house of cards

1

      Чимин открыл глаза, стоя в белой ослепляющей пустоте. Сначала ему показалось, что солнечный свет мешает ему осмотреться, но, нет, вокруг просто не было ничего — ни окружения, ни людей, ни какого-либо намёка на материальное пространство.              Когда Чимин посмотрел вниз, голова закружилась. Он неуверенно притопнул носком кроссовка по невидимой опоре, на которой стоял — твёрдая поверхность тут есть, но кто знал, где она заканчивалась?              — Пустота полна очарования.              Чимин обернулся. Женщина-молескиновое-пальто стояла в нескольких метрах от него с нечитаемым выражением лица. Чимин готов был поклясться, что здесь никого не было ещё секунду назад.              — Где мы? — спросил Чимин.              Она обвела пустоту взглядом, каким рассматривали родные края, и пожала плечами.              — Обычный мир, — заключила она, посмотрев Чимину в глаза. — Один из сотен. Он лишь немного выше твоего.              Её спокойствие раздражало, но поднимающаяся внутри буря стихла, и Чимин тоже оглядел белизну. Вдруг, Она видела здесь что-то ему недоступное?              — Он выглядит иначе. — Чимин кивком абстрактно указал на пространство. — Здесь ничего нет.              Это вызвало у женщины тихий добрый смешок.              — Не все миры обретают вид, к которому ты привык. Иногда подобный, иногда иной.              — Здесь… — Чимин подбирал слово, опасаясь обидеть. — Пустовато. Так выглядит начало нового мира?              — Отнюдь нет. — она сделала несколько беззвучных шагов навстречу Чимину и остановилась в метре. — Этот мир уже давно принял свою форму. Пустота иллюзорна. Порой на пустом месте мы находим то, что искали везде.              Подобная речь напоминала Чимину о бабушке, когда та находила ключи Чимина в тех местах, где он проверял сто раз. Эта мысль пронзила его острой иглой.              Последние воспоминания хлынули, как прорвавшая плотину вода. Спутанные и нехронологичные, они вертелись в голове от похода к Императору и до блеснувших в руках ножниц. Чимин опустил взгляд — на груди витал обрезанный пучок разноцветных нитей. Алая нить была длиннее других, она, пассивная в движениях, висела вдоль живота и не подавала признаков энергетической наполненности.              Паззл быстро сложился — обманули. Злость вспыхнула и вынудила крепко сжать кулаки, они так и чесались вмазать по самодовольному императорскому лицу. Было ли хоть что-то в словах Небесного Императора правдой? Или всё это время целью было лишь заманить Чимина в западню и повторить историю прошлого? И благодарность Императора, видимо, была лишь жестом исполнения последней воли Чимина.              Вряд ли таков был результат избегания судьбы от ножниц Ананке. Должно быть эти ножницы никогда не принадлежали ей, ведь легенды ясно говорят, что в ножницах Ананке не водится смерти. Только если…              «Ножницы Морты»              Чимин досадно вздохнул — как он только сразу не догадался? Кто ещё, как не Богиня Смерти, мог стереть с лица земли кого-то без следа? Видимо, именно так Боги и заставили прошлых связанных разорвать нити — сунули им ножницы Морты, не предупредив, что дают им в руки заряженный мушкет.              Чимин поднял потухшую алую нить на ладони и смотрел на неё, пожираемый злостью и сожалением. Повёлся, как мальчишка, хотя, казалось бы, сколько легенд водилось о том, как Боги играли с людьми.              Отбросив бурлящие чувства, Чимин отпустил нить и осмотрелся. Он не мог попасть в подобное пространство сам, и могущественная госпожа не последовала бы за ним лишь для того, чтобы записать последние слова.              — Почему вы привели меня сюда? — сделал предположение Чимин.              Она задумчиво отвела взгляд вверх.              — События развернулись самым неожиданным образом. Это был своего рода экспромпт. Могу лишь заверить, что здесь тебя не отыщут беспокойства.              Чимин оживился.              — Боги не могут сюда попасть?              — Им, безусловно, открыты все дороги, но вряд ли они захотят ворошить свои скелеты в шкафу. Столь изворотливый и хаотичный мир им чужд и неприятен. Там, где нет их власти, они не более, чем лягушки в молоке.              Чимин не успел расшифровать и понять сказанное, а женщина уже продолжила говорить.              — Думается, ты распознал суть дел. Ножницами Морты нельзя прервать одну связь. Такой дар обрывает всё, чего касается, умертвляет без резьбы. Твоя душа оторвалась от тела и могла бы лететь далеко, до самой Неизвестности, не занеси тебя сюда мановением моей руки.              — Вы хотите сказать, что я полностью порвал связь со своим миром?              О подобном Чимин читал только в самых старых записях о казни в Небесном Мире. Ужасающие непростительные деяния совершались и людьми, и Богами. Такое каралось полным уничтожением без возможности на реинкарнацию. В записях было сказано, что души несчастных отрывали от бренного мира и изничтожали в небытие.              — Я… — запнулся Чимин, оглядывая пустоту вокруг. — Мы в небытие? Куда ссылают после казни?              Женщина вдруг рассмеялась в голос. Её смех лился ручьём, привнося искреннее веселье в напряжённый воздух.              — Полно, Чимин. Такого нет понятия нигде, кроме как в ваших старых сказках. — Она одарила Чимина широкой уверенной улыбкой. — Это лишь мир, которого страшатся Боги. В него легко попасть любому, но выйти может только безмятежный. Лишь здесь я могла упрятать тебя от полного исчезновения.              Разговоры увлекали будничным тоном, но тревога неустанно напоминала себе — нужно торопиться. Чимину надо вернуться назад и, как минимум, сунуться в тонкий мир, чтобы сказать Императору пару ласковых. К тому же, что сейчас творилось с его близкими? Оставили ли их Боги в покое? Не буянили ли Сокджин и Хосок, долбясь в небесные врата в поисках ответов?              — Как отсюда выйти? — спросил Чимин.              Женщина кивнула за его спину.              — В любой момент.              Чимин оглянулся — за спиной в паре шагов появилась простенькая белая дверь. Чимин уже схватился за круглую ручку, как женщина окликнула.              — Чимин, для столь мятежного сознания ты очень прытко рвёшься в лабиринт. Ты так алкаешь встретить свои мысли наяву?              Хватка Чимина ослабела, он обернулся к женщине в недоумении. Причём здесь были его мысли?              — Там лабиринт? Что-то вроде лабиринта страхов?              — Мне ли знать, чем полнится твоя голова. — Она беспечно пожала плечами, убирая руки в карманы пальто. — Открывшему дверь откроется его сознание, все мысли там восстанут наяву.              Чимин устало вздохнул. Взглянув на неё, он был уверен, весь скепсис читался у него в глазах.              — А кто-то вообще делает в мире Богов просто дверь? — простонал он. — Или просто ножницы, я не знаю, чтобы я воспользовался предметом и не прошёл экстра-курс по самопознанию?              Думалось, она не поняла и половины сказанных слов, но широкая улыбка женщины дала понять, что его смертное отчаяние забавляло её божественное начало.              — Таков мирской замысел, — улыбнулась она. — Сгораю от любопытства посмотреть, обретешь ли ты безмятежность.              — Заключим пари?              Её лицо вытянулось в удивлении, а Чимин прикусил кончик языка. Он выпалил это быстрее, чем успел обдумать. Во всей божественной чехарде ему хотелось иметь хоть какие-то плюсы, а знания для Чимина всегда были весомым поводом стараться сильнее.              — Если я выйду, вы расскажете про нити и Книгу Судеб. Ведь это вы их создали.              Она хорошо скрывала свои мысли, но эта искра в её взгляде не ускользнула от Чимина. Он был прав. Все видения, что он наблюдал и о которых говорил Тэхён, были прошлым этой женщины. Именно с её рук появился артефакт, держащий в страхе Небо и Землю, её потрепанная книга стала Книгой Судеб.              На её лице появилась довольная полуулыбка.              — Надеюсь, ты пройдёшь.              — Ну уж нет, — запротестовал Чимин, — подтвердите пари, иначе я моргну, а вы…              Чимин остался один.              — …исчезнете. Замечательно. Просто невероятно.              Чимин без колебаний открыл дверь, чтобы не отступить в последний момент. Сначала он думал, что шагает в темноту, но стоило двери за ним закрыться и он уже оказался на улице. Тело ощущалось иначе — на нём сменилась одежда и, вероятно, он обрёл вид себя более младшего возраста.              То были старые воспоминания, будничные, о которых Чимин успел забыть. Он бродил по улицам, на которых жил раньше, пока не понял, что, открывая двери, может перемещаться в другие места. Так он побывал в старом танцевальном зале, в доме бабушки ещё до открытия новой лавки, побывал в своей школе и даже в детском саду. Каждая дверь — новое пространство, им не было ни конца ни края. Чимин утомлённо сел на бордюр. Он не знал, сколько уже тут бродил. Как бы его тело уже не состарилось и не обратилось в прах, пока он тут ходил, разгадывая Божественные ребусы.              — Что-то ты не торопишься.              Чимин подпрыгнул от неожиданности. Госпожа-молескиновое-пальто сидела рядом с ним на бордюре, устремив взгляд в безоблачное голубое небо.              — Вы тоже можете тут быть? — удивился Чимин. — У вас нет своего лабиринта или типа того?              — Моё сознание безмятежно. Я уже прошла однажды свой лабиринт.              — Понятно, — сказал Чимин, тоже посмотрев в небо. — Советы будут?              Он знал, что она ничего не расскажет. Она была здесь только чтобы понаблюдать с секундомером, как скоро Чимин выпутается из уготованной ему мышеловки. И сможет ли вообще.              — Хм… — Она задумалась на несколько секунд. — Может, тебе стоит думать о чём-то важном, когда ты открываешь двери?              — А есть критерии важности? Я уже о чём только тут не думал.              — Когда ты бесцельно прогуливаешься, ни одна дверь не приведёт тебя, куда нужно.              Она бросила Чимину полуулыбку и вновь исчезла.              У Чимина была цель — он хотел вернуться назад. Эта мысль не покидала его ни на минуту всё время, пока он скитался здесь.              «В него легко попасть любому, но выйти может только безмятежный»               Чимин начинал злиться. Если дело было действительно в этом, то сколько времени он должен здесь провести? Даже монахи в полном уединении в храмах постигали безмятежность десятилетиями. Нельзя просто прийти в лабиринт, читающий мысли, и в мгновение ока достичь дзена, посмотрев парочку воспоминаний.              Умерив свою злость, Чимин пошёл к следующей двери у ближайшего магазинчика.              — Хорошо, — вслух сказал он, зная, что его могли слышать, — ставлю новую цель — обрести безмятежность.              Несколько секунд он стоял перед дверью, задумавшись, что в его сознании могло мешать обрести покой разума. Ничего не пришло на ум, кроме сомнений в будущем, которое Чимин для себя ещё не определил. С этой мыслью он открыл дверь.              