоять за их спинами. — Но я не позволю всю жизнь использовать себя, как грушу для битья. Ты заплатишь за всё, что делал с нами.              Маниакальная улыбка цветёт на его лице, он беззвучно смеётся, от чего только дрогнули его плечи. Он вздыхает снисходительно, когда смех отпускает его, а сам вдруг становится совершенно серьёзным, устремляя свой взгляд в глаза дочери.              — Знаешь, какой есть минус у груши для битья? — заговорщически спрашивает он, озадачивая всех вокруг. — Если стукнуть её слишком сильно, она рвётся.              Он оставляет в непонимании всех присутствующих, когда дальше его ведёт помощник следователя, но Чимин понял. Видимо, настал тот самый момент, когда скрывать дальше уже нет смысла. Чимин переглядывается с Хосоком, которого уже тоже посетила догадка, но Седжин только глядит на них с вопросом в глазах.              — Что ты несёшь? — спрашивает она, а Хангюль даже не оборачивается, бросая ответ.              — Твоим новым друзьям виднее.              Она переводит взгляд с одного на другого по очереди, рассматривая всех присутствующих, чьи головы виновато опущены. Никто не уверен, как лучше сказать, как преподнести, с чего начать так, чтобы не разрушить Седжин изнутри.              — О чём он? Что происходит?              Следователь Рю вздыхает, решая взять на себя эту сложную роль. Все смотрят куда угодно, но не в глаза девочке, сил ни у кого не хватает столкнуться с её взглядом. Следователь Рю смотрит с сомнением на Чимина, а тот только жмёт плечами, совсем растерянный и такой же не готовый к этому разговору.              — Сон Седжин, Вам нужно, — непривычно официально начинает следователь. — В соответствии с законом о ведении следствия с показаниями несовершеннолетнего члена семьи, Вам нужно пройти на опознание по фотоотчёту с места преступления. У вас есть право отказаться.              Седжин хмурит брови, глядя на него, словно видит впервые. Она отрицательно мотает головой в непонимании. Но вдруг замирает, когда осознании стукнуло её по затылку.              — Опознание кого?              — На опознание тела… тела Сон Джеюна.              Чимин вряд ли был бы собой, если бы не заметил этого. Он почти услышал, как у неё внутри что-то надломилось и начало рушиться. Она отрицает, ей хочется думать, что это такая шутка несмешная, розыгрыш. Но никто не смеётся, никто не смотрит на неё, а ей хочется, чтобы хоть кто-нибудь опроверг слова следователя.              — Это шутка, Чимин? — она глядит на него, но тут же переводит взгляд на остальных. — Хосок, это ведь ошибка?              Но это не ошибка. Как бы Чимин не хотел, чтобы это было так.              Их всех в этой комнате спасает появление женщины, на которую Чимин так надеялся.              Она входит, цокая каблуками лакированных туфель. Её волосы убраны в низкий хвост на затылке, она поправляет свой брючный чёрный костюм. Вся её аура выглядит внушительно, светло и уверенно — от неё веет спокойствием и пониманием. Ей хочется верить, потому что всё в ней, начиная от внешности, заканчивая энергией, располагает к себе.              У неё на шее висит удостоверение: Психолог. Её имени Чимин не может отсюда рассмотреть.              Но женщина не тратит времени ни на кого из них, удостоив только коротким кивком. Она видит, что её работа началась уже сейчас, потому что ребята решили, что сами могут сообщить ребёнку о смерти родственника.              — Сон Седжин, здравствуй, — она подходит к ней, вежливо улыбаясь, потому что ситуация не самая веселая. Она оборачивается к следователю. — Господа, я прошу вас оставить нас ненадолго.              Следователь Рю кивает понимающе, указывая на двери в свой кабинет. Психолог учтиво рукой направляет Седжин к двери, чтобы та прошла вперёд. Девочка в оцепенении делает первые шаги, прежде чем более осознанно начать следовать в комнату. Чимин смотрит на её спину, что скрывается за прикрытой дверью, и видит то, от чего ему самому становится больно.              Она разрушается, разваливается изнутри от того, как ей горько. Но держит внутри стержень и не позволяет себе ломаться. Сейчас тот самый момент, когда ей нужно понять, для чего ей стоит дальше жить. Если сейчас она не найдет причину, точно так же потеряется.              