В нос сразу ударил запах водорослевого супа, от чего в груди сердце пропустило удар. Чимин уже видел её здесь, но лишь мельком, издалека, и, наконец, оказался с ней в одной комнате. Бабушка стояла над плитой на кухне, помешивая в кастрюле суп. Её спина ещё не такая ссутуленная, какой Чимин запомнил её в последние дни, руки без дрожи уверенно орудовали над доской.              Чимин снова чувствовал себя меньше — старшеклассник. Тогда он был хилым, пухлым и нескладным, словно части его тела собрали от разных людей. Когда он закрыл за собой дверь с тихим щелчком, бабушка обернулась.              — Птенчик мой, а что так рано? — удивилась она, вытирая руки о кухонное полотенце. — Уроки ж ещё идут.              Чимин не сразу нашелся с ответом, глядя в её живые блестящие глаза. Словно она и правда перед ним наяву.              — Отпустили пораньше. Учитель приболел.              Она не купилась на это враньё и прищурилась, ухмыльнувшись.              — Брешешь?              Прикусив губу изнутри, Чимин смущенно улыбнулся.              — Чуть-чуть.              — Ишь, нашёл кому зубы заговаривать, — по-доброму журила она. — Садись, раз сбежал. Кого на этот раз ловил?              Она поставила перед Чимином тарелку супа и постепенно выставляла закуску и рис.              — Никого. — Чимин придумывал на ходу. — Просто мелкий призрак не давал мне покоя.              — А чего ты ему в лоб-то не дашь?              Чимин пожал плечами, с наслаждением отправляя в рот ложку супа. По телу разлилось тепло, оно подступило к горлу так быстро, что он едва не позволил себе позорно расплакаться от чувств перед воспоминанием. Всё вокруг было слишком настоящее, окружённое теплом и энергией бабушки. Пространство пропиталось её присутствием, её запахом, словно Чимина снова ждали дома. Он долго учился жить без родни за спиной, быть себе самому опорой, а теперь опора просто вновь появилась под ногами, напоминая, как оно было, когда рядом кто-то был. Кто-то знающий, опытный, способный направить и утешить.              — Да, вот. — Чимин пожал плечами. — Пока не придумал, как его спровадить.              — А-а, понятно… — она отвернулась к плите. — Быть может, тебе перестать тратить время на всякую ересь, и получше думаться будет?              Чимин замер с ложной в руках. Эти слова, подобно ножу, пронзили его в грудь, лишив дыхания. Что-то изменилось.              Её спина всё та же, голос остался прежним, но атмосфера стала сгущаться. Слова, которых она никогда ему не говорила, вдруг стали тикать в комнате, как часовая бомба.              — В каком смысле? — спросил Чимин, растеряв свою уверенность.              Она сипло усмехнулась, словно это самая очевидная вещь на свете.              — Так твои эти танцевальные потуги и школа ничего толкового не делают, только тратят время. Мог бы уже готовиться к экзамену в Верховный совет, а сам тратишь мои труды в пустоту.              Стук ножа по доске становился громче.              — Я жизнь положила на то, чтобы передать наследнику достойную силу, — продолжала она. — А ты, как твоя мать, не ценишь мои труды и не уважаешь. У всех дети, как дети, а у меня в семье не без уродов.              Чимин уронил ложку из рук и сглотнул нервный комок в горле. С каждым словом внутри него скапливалась тревога, она завязывалась узлом в животе. Воздух, казалось, начал электризоваться от растущего напряжения.              Бабушка повернулась, указывая в его сторону ножом.              — Ты посмотри на себя, — небрежно сказала она. — Во что ты вырос? Вкладывалась в тебя, вкладывалась, говорила, как лучше, так — нет, всё решил по-своему и сидит теперь — ни дать, ни взять. Ты крест на моём роду поставил.              Это были не её слова. Всё, что она говорила — мысли Чимина, которые одолевали его во времена упадка моральных сил, в дни сомнений, когда он казался себе беспомощным и немощным. Но когда мысли озвучили её голосом, полным разочарования и злости, каждое её слово загонялось под кожу иглами.              Внезапно, в голове ожили голоса людей, чьих имён он уже не помнил.              «Ким Чимин, вы ничего не добьётесь с такими успехами»       «Надо же, с такой силой, как он только на плаву держится?»       «До чего смешон»       «Бедняжка, совсем один остался»       «Выскочка, так ему и надо»              Шёпот был тихий, но разборчивый. Он существовал фоновым шумом, от которого не спрятаться, как бы сильно Чимин ни закрывал уши.              — Снова не слушаешь? Может, если бы слушал, и мать бы твоя ещё жива была!              Чимин вскочил с места, глядя на неё в ужасе. Сощуренные глаза обжигали, её рот перекосился в недовольном полуоскале. Чимин попятился к ближайшей двери — он не хотел больше это слушать.              — Куда ты намылился? Снова время тратить в пустую? Здоровый лоб, а всё никак ничем полезным не займешься.              Дверь оказалась заперта. Чимин остервенело дёргал ручку, пока та не поддалась. Он, чуть не падая, вывалился в другую комнату. Голос бабушки остался за дверью и стих, но голоса в голове не покинули его.              «Слабый»       «Всё произошло из-за тебя»       «Зазнайка! Зазнайка!»       «Разочарование»       «Они умерли, потому что ты слишком слабый»              Чимин собрался с мыслями. Всё это было лишь реалистичной иллюзией, которая пыталась его сломить. Он огляделся — лавка. Родная и знакомая, но тёмная и зловещая, словно защитные талисманы сгинули, и вся тьма мира скопилась в одной единственной комнате, пронизывая холодом до костей.              Когда Чимин поднимался с колен, под ногами зашуршали бумаги, ковром покрывающие пол — не видно даже досок. Чимин наклонился и поднял продолговатую бумажку, вчитываясь в старые письмена. Осознание окатило его ведром ледяной воды, он выбросил приставшую к руке бумажку, как прокажённую.              Похоронная бирка.              Их сжигали на погребальной церемонии для упокоения душ страшно умерших людей, чтобы те не искали мести и обрели покой. Чимин откинул бирку с ярко красными чернилами, на которой было выведено имя Хосока.              Присмотревшись, он понял, что бирки исписаны именами людей, которых он знает. Некоторые самые близкие, некоторые давно покинули его жизнь, некоторые уже умерли. Имена повторялись, а голоса в голове становились громче. Их количество росло, и теперь Чимин едва ли различал смысл предложения, улавливая отдельные слова, которые додумывал сам.              «никто»       «…бесстыжий…»       «Безнадёжный…»       «Как ты мог?!.»       «… всё делаешь неправильно!»              — Вот же! — чертыхнулся Чимин, схватившись за голову.              Ещё немного, и она лопнет от обилия голосов. Он распинал бирки, чтобы те перестали жечь его ноги мертвенным холодом, но конца и края им не было. Чимин так и не смог найти под ними пол.              Чимин начинал поддаваться истерии, растущей внутри. Лабиринт подсовывал ему места противные, мерзкие, как жуки, которые норовили пробраться под одежду. Чимин стряхивал их, а они всё лезли и лезли, будто хотели его полностью облепить и поглотить.              «Открывшему дверь откроется его сознание, все мысли там восстанут наяву»              — Я никогда не хотел, чтобы кто-то из них умирал, — в недоумении произнёс Чимин.              — Но ты об этом думал.              Обернувшись, он находит Её лежащей на боку в куче бирок. Она подперла голову рукой и подбросила кучку бумажек, словно то были осенние листья.              — Или ты этого боялся, — добавила женщина, пожав плечами.              Она снова исчезла. Чимин, выругавшись себе под нос, бросился к другой двери. Наученный прошлым опытом, он всем весом врезается в дверь, но та, в отличие от предыдущих, вдруг легко поддалась, и Чимин пушечным ядром вылетел в новое пространство.              Запинаясь о порог, Чимин готовился встретиться лицом с полом, но его подхватили за локти, удерживая на весу. Вокруг поднялся гомон, который прервал низкий колокольный звон.              — Тишина!              Озираясь вокруг, Чимин узнал это место — главный зал Верховного совета. Здесь все двадцать четыре мудреца восседали каждый на своём небольшом троне по периметру круглого зала. Многие говорили, что мудрецы судили и принимали решения на равных, но всем известно, что всегда был и будет в совете человек более почитаемый. Все троны были идентичны друг другу — высокие, аккуратные, покрытые старой резьбой, и лишь один выделялся обивкой золота, пусть и стоял со всеми в одном кругу.              Чимин хотел было дёрнуть рукой, но понял, что его руки скованы за спиной. Магия внутри остановилась, как забившееся грязью течение — кандалы блокировали поток энергии.              — Поздно падать на колени, юноша, — заскрипел один старик, чья рука тряслась, когда указал на Чимина. — Следовало думать о последствиях, нарушая правила.              Если посчитать, сколько правил Чимин нарушил с тех пор, как появилась алая нить, то гнить ему под зданием Верховного дворца добрый десяток лет. Но он не считал себя виноватым в том, что сделали его родители и бабушка, скрыв его существование от совета. За это можно было наказать лишь их самих, да мёртвых судить не выжившим.              — Подумать только, такой молодой, а уже преступник, — покачала головой единственная женщина в совете.              Голоса в голове всё ещё преследовали Чимина, но стали тише, словно позволили ему слышать каждое слово и прочувствовать эту комнату. Но Чимина не за что было называть преступником, не за что сковывать кандалами. Эта комната вводила его в ступор. Он, словно ложно обвинённый, которого внезапно скрутили на улице, растерянно озирался по сторонам в поисках ответов.              Голос женщины-молескиновое-пальто прозвучал в голове яснее других:              «Все ответы у тебя в мыслях».              «Я никогда не боялся Совета», — мысленно ответил ей Чимин.              «Тогда, что мы делаем здесь?»              Чимин заметил её на соседнем троне от позолоченного. Пересчитав их, Чимин понял, что их двадцать пять.              — Что за шутки? — вслух возмутился Чимин.              Его вдруг больно толкнули взашей.              — Кто тут шутит? — возвышавшийся над ним мужчина грозно свёл брови вместе. — Посмотрим, как ты посмеёшься.              Он взмахнул рукой, обездвиживая Чимина, и проследовал на пустующий трон.              — Пак Чимин.              На позолоченном троне восседал солидно одетый мужчина в богато расшитом ханбоке, словно император, вышедший из Корё. Некоторые из мудрецов были одеты в историческую одежду, но никто не выделялся так сильно. Взгляд мужчины мазнул снисхождением, будто то был не обычный смертный, наделённый магией, а почти Бог в своём единственном воплощении.              У этого мужчины в руках была власть, но то был обычный колдун. Чимин мог бы потягаться с членами совета в силе, некоторые из них даже уступали. И всё же Чимин скован и обездвижен обычным заклятьем для домовых, лишь потому что его магию заблокировали. Раздражение вскипало в груди, обжигая рёбра.              — Мы даём тебе последний шанс на раскаяние, — монотонно сказал мужчина. — На твоём имени много проступков. Но тяжелейший из них — ложь. Ты обманывал совет за нежеланием быть причастным к нам и выполнять свой долг перед Богами. Напоминаю тебе, что рождённые с даром, получили этот дар от Богов, и обязаны им служить, передавая службу с фамилией. Продолжишь ли ты нести службу или отречешься?              Не задумываясь, Чимин сразу ответил:              — Я никогда не хотел быть частью совета, какой он есть сейчас, и не буду.              Некоторых его ответ возмутил, и они запричитали, но мужчина в императорском одеянии и бровью не повёл.              — Ты сделал свой выбор, — огласил он, — за сим, как завещали Боги, отныне ты будешь жить, как сведущий.              Его слова ошарашили Чимина догадкой. Потёртое, как старая киноплёнка, воспоминание, обрывками зазвучало в голове.              «А что будет, если дядьки из совета поймают меня?» — спросил Чимин бабушку, когда она строго наказывала осторожничать в проявлениях силы.              «В их руках власть над всем магическим сообществом. Мало ли, что им взбредёт? Они могут и сил лишить»               — Вы не посмеете, — в ужасе проговорил Чимин, уставившись мужчине в глаза. — Не троньте мою силу.              — Люди с даром принадлежат Магическому сообществу и Верховному Совету, — заученно отчеканил мужчина, не отводя от Чимина непроницаемого взгляда. — Те, кто от него отрекаются, отрекаются и от дара.              Чимин попытался дёрнуться, но тело его не слушалось — обездвиживающее заклятье крепко держало его на месте. Мужчина взмахнул рукой, и двое служащих в изрисованных птичьих масках вынесли треугольную крупную призму.              — Так нельзя, — закричал Чимин, бегая глазами по мудрецам, — у вас нет такого права! Вы не можете лишать сил!              — Это право дано нам Богами.              Служащие в масках засеменили к Чимину с призмой в руках. По мере их приближения ужас рос у Чимина в груди, охватывая с головой — даже если всё это было не по-настоящему, он всё чувствовал. Каждый толчок, падение, удар — всё отзывалось болью, раздражением. Чимин читал о людях, которых лишали силы, и его пугала одна только мысль о такой участи.              Он бросил отчаянный взгляд на женщину.              — Останови это, — Чимин почти умолял, видя в ней последнюю надежду.              Она неподвижно сидела, перебросив ногу на ногу. Её взгляд был нечитаемым, но в силуэте прослеживалось напряжение. Вопреки надеждам, она безмолвно покачала головой.              — Останови это! — остервенело крикнул Чимин, когда призму поставили перед ним. — Останови!              Она ответила тихо, но её шёпот был слышен над ухом.              — Останови сам.              Призма сверкнула, в ней зародилось свечение, которое, подобно чёрной дыре, сворачивалось белым облаком в середине треугольника. Служащие прикоснулись к призме, на ней вспыхнули символы.              На секунду заклинание оцепенения исчезло, и Чимин дёрнулся, в надежде сбежать, но его сразу сковали прозрачные цепи по ногам и шее. Кандалы на шее затянулись так сильно, что пережали не только энергию, но и воздух.              Чимин ждал, что призма просто лишит его силы. Но она начала методично высасывать энергию, подобно пиявке, припавшей к коже. Постепенно, когда магический резерв Чимина начал пустеть, его пронзила боль.              Внутренние потоки начали каменеть, покрываться коррозией и рассыпаться. Чимин задыхался от боли, не в силах сделать вдох. Он бился в прозрачных цепях и хотел кричать, а голоса не было — горло свело, когда каменеющие потоки дошли до центров энергии. Чакры скрутило, Чимину казалось, что по венам пустили густой обжигающий яд, заставляющий стенки сосудов сгнивать за секунды. Тело горело, а там, где боль уходила, оставалась холодная необъятная пустота.               Боль выворачивала Чимина наизнанку. Он свернулся на полу клубком, хватаясь то за горло, то за грудь, где удары боли были сильнее. Постепенно, последняя волна стихла, и Чимин пожалел, что боль отступила. Врачи в больнице говорили: «Когда болит — это хороший знак, значит, есть чему болеть». У Чимина ничего не болело, но он и не чувствовал ничего.              Тело казалось тряпичной куклой, пустой оболочкой без наполнения. Чимин поднёс к лицу дрожащую руку и раскрыл ладонь — там, где раньше мог загореться огонёк, ничего не было. Он почувствовал, как слёзы застилают глаза, и повторил движение. Чимин продолжал сжимать руку в кулак и раскрывать ладонь, но ничего не появлялось. Внутри, как и в руке, воцарилась пустота.              Не было холодно, как описывали в книгах, и больше не было больно. Не было ничего, кроме всепоглощающего отчаяния от того, что силы больше нет. Словно его выпотрошили и бросили на пол догнивать остаток дней. Он не понимал: кто он теперь без своей силы?              Дар был с Чимином с рождения. Дар жил своей жизнью, но он непременно был частью Чимина. Дар был с Чимином в худшие и лучшие времена, дар спасал Чимина и указывал путь, дар был для Чимина волшебством, которое согревало сердце. Когда весь мир ощущался враждебным и Чимин думал, что ничего не выходит, он непременно вспоминал, что у него всё ещё был его дар.              Теперь, казалось, у него не осталось ничего. Дар был почвой под ногами Чимина. Если всё это происходило взаправду, то кто Чимин без своего дара? Как он вернётся назад бессильный, в мир распрей между ним и Богами?              Чимин хотел звать на помощь, но знал, что никто не придёт. Здесь никого не было.              Спустя несколько секунд пол под ним начал исчезать, Чимин провалился в никуда. Вокруг было черным-черно, ощущения от падения снова пронизывали реалистичностью, от чего стало страшно — что будет, когда он достигнет дна? Расшибётся насмерть?              Чимин щелкнул пальцами — ничего. В теле глухо, сила не отзывалась на его призыв, поэтому он просто продолжал падать, но неизменно пытался выжать из себя хоть какие-то крупицы магии. Чимин отказывался верить, что силы и правда могли его безвозвратно покинуть.              Внизу показалась крупица света, сердце Чимина забилось быстрее — времени оставалось мало. Белая точка неумолимо приближалась, росла, подливая огня в панику Чимина. Перед ударом, Чимин инстинктивно закрылся руками.              — Чимин-а, ты в домике?              В голове всё стихло. Ласковый женский голос шальной пулей пронзил грудь. Чимин выглянул сквозь пальцы — он сидел на диване в небольшой уютной гостиной. На полочках расставлены фотографии в рамках, у дивана, где сидел Чимин, свесив ноги, стояли два небольших чемодана и дорожная сумка.              — Где же наш Чимин-а? — в её голосе отчётливо слышна широкая улыбка. — Нашла!              Женщина завалилась на спинку дивана сбоку от Чимина, обхватив его. Чимин понял, что он слишком маленький в сравнении с ней, а её объятий хватило, чтобы укрыть его руками. Она рассмеялась, обнажая в улыбке выступающие клыки, делающие её улыбку почти кошачьей.              У неё была мягкая дуга линии бровей и румяные щёки, они всегда краснели, стоило ей немного рассмеяться. Чимин помнил, как иногда тыкал в них пальцем и заливался смехом, а она с радостью подставляла вторую щёку и зацеловывала его до визга.              Жгучий стыд залил лёгкие, ведь Чимин с годами стал забывать её лицо. Воспоминания, тронутые временем, обветшали, стали расплывчатыми, и теперь родителей Чимин мог вспомнить только глядя на фотографии в альбоме.              — Мама, — позвал он дрожащим детским голосом, в носу защипало.              — Что случилось? — поразилась женщина, её лицо вытянулось от удивления. — Неужели не хотел, чтобы мама нашла?              Чимин потянул к ней маленькие руки, и она охотно прижала его к себе и принялась гладить по спине.              — Ну что ты, в следующий раз как спрячешься, и мама обыщется, пока сам не выйдешь, — приговаривала она.              Комната была настолько реалистичной, что Чимин даже чувствовал её запах. Так пах их стиральный порошок с ароматом хлопка. От её волос доносился запах сладких духов, которые папа привёз из-за границы. Чимин помнил, что она всегда пахла, как сладкая слойка на его детское восприятие.              Боясь, что это прямо сейчас могло закончиться, Чимин обнял её за шею крепче, цепляясь за каждую мелочь — ощущение её рук, тон голоса, слова, интерьер в комнате.              — Я люблю тебя, — пробубнил Чимин ей в шею, почти задыхаясь этими словами. — Мама самая лучшая.              — Я тоже люблю тебя, цыплёнок, — сразу ответила она, звонко чмокнув Чимина в щёку, и отстранилась. — Ты всё собрал? Книжку положил? Кукаре́ка где?              — У меня, — донёсся папин голос. — Вот он.              Мужчина выглянул из комнаты Чимина с плюшевым петухом под мышкой. Папа нацепил на себя свою самую пёструю гавайскую рубашку и соломенную шляпу, которая полями закрывала его шрам на лбу. Чимин хихикнул — бабушка рассказывала, как по молодости отцу в лоб отскочило полено, когда он пытался впечатлить маму умением рубить дрова.              — Держи, — папа положил игрушку рядом с Чимином.              Не теряя времени, Чимин вцепился в рукав рубашки и потянулся к отцу.              — На ручки, — сказал Чимин, вживаясь в роль.              — Батюшки, — удивился мужчина, подняв брови, — ну, иди на ручки. Что у нас случилось?              Мама пожала плечами, всё ещё лёжа боком на спинке дивана. Мужчина поднял Чимина на руки и на мамин манер стал поглаживать по спине.              — Ты взяла плед?              — Ага.              — А воду? Я ставил в гараже.              — Ну, что ты, в самом деле, — беззлобно возмущается мама, поднявшись с дивана. — Взяла я, вместе же проверили.              — В тот раз тоже проверили, а сидели в песке без пледа.              Мама закатила глаза и показательно достала из сумки край пледа.              — Ворчун.              Она, гордо вздёрнув подбородок, взяла сумку и один из чемоданов и пошла к двери. Чимин вздохнул, обхватив папу за шею и прикрыл глаза. Всё казалось длинным сном, наполовину кошмаром, после которого родители дружно утешали своё дитя, пока не успокоится. В этом доме появлялось ощущение покоя, на руках у родителей было тепло. Словно проблемы решались одним ласковым прикосновением и парой нежных слов.              До того хотелось тут остаться, что Чимин вдруг задумался, а так ли он хочет вернуться назад? Разве здесь не легче дышится? Тут не было Богов, Верховного Совета, тяжелых решений, переживаний.              — Здесь много чего нет, — напомнила сопровождающая, появившись у окна.              Она сидела на одном из чемоданов в несуразной шляпе с широкими полями, которая совершенно не подходила её деловому образу. Она рассматривала руку перед собой, словно любовалась новеньким маникюром.              — И много кого, — дополнила она, после чего поднялась и вышла следом за матерью Чимина.              Как и всегда, она была права. Это лишь ожившее воспоминание, которое давно осталось в прошлом. Здесь не было ничего настоящего. А там, в мире, где лежало тело Чимина, его ждали те, кто стал для него новым понятием тепла и дома. Там жизнь, которая когда-то была мечтой, а теперь воплощение реальности. Там десятки недостигнутых целей и незавершенных дел, которыми Чимин горел.              В этих воспоминаниях его держала тоска по любимым, которых он потерял, но в настоящее его звало всё, в чём он смог обрести любовь заново.               — Воду всё-таки проверю, — пробормотал отец, одной рукой прихватив чемодан.              — Пап, — позвал Чимин, признаваясь, пока может, — я очень тебя люблю.              — Что-то ты сегодня у нас очень любвеобильный, — подивился мужчина. — Я тебя тоже очень люблю.              Он усадил Чимина в детское кресло посередине, а сам пошёл в гараж. Мама села на переднее сидение, пролистывая ежедневник.              — Ну, что, трогаем? — спросил отец, усаживаясь в машину.              — Если ты до конца убеждён, что я точно взяла воду, то можем ехать, — подколола мама, хохотнув.              Чимин вдруг понял, что это за день. Осознание заставило его вздрогнуть. Он посмотрел на вечный календарь, закреплённый на приборной панели — двенадцатое июля. Пятый день рождения Чимина, как говорила бабушка, но последний день жизни его родителей.              Чимин знал, почему он здесь. Когда-то этот день был для него ночным кошмаром, повторяющимся почти каждую ночь. День, когда Чимин был беспомощным, бесполезным, и имея возможность защитить свою семью, он не смог это сделать.              Способности Чимина проявились в годовалом возрасте, поэтому ему с детства объясняли, что он необычный мальчик. В возрасте, когда Чимин разбился со своими родителями, он уже мог повлиять на ситуацию. Да, он бы не смог одолеть такую жирную сущность в четыре года, но мог бы оглушить, подарив возможность ускользнуть с опасного участка дороги.              Чимин не смог ничего сделать, потому что не знал, как обращаться со своей силой. Он учился обычным земным вещам и не уделял магии достаточно времени, чтобы обороняться.              «Быть может, тебе перестать тратить время на всякую ересь»              Бабушка никогда не говорила этих слов, ни до, ни после смерти родителей. Но один раз, когда она забирала Чимина из детского дома и слушала его рассказ о случившемся, Чимин готов был поклясться, что в её глазах проскользнули эти мысли. Это было единожды, более Чимин никогда не видел и намёка на то, что сделал что-то не так в тот день, но одного раза было достаточно, чтобы в голове отложилось: если бы он не тратил время на житейскую ерунду, то его родители могли бы быть живы.              Чимин положил почти всё детство на то, чтобы развивать свой дар. Страх, что однажды он не сможет защитить близких, гнал его, дыша в спину. Он посредственно учился в начальной школе, не посещал кружки, мог даже пропустить учёбу, чтобы отправиться с бабушкой на какое-то дело и усовершенствовать владение силой. Несколько лет Чимин жил одержимый мыслью, что он недостаточно силён, хотя отлично понимал, что он сильнее многих.              Теперь Чимин вновь сидел в машине, оказавшись в злополучном дне, и был бессилен. Чимин знал, что через двадцать минут, когда машина поехала по лесной дороге в горы, их настигла Сущность, сотканная из обиды. Она погналась за ними, Чимин заметил её в зеркале заднего вида и поднял шум. Она бросилась на машину, оглушительно крича, корча оскал уродливой бесформенной пастью, и перевернула автомобиль с утёса в море.              Чимин до дрожи боялся прожить это снова и освежить в памяти то, что размылось. Он не хотел сидеть здесь и смотреть, как мама успокаивает его и просит сыграть в «бомбочку» — это игра, помогающая Чимину выбрасывать вокруг себя энергию, отпугивающую нечисть.              Чимин глядел на неё, довольную, напевающую песню, и её силуэт перебивался картинкой из памяти, где она, мокрая, в воде по пояс, инструктировала его.              «Давай ты поплывёшь вперёд, когда папа откроет окошко, а мы за тобой? Договорились, цыплёнок?»              Она старательно улыбалась, а её голос и губы дрожали. Она выпихнула Чимина из машины, зная, что пока машина не ушла слишком глубоко, в спокойном море Чимин доплывёт до поверхности. Она сама не верила в то, что говорила, и, казалось, что заверяла не только Чимина, но и саму себя.              Чимин всплыл один. Он доплыл до выступа на скале и сидел там в ожидании, когда родители выплывут. В тот день Чимин освоил в совершенстве «бомбочку». Он сидел на скале и без конца выпускал энергию, пока проплывавшие мимо рыбаки не заметили его.              Засуетившись, Чимин начал искать в сложном механизме детского кресла, как можно отстегнуться. Он не хотел здесь оставаться, ему хватало того, что он лишён сил. Чувство беспомощности пустило в нём корни, и он не хотел давать этому больше удобрений.              — Ты уже насладился этим сладким днём? — женщина выглянула из багажного отделения, распластавшись руками по спинке сидений. — Лучшее ведь впереди.              — Дверь от машины считается? — спросил Чимин, но она лишь пожала плечами.              — Это твой лабиринт.              — Значит считается.              Чимин отстегнул ремни детского кресла, но дверь оказалась заблокирована. Он мельком посмотрел на родителей, обсуждавших планы на отпуск, и, на свою беду, посмотрел за спину женщине в багажнике. Сущность уже была здесь.              Она бежала по дороге, разбрызгивая чёрные кляксы, и повторяла сценарий из прошлого. Взмыв в воздух, она приземлилась на крышу автомобиля с грохотом, вцепившись когтистыми лапами в корпус.              События смешались в калейдоскоп из скрежета металла, визга сущности и криков родителей. Машину занесло, она кружилась по дороге, пока не вылетела вниз, занырнув в море. Чимин пожалел, что вылез из кресла, ведь его помотало по всему салону, как котёнка в тазу.              В чувство его привёл голос матери, которая вытащила его с заднего сидения за шиворот.              — Чимин, цыплёночек, посмотри на меня, — она осмотрела Чимина. — Не поранился? Очень славно. Сейчас надо будет поплавать, да, дорогой?              Отец суетливо пытался отстегнуть свой ремень, но это было безуспешно. Машина, всплывшая на поверхность, начала заполнять водой и вновь уходить вниз.              Чимин поддался растущей в воздухе панике, начал суетиться, но мама заботливо обхватила его лицо руками и внимательно посмотрела в глаза.              — Всё нормально, цыплёнок, смотри, — она показала за окно, — ты же любишь нырять? Сейчас мы нырнули и поплывём вверх.              Становилось холодно, вода облепила Чимина по пояс, пока он сидел у матери на коленях. Она ласково гладила пальцами его лоб, убирая мокрые волосы, и улыбалась. Она начала упрашивать его сыграть в «бомбочку» так безмятежно, словно они сидели на пляже, а не в тонущей машине.               Сердце Чимина разрывалось от её улыбки, и если тогда он не плакал, находясь в шоке, то сейчас слезы градом покатились по щекам.              — Я… я не хочу, мам, — запинаясь проговорил он. — Я устал. У меня нет сил.              Её прикосновения делали Чимина уязвимым. В её глазах кричал страх, который она скрывала ради него. Она рассмеялась, погладив его по щекам.              — Что ты, Чимин, у тебя всё есть, — заверила она. — Ты просто устал, но силы у тебя есть. Они всегда будут, цыплёнок.              Чимин расплакался пуще прежнего, как самый настоящий ребёнок. Это его лабиринт, но ничего здесь не подчинялось его желаниям. Словно разум не принадлежал ему, а лишь норовил помочь миру довести Чимина до края и уничтожить. Вода, поднимающаяся к его горлу, как воплощение беспомощности — Чимин вот-вот захлебнётся ей.              — Их больше нет, — плакал Чимин. — Сил нет. У меня ничего нет.              Слова льются из Чимина, подобно воде. Он устал бродить в этом лабиринте, созерцая лучшее и худшее. Его лишили всего на земле, обманули, оторвав от излюбленной жизни, а теперь лишали всего и здесь, в его собственном разуме. У него забрали семью, оторвали от друзей, лишили силы и обыденной жизни, закинув на окраину миров в Богами забытое измерение, откуда не было выхода. Каждая мысль вырывала из Чимина желание бороться и лишала остатков надежд.              Что ещё у него заберут в следующей комнате? Чимин хотел знать, чтобы любезно нарисовать мишень и подготовиться к удару. Пусть бы уже его запинал этот лабиринт в самый угол, лишь бы Чимин смог тихо полежать и зализать свои раны.              — Всё готово, — сказал отец, и они переглянулись с мамой. — На счёт три.              — Чимин, — позвала мама, взяв его лицо в ладони. — Давай ты поплывёшь вперёд, когда папа откроет окошко, а мы за тобой? Договорились, цыплёнок?              Времени плакать не осталось. Чимин кивнул, заливаясь слезами, и ждал, когда его вытолкнут из машины. Пока отец считал, мама крепко прижала его к себе.              — У тебя получится.              Она вытолкнула Чимина из машины. Чимин посмотрел вниз, на тонущий автомобиль, где, погрузившись полностью в воду родители пытались вытащить друг друга. Когда машина пропала из поля зрения, Чимин поплыл вверх, чувствуя жжение в лёгких. До поверхности ещё больше десяти метров, а кислород был на исходе.              Тело слабело, Чимин подавился остатками воздуха, и вода хлынула в горло. Чимин грёб вверх онемевшими руками, захлёбываясь солёной водой, он пытался дышать ей, словно это могло его спасти.              «У тебя получится»              Доплыв до спасительной поверхности, Чимин открыл глаза на кровати. Воды внутри больше не было, но Чимин продолжал остервенело дышать, словно воздух у него отбирали. Светло-зелёные стены напомнили ему приютские, а замызганная перьевая подушка подтвердила догадку.              Стул у кровати скрипнул, и Чимин увидел на нём бабушку. Она молча смотрела на него, поджав сухие губы, в уголках её глаз скопилась влага.              Чимин помнил и этот день. Бабушка была лучом надежды, прорвавшим тьму. Она приехала за ним в приют из другой страны, когда он уже потерял всякую веру в то, что кто-то мог забрать его. Приют был квинтэссенцией печали и горя, он пах одиночеством и в воздухе всегда витала пыльная серость. Чимин не мог там спокойно вздохнуть, не напоровшись на эмоциональных паразитов, которые плодились там, подобно тараканам, и принимали уродливые формы.              Тогда она приехала и забрала Чимина.              «Хватит распускать нюни, со мной не пропадёшь»              Вздохнув с облегчением, Чимин обессиленно посмотрел на бабушку в ответ. Она заговорила.              — Этого бы не было, если бы не ты.              Серость сгустилась в комнате и повисла у бабушки на плечах сущностью, перевернувшей машину в день аварии. Сердце Чимина рухнуло вниз — его кошмар не закончился. В этом лабиринте исчезала надежда.              Он вскочил с постели и выбежал в ближайшую дверь, но оказался в такой же комнате — бабушка и сущность сразу повернули к нему головы. Чимин бежал от двери к двери, гонимый голосами в голове, они поднимались к горлу скользким чувством тошноты. Казалось, ещё немного, и Чимина вывернет чернотой слов, охватывающих его мысли.              — Стратегия с бегом не особо рабочая, — сказала, женщина, когда он пробежал мимо неё в очередной комнате.               Она то появлялась, то исчезала, подобно навязчивым ведениям.              — Хотя, если тебе так лучше думается…              — Я не могу думать! — закричал на неё Чимин, закрыв руками уши. — Я не могу!              — Вообще, если присесть, может думаться получше.              