Чимин подходит к приоткрытой двери, полностью обращаясь в слух. Пока остальные нервно ждут, он, будто невзначай, опирается на стену совсем рядом с дверью и мошенничает, решая магически подслушать чужой разговор. Но ему важно знать, что всё идёт хорошо, важно контролировать.              — Почему никто ничего не говорит? Что случилось с Джеюном? — первой начинает шквал вопросов Седжин, но психолог терпеливо слушает, прежде чем начать говорить самой.              — Седжин, давай немного притормозим. Дашь мне объяснить тебе всё?              Голос этой женщины размеренный и плавный. Она говорит мягко, совсем без нападков, словно внутри неё течёт тихая река, несущая её по течению. Её слова — вода, что наполняет и внушает трезвость ума. Она намеренно разговаривает с Седжин таким тоном, видя, что перед ней не маленькая девочка, а достаточно умная и соображающая девушка.              Седжин вздыхает шумно, собираясь с мыслями. Собирает себя, чтобы вновь сделаться старше внутри, понять то, что не должна понимать в таком возрасте. Но, увы, ей рано пришлось привыкнуть взрослеть.              — Хорошо. Хорошо, я слушаю. Объясните мне.              — Сейчас, ты ведь понимаешь, что происходит? Осознаёшь, что следователь попросил тебя сделать?              — Я понимаю, что они нашли Джеюна мёртвым, понимаю, что мне нужно посмотреть и сказать, он это или нет, но… — она запинается. — Как так случилось? Он же уехал, я думала, что он в безопасности где-то далеко отсюда. Почему он убит? Как это… как?              — Скажи мне, как ты сама считаешь?              — Это ведь он, да? Это он сделал? — по голосу слышно, что она начинает срываться на злость, но быстро отпускает это, становясь отчаянной. — Он врал мне, да? Знал, что я бы не оставила это так, потому вешал мне лапшу? Подонок, знал ведь, куда ударить меня по больному, знал, кем я дорожила и что меня держало у него на привязи. Но Джеюн он… он никогда этого не заслуживал. Почему… почему именно он?              Сердце Чимина вздрагивает, когда он слышит первый всхлип.              Психолог вносит в это буйное русло размеренность течения.              — Опознание — это важно только для дела. Даже без твоего опознания следователи могут подтвердить личность, однако, — психолог делает небольшую паузу, — я могу заверить тебя: здесь никто не заставит тебя делать ничего против воли. Ты проведёшь опознание, если этого захочешь. Давай поговорим о том, что более важно для тебя сейчас: как тебе продолжать жить и как мотивировать себя. Чего ты хочешь сейчас?              Тишина. Тишина, в которой Чимин слышит скрип стула, шум машин из открытого окна, слышит печатающий принтер и дыхание всех присутствующих в комнате. Он скрип бумаги для фотографий, которую сжимают между пальцев.              — Можно мне, — Седжин проглатывает ком в горле, говоря более уверенно. — Можно мне без фотографий? Я опознаю, только… могу увидеть? Мне нужно понять, правда, я не могу осознать этого. Я не верю, что он мертв и- и- можно мне попрощаться?              Психолог не получила ответа на свой вопрос. Девочке совсем скоро шестнадцать лет, она имеет право просить о таком только с этого возраста. Но женщина понимает, что без её разрешения Седжин никто не пустит к телу брата, поэтому смотрит внимательно, анализируя всё, что видит перед собой.              Она приходит к выводу, который, Чимину неизвестно, чем закончится.              — Хорошо. Я доверюсь тебе, потому что ты действительно понимающая девочка. Это будет недолго, договорились?              Видимо, ответом был кивок, потому что дальше следует скрежет стульев, и двери открываются. Психолог находит взглядом следователя Рю, кивая. Тот рвётся к конверту с фотографиями в своём кабинете, но она останавливает его жестом руки.              — Состояние тела позволяет провести опознание напрямую, верно?              Следователь Рю теряется, но кивает.              — Да, но… это ведь не обязательно.              — Я хочу этого, — говорит Седжин, уверенно вышагивая вперед из-за спины женщины. — Могу я опознать напрямую?              Сдавшись, следователь зовёт своего помощника, прося его всё подготовить и оповестить медицинских экспертов. Чимин же неуверенно подступает к Седжин поближе, поддерживающе кладя руку ей не плечо.              — Хочешь, мы пойдем с тобой, чтобы тебе было спокойнее?              Она слабо улыбается, кивая ему.              — Спасибо, Чимин.              Седжин выглядит намного увереннее его самого.              Следом за следователем Рю они идут вглубь участка дальше по коридору, пока в конце не упираются в железную дверь, заблокированную магнитным замком. Всей толпой они не вломятся в кабинет судмедэкспертов, поэтому следователь Рю открывает ключ-картой двери, впуская первой психолога, следом Седжин и Хосока. Чимин остаётся на пороге вместе со следователем, чтобы не путаться под ногами.              Тишина. Медицинский эксперт переговаривается с психологом, прежде чем направиться к холодильному железному шкафу для хранения тел. Он дёргает железную ручку на себя, выдвигая ящик совсем немного, показывая тело только по плечи.              Чимина сокрушает волной, на которую бы обычно он не отреагировал. Это даже не горе, не ненависть, не печаль — это сожаление. Всё вокруг наливается цветом, который по весне вызывает у него столько грусти, когда он видит цветы. Такая ирония, что сожаления всегда были пёстро-розовыми.              — Джеюн, — зовёт Седжин, шагая вперёд, но руки её дрожат, когда она не знает, имеет ли право к нему прикоснуться.              Тело совсем бледное и всё ещё покрыто инеем, но лицо осталось тем же, каким видел его Чимин. Всё тот же ребёнок, с лица которого стереть мертвенную бледность и белые частички снега, и вот, совсем простой, просто спит.              Седжин не хочет этого признавать, но именно поэтому хотела сюда попасть. Ей нужно было увидеть, что это действительно так. Нужно было почувствовать холод, что идёт от тела, и понять, что эти руки уже никогда не будут тепло и крепко обнимать её за шею. Ей хотелось позвать его, чтобы осознать — он не ответит больше, не выкрикнет её имя радостно от встречи, не попросит спеть его любимую песню и не станет криво подпевать, совсем не попадая в ноты.              — Джеюн, прости, прости, что меня не было, — Седжин роняет первые слёзы, желая бесконечно просить у него прощения. — Мне нужно было быть там. Ты же знаешь, я бы никогда не дала ему этого сделать, прости меня.              После всего, что случилось, Джеюн был единственным, ради кого она хотела вырасти и стать успешной. Её мечтой было забрать его из этого ужасного дома и жить с ним в небольшой уютной квартире, где никогда не будет злых слов и страха. Джеюн единственный поддерживал её, когда мать исчезла, он говорил: несмотря ни на что, она — самая любимая и хорошая сестра, даже если тоже исчезнет. Он рисовал ей открытки на каждый День рождения, дарил сорванные с чьих-то клумб цветы и однажды даже накопил на самый простой браслет из бисера, который купил у какой-то бабушки на мосту в парке.              Ей хотелось сделать его счастливым. Хотелось дарить ему утерянную родительскую любовь, которую он заслуживал больше всех в этом доме. Он был для неё самым драгоценным, что осталось на земле — единственной семьёй, которая искренне продолжает её любить и оставаться рядом, чтобы вместе пройти через все трудности.              Она просит прощения, потому что так отчаянно гналась за этой мечтой, упуская момент, чтобы дарить эту любовь сейчас. А теперь уже слишком поздно.              — Я могла, могла заботиться о тебе каждый день, сводить тебя в тот парк и подарить тебе диск с той песней, — она закрывает лицо руками, пытаясь скрыть свои слёзы. —Я думала, заберу тебя, когда вырасту, и сделаю всё сразу, всё-всё, что обещала. Но нужно было дарить, правда, я должна была сделать это раньше, не нужно было откладывать…              Она срывается совсем, начиная лопотать без остановки. Она просит прощения за все обещания, что уже никогда не сможет сдержать: за не подаренный диск с песней, за поездку к бабушке на берег моря в Пусане, за цветение сакуры в Японии, за леденец из кондитерской лавки, за книгу сказок, что была самой дорогой в магазине. За то, что буквально за день до его смерти она уснула раньше, чем успела спеть ему на ночь, за то, что так часто отказывалась поиграть во дворе в футбол, потому что нужно делать уроки, за каждую мелочь, что приходила ей в голову. Потому что теперь отложенные обещания так и останутся лежать, раня сердце каждый раз, когда о них напомнит настоящее.              — Прости меня, Джеюн, пожалуйста, прости, я обещаю тебе, что буду самой счастливой, хорошо? Я съезжу в Японию, съезжу на море, потому что ты так сказал мне, хорошо? Хотя бы одно я сделаю, буду счастливой и стану очень-очень хорошей, когда вырасту, — она шмыгает, трёт щёки в безуспешных попытках престать плакать.              Он всегда говорил ей, что хочет видеть, как она улыбается. На свой же День рождения, когда она в тайне от отца купила ему торт, он загадал то, что было не ему в угоду:              «Хочу, чтобы ты улыбалась, потому что счастливая. Учительница сказала, что это самое главное в жизни»              Седжин клянётся, что будет. Будет самой счастливой, будет улыбаться, переживёт эту боль достойно и останется той, кем является. Она будет помнить всю жизнь, как он хотел этого, будет помнить его улыбку и ломанный голос, подпевающий песне из дорамы. Потому что до самого конца Джеюн был для неё самой драгоценной семьёй, что у неё осталась.              А теперь у неё нет никого. С этим придётся слишком долго мириться, чтобы выгнать это чувство из своего сердца.              Чимин не может этого выдержать, прогибаясь под силой чужих чувств. Хосок уже давно отвернулся от всех, закрывая глаза рукой, чтобы спрятаться. Чимин отворачивается, чтобы выйти, — ему слишком этого всего много. Последней каплей для него становится осознание, что вот он, Джеюн, стоит совсем рядом и слышит каждое её слово, кивает, потому что это именно то, чего ему хотелось. Седжин в таком отчаянии, потому что он уже не услышит, как сильно она его любит, но он знает и слышит, но совсем не может ответить, что он её тоже.              Чимин выходит из помещения, стараясь себя успокоить. Ему бы самому не разреветься здесь. Шёл поддержать, а сам нюни распустил. Но ведь так всё это грустно, так несправедливо, так неправильно, что невинные страдают от чужих бед. Он шагает вперёд, врезаясь в кого-то, но за пеленой на глазах не сразу видит, кто это.              — Хён, — невесело улыбнулся Чимин, когда тот смаргивает непрошенные слёзы, делаясь самым обычным. — Я хотел, чтобы ты успокоил меня, а ты и сам оказался не менее чувствительным.              Должно быть, он тоже тут стоял, слушая чужие откровения, и Чимин понимает его чувства. Ему точно так же тоскливо от этого и больно. Моменты такие скоротечные, если откладывать их на потом. Все здесь так часто откладывали что-то в дальний ящик, потому что не время, не место — одни отговорки. Но кто знает, когда может остановиться всё? Никогда нельзя знать, что уже завтра все обещания навсегда останутся обещаниями.              Возможно, людям чаще стоит делать то, чего они хотят. Потому что этого «завтра» может и не быть.              — Я, — Юнги запинается, но не находит причин оправдываться, просто раскрывая объятия. — Ничего. Просто иди сюда.              Чимин обнимает его, осознавая, что не один проживает это. Здесь, вместе с ним, не только Юнги-хён, здесь и Хосок, что сам пытается справиться со всем, здесь есть Намджун-хён. Где-то на другом конце города есть Чонгук и Сокджин-хён, у него есть лавка и клиенты в ней.              Чимин окружён своей новой семьёй. Он сам постоянно откладывает жизнь на потом, но сейчас понимает: чтобы ни появилось в его голове, пусть лучше оно воплощается, чем однажды навсегда останется мечтой.

10.11

      Smyang Piano — BTS (방탄소년단) «Deja Vu (Jamais Vu Romantic Ver.)» — Piano Cover.mp3

             На улице прохладно, но чувствуется самая настоящая осень, что постепенно сменяется зимой. Облака на небе рыжие, небо всё розовеет и становится цветным от яркого закатного солнца. Лёгкий ветер разносит листья по двору, где, скрипя качелями, Седжин раскачивается. Она держит в руках открытку со своего пятнадцатилетия, так неумело раскрашенную цветными карандашами.              Чимин выглядывает из-за каменного забора, упирая руки в бока. Мальчик перед ним уже не выглядит синим призраком: совсем как живой, румяный, улыбается, и глаза его светятся благодарностью.              — Пришло время прощаться, да? — говорит Чимин, присаживаясь перед ребёнком на корточки. — Теперь ты можешь быть спокойным, за Седжин приедет тётя из Европы. Она сестра вашей мамы, заберёт её с собой. Ваш отец уже никогда не сможет выйти из тюрьмы.              Мальчик кивает ему, улыбаясь. Он смотрит на Седжин, что всё ещё тоскует, и вздыхает тяжело, совсем не желая её оставлять вот так. Ему тоже горько уходить, потому что по нему будут сильно скучать. Но так нужно, он понимает.              — Ты попадёшь в лучший мир, — Чимин ободряюще жмёт его руки, давая одноразовую вещь, которую обещал. — Поэтому сейчас, когда всё закончено, ты должен завершить то, ради чего оставался здесь.              Последнее дело, ради которого Джеюн был здесь, почти завершено. Он сжимает деревянную руну в своей маленькой ладони, впервые за всё время знакомства говоря:              — Спасибо.              Он негромко топает своими детскими кедами, забегая на детскую площадку. Он останавливается резко, случайно пиная песок, но совсем не привлекая внимания Седжин, чья голова опущена на бумагу в её руках.              — Нуна! — звонко кричит он, отчего она вздрагивает, будто ужаленная, и смотрит перед собой.              У неё перед глазами замирает мир. Она не понимает, сходит с ума, или это такой незадачливый сон, но её сердце сейчас вырвется из груди от того, как она сильно хотела услышать этот голос снова.              — Джеюн, — её голос дрожит, ей снова хочется плакать от того, какой он радостный, какой живой у него взгляд.              Джеюн подбегает к ней, а она коленями падает прямо на песок, прижимая его к себе. Ей кажется, что он тёплый, кажется, что настоящий, кажется, что это какая-то другая реальность, но это всё так неважно сейчас, пока у неё есть шанс ещё раз его обнять.              — Прости, Джеюн-а, прости меня, прости, — он гладит её по взъерошенным волосам, успокаивая, он знает, что Седжин сможет идти вперёд и без него.              —Нуна, не плачь так много больше, я люблю тебя, — говорит он, прерывая поток её слов, чтобы улыбнуться ей в самый последний раз от всего сердца. — Но мне нужно идти.              — Малыш, — горько всхлипывает она, но улыбается, чувствуя себя самой счастливой от того, что он любит её, что всё ещё ценит, но ей так хочется сохранить это наваждение ещё немного, ещё полюбоваться на него, запоминая каждую деталь. — Я тоже люблю тебя, очень-очень.              — Вот, — он даёт ей три маленьких розовых ароматных цветка, перевязанных бечёвкой, это маргаритки, что дал ему Чимин. — С Днём рождения! Но я не смог тебе ничего нарисовать…              — Не страшно, Джеюн-а, правда, — Седжин вытирает слезу, что капает с её ресниц, потому что хочет улыбаться ему. — Самый лучший подарок.              — Тогда я могу идти, — кивает он, сжимая её руки, чтобы ещё немного продержаться в этом мире. — Споёшь мне?              Она часто кивает, не зная, как будет петь, когда её голос так дрожит от слёз. Она поёт, потому что он попросил, потому что больше не хочет обещать и ждать. Что бы это ни было, пока она видит его, пока он просит, она будет петь, даже если плачет и не может толком попасть в каждую третью ноту.              Чимин уходит, оставляя пустую площадку, на которой девушка дремлет на качелях. Её щеки мокрые от слёз, которые до сих пор капают на ворот пальто. Ветер колышет её волосы, выбивающиеся из хвоста. Скоро придет её тетя, разбудит, загонит в дом, причитая о том, что она может заболеть перед переездом, а это плохая примета.              Но в её руках колышется сложенный вдвое лист и три связанные верёвочкой маргаритки, которые на языке цветов говорят:              «Я счастлив, пока ты счастлива»

10.11

      Чимин возвращается домой, устало приветствуя пустоту. После всех потрясений, что были в эти дни, ему, наконец, хочется лечь на диван и лежать, завернувшись в одеяло. Так хочется отдохнуть, прямо бездельничать весь день, лениво переписываясь с кем-нибудь в чате. Но завтра на пары, нужно сделать доклад и написать эссе, а ещё в лавку придёт клиентка за серёжками. И пара клиентов в магической лавке тоже придёт вести переговоры.              Чимин вздыхает, сбрасывая кеды у порога. Он поднимается на второй этаж, чтобы упасть на кровать в своей комнате, а там снова кавардак. Сам не замечает, как забывает уносить кружки с чаем обратно на кухню. И кровать опять сбуровлена — по одеялу будто слон поскакал.              — Чёрт, опять кровать вверх дном, — бубнит Чимин, поправляя покрывало, на котором, свернувшись круассаном, лежит Рыжий, дёргая навострённым ушком. — Я стал таким рассеянным, или, Рыжий, это ты мне одеяло мнёшь?              Рыжий же флегматично глядит на него своими зелёными глазами, но отворачивается обратно, повиливая пушистым хвостом.