Чимин вскипел, выбивая дверь перед собой ударом ноги. Но он был не в кино, поэтому только больно вывернул лодыжку и выпал в комнату, полную похоронных бирок и распластался на полу. Удар был твёрдым, теперь Чимин знал, что дно у этих бирок всё-таки есть.              Он лежал на полу в холоде бирок и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Он настолько выдохся, что голоса в голове стали фоновой музыкой, как если бы он прогуливался по улице в наушниках с подкастом. Только этот подкаст был о его жизни и рассказывал обо всех худших сторонах и поступках Чимина.              Голос женщины всё равно был громче других.              — Мне кажется, — спокойно предположила она, — что тебе нужно выработать стратегию. Безмятежность же не марафон какой.              Она лежала ногами в другую сторону, голова к голове с Чимином — повернувшись, он смог бы рассмотреть профиль её лица. Но Чимин смотрел в потолок, слёзы высохли и неприятно щипали глаза сухостью. Он утомлённо вздохнул.              — А что это тогда? — слабо проговорил он осипшим голосом.              — Ну, точно не марафон, — она усмехнулась, судя по звуку, раскинув руки. — Какие есть догадки?              — Нет догадок.              — Совсем никаких?              — Никаких.              — А-а-а, — потянула она, словно её озарила идея. — Я поняла, ты в стадии депрессии. Что ж, три ты уже прошёл. Скоро будет принятие.              — Вам смешно?              Чимин повернулся к ней, выискивая улыбку на лице, но та не смеялась. Выражение её лица оставалось спокойным и нечитаемым, а взгляд был так же устремлён в потолок.              — Созерцать страдания никогда не доставляет удовольствия, но, что поделать, они часть жизни.              — Как будто не вы их создаёте.              Она повернулась к нему, в её глазах мелькнуло удивление, но то была лишь короткая искра.              — А ты хитёр, Чимин, — она лукаво улыбнулась, — но подловить меня не так-то просто. У нас с тобой уже есть уговор — ты задаёшь вопросы после своего триумфа.              — И что, я не заслужил какого-то божественного благословения или, я не знаю, подсказку? Что я сделал неправильно?              — С чего ты решил, что что-то неправильно?              Чимин уставился в её безмятежные глаза с долей недоумения и злости.              — То есть, этот ретрит так и задуман, чтобы раздавить меня в щепки? Я должен просто выносить всё и ждать, когда оно закончится? В этом ваш великий замысел?              Её лицо переменилось, и она искренне улыбнулась.              — От части, ты пришёл к ответу. Осталось лишь его принять.              — И это всё, что вы скажете?              — Таково моё божественное благословение.              Она вновь исчезла. Чимин раздражённо выдохнул, взвыв. Он сжал в руках похоронные бирки и со злости кинул их в ближайшую стену, но те не улетели далеко и плавно посыпались на пол, засыпая лежащему Чимину ноги.              Чимин закрыл глаза рукой и вздохнул. Темнота начала успокаивать его, и даже навязчивые шепотки в голове уже не тревожили. Неужели он действительно должен был просто ходить здесь, получать удары и принимать их с благодарностью? Чимин не хотел терпеть эту боль, если её можно избежать. Зачем ему смотреть, как люди умирают, если он мог предотвратить их смерть? Зачем встречать жизненные беды с распростёртыми объятиями, если этих бед можно избежать?              Никто не будет смиренно ждать выстрела, когда к голове уже приставили пистолет. Пока есть надежда выжить, люди будут бороться, искать пути. Покажите Чимину хоть одного человека, который, глядя на надвигающийся шторм, раскрывал зонтик и ложился на шезлонг с коктейлем в руке вместо того, чтобы бежать со всех ног в ближайший подвал.               Люди беспомощны перед жизненными штормами. Невзгоды приходят внезапно, иногда запланировано, уничтожают до основания, ранят, забирают ценное и любимое, оставляя после себя руины. Чимин не единожды проходил это, отскребая себя с кровати и реконструируя свою жизнь. Некоторые дни до сих пор, как видно в лабиринте, живы в его памяти и ранили каждый раз, как в первый. Они будут пускать трещины у Чимина в душе до тех пор, пока он не отработает сценарий до мелочей, чтобы больше такого не произошло.              «Я должен просто выносить всё и ждать, когда оно закончится?»              «А оно когда-нибудь заканчивалось?», — подумал Чимин, подняв к лицу одну из похоронных бирок. На ней было имя матери, чей голос громче других произносит: «у тебя получится».              Было в её арсенале и другое выражение. Чимин помнил его из детства, но, казалось, только сейчас осознал, что никогда до конца не понимал, что она имела в виду.              «Переживём».              Она всегда говорила «переживём», когда что-то случалось. Отец сокрушался, Чимин расстраивался, а она настаивала на своём. Гладила по голове, иногда плакала вместе с ними, но непременно вставала, надевала фартук и говорила: «переживём, пойдёмте ужинать».              — Наверное, это действительно никогда не закончится, — обречённо усмехнулся Чимин, сжав бирку в руках. — Получается, переживём…              Голоса внутри стихли, оставляя Чимина в непривычной тишине. Моргнув, Чимин понял, что бирки под ним исчезли, а темнота лавки сменилась ярким светом, который заставил его зажмуриться.              Он снова оказался в белой пустоте. Несколько секунд Чимин щурился, не в силах разглядеть ничего вокруг, но в итоге распознал перед собой женщину в молескиновом пальто. В её руках взорвалась хлопушка, выпуская на Чимина горстку конфетти.              — С выходом, — спокойно констатировала она.              Чимин сел, глядя на неё со скепсисом.              — Серьёзно? Это был ответ?              — Из лабиринта выйдет только безмятежный, — повторила она, — и вот ты здесь.              — Но я не… я же не познал дзен или типа того, — Чимин нахмурился, поднимаясь. — Я всё ещё, ну, думаю о разных вещах, а не держу в голове монашеское спокойствие.              — Безмятежность не есть спокойствие. Она в силе принять жизнь, и продолжать её проживать.              Чимин покачал головой.              — Но я не хочу принимать всё, как есть, я всё ещё хочу изменить то, что будет.              — Но ты не стремишься изменить то, что было, — она беззвучно зашагала по пустоте, сцепив руки за спиной. — Люди всегда боролись, словно неосознанно понимали, что нет ничего неизбежного. Однако, когда избежать не удалось, вы продолжаете искать решение там, где всё уже предрешено. А ведь всё, что вам нужно, это продолжать жить.              — Это очевидно.              — Очевидно ли?              Чимин открыл рот и тут же прикусил язык. Внезапно, он понял, и каждое её слово обрело смысл. Его тело осознало правду раньше, чем он пришёл к ней сам.              Мама никогда не говорила «переживём» просто так. Она говорила, и действительно продолжала жить дальше. Чимин не помнил, чтобы она тряслась от бессилия, бабушка всегда отзывалась о ней, как о волевой и спокойной.              В мире бесчисленное множество событий, которые не зависели ни от нас, ни от других — это просто стечение причинно-следственных связей в запутанных дорожках, которые люди звали судьбой. Возможно, жизнь всегда заключалась в том, чтобы приять своё бессилие перед тем, что от нас не зависело и жить дальше, воплощая в жизнь то, что поддаётся нашему контролю.              Мог ли Чимин когда-либо предвидеть то, что случалось с ним? Он никогда не был готов к штормам, что разрушали его жизнь. И когда они придут в следующий раз, он вдруг подумал только об одном: «переживём».              Похоронные бирки пропали одновременно с тем, когда боль в груди отступила. Чимин понял это только сейчас, стоя в пустоте в совершенно другом измерении. Груз вины свалился с его плеч, и внутри вдруг появился пульс энергии. Она потекла по конечностям, словно кровь по венам, растекалась медленно и густо, как патока. Чимин с наслаждением выдохнул, уставившись на свои руки. Он сжал их в кулак и раскрыл ладони, где наконец снова горел зелёный огонь из его сердечной чакры.              Его сила вернулась.              «Они всегда будут, цыплёнок»              — От себя в подарок я открою тебе одну истину, — заговорила женщина, из её раскрытой ладони в воздух взмыли искры её собственной силы. — Силу медиума нельзя забрать. Запечатать, да, но никто не сможет её тебя лишить, даже сами Боги, что её даровали. Сила будет с тобой до тех пор, пока ты сам не передашь её кому-то ещё. Так был и будет устроен цикл божественных паломников.              Мир стал для Чимина понятен, как никогда прежде. Он усмехнулся, присев на корточки, и устало вздохнул.               — Ладно, — усмехнулся он, взявшись за голову, — может, ретрит и удался.              Она улыбнулась.              — Что бы это ни было, полагаю, что да.              — Теперь мой черёд задавать вопросы, — напомнил Чимин.              Если бы у него была ручка и блокнот, он бы принялся записывать каждое её слово. Но у него в распоряжении только собственная память, поэтому он воззрился на женщину, словно жадный до знаний ученик. Должно быть, он был настолько забавным в её глазах, что она невольно усмехнулась, как самая настоящая обычная женщина.              — Помнится, ты торопился.              — От десяти минут не убудет, — парировал Чимин.              Она щёлкнула пальцами и позади неё появился простенький деревянный стул. Присев, она указала Чимину за спину, где стоял ещё один такой же.              — Слушаю тебя.              — Как появились нити и Книга Судеб? — затараторил Чимин. — Книга правда рассказывает предначертанное будущее? Нити связаны с Книгой?              Она прервала его лепет взмахом руки и вдохнула, глядя куда-то сквозь кипенно-белую пустоту.              — История Книги Судеб началась в день моей смерти. Когда люди жили близ Богов и во всех мирах правил Небесный Владыка Дан, мне, потомственной Верховной Служительнице выпала великая честь. Владыка Дан обратил на меня свой взор и был столь щедр, что позволил мне вознестись на небеса и воплотиться Богиней Случая. Владыка был молод, но строг, и никто не смел оспорить его решений. Так я перестала быть служительницей, и стала той, кому служат.              Она прервалась на несколько секунд. Казалось, в её глазах оживает ветхая древняя память — стоит неправильно вздохнуть, и потёртые картинки осыплются в труху.              — На этом милость Владыки ко мне не закончилась. Он часто слал мне дары и почитал личным визитом. Мне думалось, таков был его способ контролировать Богов, пока однажды во дворе моего скромного дворца не взросла разлапистая вечноцветущая слива. Тогда его намеренья стали мне ясны.              — Не обижайтесь, — вмешался Чимин, — но неужели было так неочевидно, что он в вас влюблён?              — Владыка Небес непременно любит всё сущее, живое и не живое, — разъяснила она, нежно улыбнувшись. — Бог, хоть немного осквернённый червоточинами ненависти и безразличия, не может взойти на трон и сразу будет предан пламени. Потому его помыслы и правда были для меня чистыми, что первый снег.              Чимину сложно было представить её в то время, беззаботное и светлое, когда всё ещё только становилось на места. Былая юность в её глазах блестела искрами, но было очевидно, что это лишь задорные проблески оживших воспоминаний.              — По первости я побоялась дать ему ответ. Мне было боязно вставать на вторую правящую ступень Небес, я была скромна и мнительна по молодости, от того помощники всё больше отговаривали его брать меня в жены. Однако он бы не был собой, если бы хоть раз сделал так, как они велят.              Последние её слова были сказаны с доброй усмешкой и тенью нежности на лице. Она тихо посмеялась, покачав головой.              — Таков был Владыка тех времён. Молодость и чувства нам обоим кружили голову. Однажды он пришёл ко мне на закате и попросил не бояться встать рядом. Он протянул между нами яркую красную нить от сердца к сердцу и сказал, что это символ его уверенности и любви ко мне. С этой нитью всегда, когда мне будет боязно, я смогу чувствовать его уверенность во мне. Тогда я согласилась выйти за него.              Предыстория стала обретать для Чимина смысл. Он невольно бросил взгляд на её грудь и впервые с их встречи ему было дозволено увидеть куцый пучок старых нитей. Среди них выбивалась одна — алая. Как и у Чимина, и конец её был отрезан.              — Она не красная, — констатировал Чимин, и она кивнула.              — Она не красная, но когда-то была. Быть Владыкой в те времена было великим даром и страшным проклятьем. Дан искал в людях и Богах лучшее и во многом оправдывал худшее. Он был молод и си́рот, его учили лишь мудрецы, знавшие его отца. И они были черны настолько же, насколько святы. Дан верил им, считал близкими советниками и единственными словами покойного отца. В том, что они не питали ко мне любви, он не мог увидеть истины, считал, что им нужно время разглядеть мою натуру. Не единожды они пытались меня опорочить в его глазах, но ему всё казалось, что они лишь волновались о нашем благополучии. Он был хорошим правителем, но слишком верящим в своих подданных.              Её взгляд посерел и на лицо упала тень злости.              — Они добились своего. Из Зала Времён пропали несколько ценных сокровищ, среди которых реликт, принадлежавший родителям Дана. Думаешь, в чьих покоях его нашли разбитым?              Чимин не ответил. Всё было и так понятно.              — Мне не дали объясниться и начали облаву. Все их коварные помыслы в глазах Дана обрели смысл, и он приказал привести меня. Я лишь знала, что живой они не приведут меня в зал Суда. Я бежала из дворца прочь, за мной следом гнались волчьи духи через лес к краю небес. Я хотела покинуть мир Богов через врата, но мне не оставили выбора. Так остались лишь я, волки и стража, которой приказано заколоть меня на месте. Ждать я не стала, и прыгнула в пропасть. Все силы, что у меня были, я вложила в свой записной дневник, где я вела подсчёт человеческим и божественным Случаям. Он остался после моей смерти и нарекли его Книгой Судеб позднее, когда начертанное в книге стало сбываться. Людей стали связывать нити, а Книга рассказывала, куда они повернут на жизненной тропе. Уничтожить мой дар они не смогли, и были вынуждены его бояться.              — Тогда, как вы… — Чимин замялся. — Эм, вы не очень мертвая.              — За краем Небес была непроглядная тьма, первородная. Она норовила пожрать всё, что было в ней, и свести с ума. Оказалось, если на секунду перестать бояться и позволить поглотить бренное тело, душа останется плыть между мирами. Так я, подобно тебе, спустя годы скитаний, оказалась однажды здесь и застряла в лабиринте на столетия. У тебя и твоей крохотной жизни ушло полгода земных лет, чтобы покинуть лабиринт, а мне пришлось задержаться в нём на сотни.              Чимин поёжился.              — Мне плохо от одной мысли… постойте, — осознание ошарашило его. — Полгода?! Я пробыл тут полгода?              — Оставь переживания, — безмятежно улыбнулась она, — в этих мирах время течёт иначе. Твой мир не преодолел и двух недель жизни.              Чимин вздохнул с облегчением. Не хватало ему ещё объяснять родным, где его черти носили полгода.              Взглянув на неё, он снова заразился ностальгической грустью. Всё это время Книга Судеб и нити были последней волей Богини Случая, которая добровольно спрыгнула с края неба, лишь бы не пасть от рук нечестных служащих правителя небес.              — Несправедливо, — заключил Чимин, поджав губы. — Он хотя бы узнал правду? Сделал что-то?              — Книга Судеб начала писать историю с судьбы своей создательницы, — она пожала плечами. — В ней изложена только истина. Что стало с событиями тех лет мне неведомо и былого любопытства узнать уже во мне не осталось.              — Значит то, что написано в Книге — это абсолютная истина? Её никак не изменить?              Этот вопрос волновал Чимина с детства, когда он впервые услышал о таком артефакте, как Книга Судеб.              Она помолчала, в глазах её блеснул хитрый огонёк, после чего она улыбнулась своей типичной загадочной улыбкой.              — Твоя жизнь, Пак Чимин, оборвалась в Книге Судеб. Почему бы тебе не посетить Небеса и не прочесть, что там сказано?              Чимин недовольно скривился.              — Это не ответ на вопрос. — Он обречённо вздохнул. — У меня кончился лимит на точные ответы, и мы вернулись к загадкам?              — Жить до талого скучно, если всё получать без усилий.              — Ладно, хотя бы про нити-то можно? Они делают людей влюблёнными или появляются, когда люди влюбляются?              На секунду она удивилась, дернув бровями, но быстро вернула себе самообладание загадочной рассказчицы.              — Жизни людей наполнены символами. Нити — одни из символов, что олицетворяют их чувства друг к другу. Это их способ сделаться важными друг другу на энергетическом уровне. Эту традицию начал Владыка Дан, подарив мне своё сердечное доверие, а я даровала этот символ миру.              — Значит, — резюмировал Чимин, — они реально могут меняться? Они краснеют, когда влюбляемся, становятся оранжевыми с теми, кто стал нам родителями и всё в таком духе? А если их разорвать, можем ли мы тогда восстановить связь?              — Смею поправить, — она вдруг сделалась комично задумчивой, — красный никогда мною не был наречён цветом любви. То был цвет безоговорочного доверия и духовной близости, но люди сами его нарекли любовью.              Она замолчала, но заметив полный скепсиса Чиминов взгляд, таки договорила:              — Люди сами строят связи. Им решать, быть ей или разорваться.              Чимин принял эти крохи и терпеливо кивнул.              — Как восстановить, всё равно, конечно, не расскажете, тем не менее, я попытаюсь. А как восстановить связь?              Её улыбка стала шире.              — Знания придут к тебе, когда придёт время.              — Ясно.              Пустоту прорезал пищащий звук. Она вдруг подняла руку к лицу и задрала рукав пальто — на её запястье были смарт часы, где разрывался истёкший таймер.              — Наше время истекло, — подытожила она, поднимаясь со стула.              Она щёлкнула пальцами и Чимин едва успел подскочить на ноги, чтобы не упасть плашмя, когда стул под ним пропал. Дверь за его спиной покрылась лёгким сиянием.              — Тебе пора, — она указала на дверь. — Вернувшись в мир, ты будешь ни свой, ни чужой. Твоя душа выше всего, что есть на третьей ступени мира, откуда ты родом. Найди способ вернуться в своё тело до того, как жнецы заподозрят, что стоит искать тебя выше третьей ступени.              Вопросов становилось больше, а времени на ответы не было. Чимин кивнул, но делать вид, что всё понял, даже не пытался.              — Ужас как люблю шарады без подсказок, — саркастично бросил он, сощурившись от яркости света.              — Таков удел Богов. Мы не в силах дать ответы на вопросы. Порой наша задача привести людей к ответам. Тогда это будет истинно ваш ответ, а не навязанный нами вывод.              Долгожданный шаг к двери отозвался внутри волнением и предвкушением. Полгода в теле не ощущались, но прожитое в лабиринте создавало впечатление, что его не было добрый десяток лет. Последнее, что жгло Чимина любопытством, он рискнул спросить.              — На случай, если мы ещё пересечёмся, — Чимин прикрыл глаза рукой, чтобы видеть её лицо. — Как к вам обращаться?              Она задумалась и беспечно пожала плечами.              — Боюсь, мне не вспомнить имя, данное мне родительницей, а имя небесное я так и не получила.              — Как же к вам обращаются люди?              Вдруг, она усмехнулась с оттенком человеческой иронии.              — Иногда, — она лукаво улыбнулась, — они называют меня Судьбой. Иногда Злым Роком. Однако, зовя меня этим именем, им должно посмотреть в зеркало, чтобы найти истинного виновника своей так называемой судьбы.              Чимин принял этот ответ. Махнув Судьбе на прощание, он дёрнул дверную ручку и шагнул в неизвестность.              Когда он открыл глаза, его оглушил сигнальный гудок автомобиля и людской гомон. То была людная улица в центре Сеула, окруженная высотками и полная нескончаемым потоком людей и энергий. Люди шли сквозь Чимина, а витающие вокруг энергетические паразиты никак не реагировали. Один такой промчался в воздухе сквозь Чимина, подтвердив догадку — никто не видит его.              — Так вот что значит «ни свой, ни чужой», — задумался Чимин.              — А я говорила.              Чимин подпрыгнул на месте, когда её голос коснулся уха. Аура Судьбы в мире людей привычно давила на Чимина, но он всё равно схватился за сердце от испуга.              — Мы же попрощались!              — Никто не говорил, что навсегда.              Она повеселела от подобной реакции и уселась за ближайший столик на веранде небольшого ресторанчика. Последовав её примеру, он сел напротив.              — Будут подсказки, где искать тело?              — Лишь тебе знать.              Бровь Чимина дёрнулась от лёгкого раздражения. Он знал, что Судьба изначально во многом ему благоволила, но также много и игралась с ним, подобно марионетке. По крайней мере, Чимину казалось, что она ведёт какую-то игру, но он не успел спросить наверху, какую.              — Ясно, вы предлагаете мне оббежать весь Сеул в поисках одного единственного тела? — с сарказмом заметил он. — Надеюсь, в ваш план заложены мои годовалые поиски, иначе хотя бы скажите, оно лежит или ходит?              Официантка вдруг подошла к их столику и обратилась к Судьбе.              — Для вас как обычно?              Судьба кивнула.              — Да, благодарю, — затем она ответила Чимину. — Лежачее.              Чимин не знал, что его поразило больше, но он был возмущён до глубины души. Она могла даже быть видимой для людей, но не хочет ему помочь вернуться в тело!              — То есть, вы знаете, где оно, и просто не говорите? — поразился он, вскинув брови. — Я уже молчу о том, что вы знаете, как вернуться на третью ступень, чтобы это не значило.              — Что ты, понятия не имею, — она приняла из рук официантки ароматный чёрный кофе. — Но, даже имей я представление, мне не дано тебе облегчить жизнь.              Чимин обречённо взвыл, уронив голову на стол.       

2

      Чимин нашёл своё тело. На это ушло почти полторы недели, он обрыскал все больницы в городе.              Безымянное тело Чимина лежало в государственной больнице северного района, достаточно далеко от лавки и любых мест, где Чимин бывал. Медсёстры обходительно заботились о нём, иногда судачили о том, как у такого молодого парня могло не быть родственников, которые должны его искать. Их разговоры заставляли Чимина беспомощно кусать губы — у него много близких людей, они просто его не помнят.              Иногда знание, что он не существует в этом мире даже для приведений, разрывало Чимина на части. Он беспомощно крутился вокруг своего тела, прыгал на него с разбегу, медитировал над больничной койкой, нити судьбы узелками связывал — всё безуспешно.              Чтобы существовать в мире третьей ступени, когда дух Чимина на седьмой, пришлось даже учиться заново ходить по лестнице. На земле Чимин стоял по наитию, но, чтобы хоть немного взаимодействовать с другими предметами, даже с банальными этажами и ступеньками, пришлось потратить добрых несколько часов. Энергия текла иначе, Чимин едва чувствовал её в фибрах души, она была такой тонкой и эфемерной, что управление ей было похоже на плетение кружева — кропотливая работа, которая со временем перешла в автоматические движения.              Когда Чимин последний раз пересекался с госпожой Судьбой, всё-таки выпытал из неё немного ответов. Оказалось, энергетические миры были похожи на большой пирог из одиннадцати слоёв. По крайней мере, летописи книжников на Небесах рассказывали лишь об одиннадцати. Божественные создания могли перемещаться между этими слоями, но в основном существовали на третьем, как им было предначертано ранее, когда Богов породили. Боги крайне послушны и по натуре, как сказала Судьба, пугливы, посему лезть на другие частоты не торопятся. Они до одури желали ответов, но приложить усилия и получить их слишком боялись.              Все боялись кары Творца, обитающего по слухам на одиннадцатой ступени. Кем бы не была эта могущественная сила, никто не хотел подниматься и проверять, как она выглядела.              Чимин спросил Судьбу, поднималась ли она так высоко. Она лишь покачала головой:              «Я по натуре своей, тоже готовилась стать Богиней. Трепет перед этим местом съедает меня живьем, стоит мне приблизиться»              По крайней мере, она пыталась. С их последнего разговора прошло несколько дней. Она оставила Чимина коротать бесполезное существование над своим телом, а сама отправилась вершить божественную волю в другое место.              За всё это время, Чимин ни разу не пытался встретиться со знакомыми ему людьми. Отчасти было боязно, что присутствие Чимина им навредит, а отчасти страшно, что горе разъест его изнутри. Чимину сложно было представить безразличие в их глазах, но беспокойство взяло верх. Он поднялся с подоконника и отправился посмотреть на свой страх.              Найти всех их было не трудно. Чимин проскользнул в здание «BagHet» и нашёл Сокджина и Намджуна в кабинете отдела маркетинга. Они в присущей только им манере обсуждали загруженность графика и пытались втиснуть в свои календари совместный отпуск хотя бы на несколько дней.              На пальце Сокджина было кольцо, которое Намджун купил в лавке. Сердце сдавило от крохотной надежды, но, когда Намджун в чувствах поцеловал тыльную сторону ладони Сокджина и его кольцо, Чимин понял — они не помнят.              — Каждый раз смотрю на него и не понимаю, что ты в этом нашёл, — Намджун разглядывал крупный камень с вкраплениями золотого рутила, пока Сокджин не выдернул руку.              — Отстань от моего кольца, оно мне подходит по энергетике, — проворчал Сокджин.              Сокджин задумался на несколько секунд, нахмурив брови. Его взгляд был прикован к кольцу, вереница мыслей крутилась над его головой, но, видимо, не пришёла ни к чему.              — Ты чего? — спросил Намджун.              — Да так. — С напускной беспечностью отмахнулся Сокджин. — Пытался вспомнить, где прочитал это.              — Так, это, ты же, — уверенно начал Намджун и запнулся, — что-то я тоже не помню. Вроде продавец тебе сказал.              Сокджин закатил глаза и звучно фыркнул.              — Я бы не купил что-то, просто потому что продавец мне сказал. Мало ли, что они мне говорят, им лишь бы продать.              — Ну, тогда не знаю, какой колдун тебе нашептал.              Чимин прыснул со смеху и ушёл, пока эмоции не взяли над ним верх. До чего же он по ним соскучился, даже по их глупым спорам и громким голосам.              В большом репетиционном зале Чимин нашёл Чонгука с другими участниками группы. Когда Чонгук объявил перерыв и задрал рукава толстовки, Чимин заметил на нём браслет из чёрного оникса. Подумать только — никто из них не помнил Чимина, но где-то глубоко внутри каждый из них считывал эти безделушки важными.              Это оживило увядающую надежду. Возможно, Чимин хотел их увидеть, чтобы одолеть усталость и набраться сил. Ему хотелось вспомнить, ради чего он выплясывал над своим телом шаманские танцы с бубном.              Юнги и Хосока в здании Чимин не нашел. Но последнего предсказуемо Чимин отыскал в студии. Чимин пробыл с Хосоком довольно долго: смотрел за сменяющимися тренировками, лицами и не сводил с друга глаз. Хосок энергично двигался с привычной себе пластикой и мастерством, вызывал у учеников смесь восхищения и шока. Народу на занятиях ощутимо прибавилось. Видимо, это был результат конкурса и анонса постановки с балетной труппой.              Когда солнце село, Хосок пошёл домой неверным путём. Чимин заметил это не сразу. Он пристроился рядом с Хосоком, словно они просто прогуливались вместе, и подметил неладное, когда улицы стали казаться знакомыми.              Хосок ходил этой дорогой к Чимину в лавку.              — Ой. — Хосок поднял глаза от телефона и огляделся. — Ёмаё, я поворот что ли пропустил? Или два…              Он заозирался по сторонам, открыл в телефоне карту и по ней побрёл в сторону дома. Чимин последовал за ним, чтобы убедиться, что там не окажется Тэхёна.              Тэхёна Чимин не нашёл ни в лавке, ни в горах. Даже просто побродив по улицам, Чимин не смог разглядеть рыжую кошачью фигурку. Один раз перепутал Тэхёна с пушистой рыжей кошечкой, но быстро сообразил, что обознался.              Должно быть, фамильяр пропадал где-то в своём бессмертии, слоняясь по улицам. Тэхён ведь сам говорил, что в этом месте его держал Чимин — он Тэхёну понравился. Если воспоминаний о Чимине нет, Тэхён мог быть где угодно.              Тогда Чимин собрался с мыслями и пошёл искать последнего человека, мысли о котором заставляли его сердце сжиматься в комок.              Юнги был дома. В квартире лёгкий беспорядок, вещи лежали не на своих местах. Чимин нашёл Юнги на кухне перед раскрытым окном с сигаретой в руке. Выглядел хён бледным и уставшим, его взгляд был устремлён в серое небо.              Он знал, что Юнги не услышит ни слова и не почувствует, если Чимин погладит его по спине. И тем не менее Чимину захотелось кричать. Громко кричать имя Юнги до тех пор, пока не сядет голос или Юнги вдруг не услышит его с другой стороны. Чимину досадно надоело быть пустым местом, молчать, когда всё в нём взрывается от простого желания коснуться своих самых близких людей и дать им знать, что он всё ещё жив.              Встреча, которая должна была успокоить, подняла внутри ураган. Чимин сжал губы, сдерживая шторм, который просился наружу. Он задержал дыхание и сел на стул рядом с Юнги, рассматривая его профиль.              — Я очень скучал, — тихо сказал он, проглотив ком в горле. — Я ошибся, Юнги. Я очень сильно ошибся и теперь мы здесь.              Чимин всегда утешал себя, когда ошибался. Повторял себе, что ошибаться — это нормально, это часть жизни. Но никогда это не развеивало ощущение, что Чимин полнейший дурак. Он чувствовал себя глупым, наивным, ведь Боги обвели его вокруг пальца и позволили сделать всё именно так, как ими было задумано. Они хотели избавиться от Чимина, заставили его поверить, что выход, который они предлагают, и есть тот, который ему нужен. И Чимин своими руками перерезал нити судьбы и лишил себя всего.              Больше всего его сжигали мысли о том, что он не только уничтожил себя, он забрал себя у людей. В их воспоминаниях было пустое место, они ощущали, что им чего-то не хватает, пускай и не так сильно. Чимин чувствовал, что подвёл не только себя, но и других, когда решил всё сделать сам.              Что ж, с другой стороны, Чимин хотел всех спасти, и ему это удалось. С его появлением в жизни других людей пришёл хаос, а теперь всё встало обратно на свои места. Значило ли это, что без него всем изначально было бы только лучше?              Чимин положил свою руку поверх руки Юнги, и та прошла насквозь, остановившись на столе. Указательным пальцем Юнги отстукивал по столу только ему ведомый ритм, а окурок в его руке уже дотлел до фитиля.              — Мне кажется, — проговорил Чимин, — что всем было бы лучше, если бы я не вернулся. Как будто всё… всё стало таким, каким должно быть. Она предупреждала меня, что будет непросто. Но… я думал, что будет как-то… не знаю, не так больно? Я так рад, что вы все в безопасности, но мне так плохо. Я вернулся туда, где меня никто не ждёт.              Чимин грустно усмехнулся, когда его попытка коснуться руки Юнги снова провалилась.              — Даже не могу сосредоточиться и коснуться тебя. — Чимин громко шмыгнул носом и вытер выступившую на глазах влагу. — Кто бы подумал, что призраки так натурально плачут.              Он собрался с мыслями и глубоко вздохнул, тогда тонкий мир стал для него более чётким. В воздухе стали различимы нити, среди которых Чимин нашёл их родную — алую. Её конец был аккуратным, болтался в воздухе, как неприкаянный.              Это было забавно, что и тело, и дух Чимина имели свои нити. Привязать себя к телу у Чимина не получалось — нити никак не могли друг с другом взаимодействовать и просто проходили сквозь. Но когда Чимин поймал в нить Юнги, она осталась в руке.              — Хах, какая ирония, — усмехнулся Чимин, разглядывая алый отрезок в руке, и примерил к своему. — Пусть хоть как-то я привяжусь к этому миру.              Чимин завязал их нити на два узла и повязал сверху бантик. Никакого чуда не произошло, ни вспышки, ни новых ощущений — все осталось, как прежде. Просто чисто символически Чимин теперь был привязан к Юнги на два хлипких узла и бантик.              Когда Юнги пошевелился, Чимин невольно вздрогнул и отдёрнул руки. Юнги взял ручку и открыл толстую тетрадь, по которой стучал пальцем, и принялся писать. Лицо у него было серьёзное, сосредоточенное настолько, что между бровями залегла морщинка, в которую захотелось ткнуть пальцем.              — Не хмурься, — тихо посмеялся Чимин. — А то к пятидесяти скукожишься.              Его взгляд упал на тетрадь. Он не помнил, чтобы Юнги когда-то вёл личный дневник или писал рассказы. Всё, что было — это ежедневник, без которого Юнги путался во всех своих многочисленных проектах и дедлайнах.              Чимин пробежал по строчкам взглядом.              «Когда я проснулся, не хотел вставать вообще. Это было слишком рано утром, мне казалось, что я быстрее умру, чем доеду до места. Ненавижу рано просыпаться»              Чимин засмеялся, ведь это было правдой. Если бы у типа «сова» был эталон, им бы стал Юнги с его любовью поздно лечь и очень поздно встать.              «Я так сильно ждал этого дня и не смог уснуть. Смотрел шортсы до самого утра»              Это было частое явление. Чимин всегда знал, когда Юнги не мог заснуть, ведь во всех социальных сетях утром просматривал десятки сообщений с мемами и смешными видео от Юнги. Чимин почувствовал укол совести, что подглядывал в чужой дневник, но прогнал это чувство, сделав себе скидку — никто не узнает, а он хорошо хранил тайны. Он вернул своё внимание этому рассказу и замер.              «Когда я увидел Чимина, он показался мне нелепым, а потом я понял, что он просто слишком милый в этой глупой шапке»              Чимин уставился на запись, перечитывая её несколько раз, чтобы убедиться, что он не сошёл с ума от своей тоски. Это действительно было его имя, и оно было здесь не единожды. Чимин посмотрел на соседний лист и там тоже нашёл упоминанием себя.              Нет, всё на этих двух страницах было именно о Чимине.              Чимин посмотрел на Юнги, а после на страницу. Старший хаотичным почерком быстро записывал предложение за предложением, писал так быстро, словно боялся, что мысли упорхнут из его головы, а после жадно вчитывался в каждое слово по нескольку раз. Чимин уставился на прыгающие строчки и сердце его пропустило удар.              «Мне нравится катать его на машине. Мы только вдвоём, и он не много говорит. Мне нравится его слушать. Его голос всегда успокаивает меня. Иногда мне хочется попросить Чимина спеть что-то, но мне слишком стыдно.              Когда я взял Чимина за руку, мне казалось, что я сраный старшеклассник. Я ему нравлюсь, и так же понятно, что Чимин тоже хочет держать меня за руку… наверное. Не знаю. Но мне казалось, что хочет. Тогда мне вообще не хотелось выпускать его руку из своей. Когда я взял его руку, Чимин улыбнулся мне, и я понял, что смотреть на него не могу дольше трёх секунд, иначе мы разобьёмся к чёртовой матери.              Чимин хотел в парк бабочек, а я ненавижу насекомых. Я погуглил, что там будут всякие жуки, но мне было стрёмно признаваться, что я их боюсь. В приюте их было так много, они бесят меня. Я хотел сходить туда, куда Чимин хочет, чтобы понять, что его радует. Даже если это сраные жуки.              Я опозорился перед ним в первые несколько секунд. Чимин держал в руках жуков, как будто это были божьи коровки, а не огромные рогатые насекомые. Он даже хотел, чтобы я потрогал их, и тут я прокололся. Я не смог. А он… Чимин никогда не был разочарован. Смотрел на меня, только, как на придурка. Видимо, только мне это казалось стрёмным и я реально был придурком.              Ему было жаль, я видел это в его глазах. Чимин хотел, чтобы мы оба веселились. Я подумал, что он нравится мне ещё больше. Его сострадание, его понимание и то, как он умеет успокаивать. Вокруг куча этих жуков, а я мог смотреть только на Чимина и слушать только его.              Чимин увёл меня к бабочкам и тут настал мой конец. От Чимина нельзя оторвать глаз. Куда бы он не пошёл, ему рады, словно его везде ждут. Бабочки облепили его со всех сторон, как какой-то цветок и… Чимин очень красивый, когда его глаза улыбаются. Или, когда Чимин смотрит на что-то, что его радует. Бабочки его определённо радуют. Так же Чимин смотрит на меня, и это заставляет меня чувствовать себя счастливым. Я помню взгляд Чимина и как светятся его глаза на солнце, я помню, как он гладил меня по голове. Голос Чимина, когда он шёпотом со мной разговаривал и просил закрыть глаза. Я помню тепло его слов. Если я хорошо подумаю, я помню, как Чимин брал меня за руку первый и как ощущается его кожа. Я помню»              Иногда записи прерывались и рассказ останавливался на нескольких словах:              «Его зовут Чимин. Его зовут Чимин. Мне он нравится, Чимин вернётся»              А после рассказ продолжался. Во многих местах «он» было зачеркнуто и исправлено на «Чимин», словно Юнги напоминал себе, кто этот абстрактный «он», о котором идёт речь. С каждой строчкой Чимин видел всё более расплывчато от навернувшихся слёз.              — Юнги, — позвал он, — ты помнишь?              Юнги не ответил, остервенело продолжая записывать то, что у него на уме. Чимин позвал его снова.              — Юнги. — Чимин встал с места и крикнул громче. — Юнги!              Юнги вздрогнул и взялся за голову. Чимин чувствовал, что и правда сходил с ума, но будь он проклят, если это было лишь совпадением.              Он продолжил звать Юнги, но тот больше не реагировал. Было ли это из-за перевязанной нити или из-за того, что Юнги каким-то образом сохранил воспоминания, но иногда голос Чимина явно до него доносился. Чимин видел, как дрожал его взгляд каждый раз, когда отголоски собственного имени касались сознания Юнги.              Чимин прекращал его звать, когда тот ложился спать в обнимку со своей тетрадью. Спал Юнги плохо. Он резко просыпался, распахивал глаза и сразу искал в потёмках тетрадь, чтобы включить свет и читать записи. Пробыв с Юнги около двух дней, Чимин понял, что воспоминания в голове Юнги держались на божьем слове, и он цеплялся за них всеми силами.              Юнги часто крутил кольцо на пальце, перечитывал записи о Чимине, проговаривал его имя вслух. В первые разы сердце Чимина падало в пятки от мысли, что Юнги его мог заменить.              Как бы Юнги ни удалось сохранить воспоминания, они каждую минуту норовили подчиниться законам вселенной и покинуть его. Иногда Юнги забывался и каждый раз Чимин думал, что это будет концом. Но Юнги непременно находил способ напомнить себе о том, что Чимин был и Чимин обязательно вернётся.              Чимин стал чаще звать его спустя несколько дней. Ходил за ним, как ищущий мести полтергейст, пытался двигать предметы, но от волнения мятежный разум не мог сосредоточиться. Эфемерная сила ускользала сквозь пальцы и пропускала предметы сквозь тело. Даже когда Чимин пришёл за хёном в лавку, не смог коснуться ни одного предмета, хотя всё здесь принадлежало ему.              Юнги убирался в лавке. Смахивал пыль с полок, протирал витрину и подметал пол, пытаясь повторять всё то, что делал в этом месте Чимин. Даже аметист на окне он заботливо протирал влажной микрофиброй со всех сторон, передвигая бутафорию на окне.              Чимин пытался звать Судьбу, кричал ей в небо всё, от мольбы и до проклятий, но она не появлялась. Иногда он навещал своё тело в надежде, что сегодня сможет в него вернуться, и каждый раз уходил ни с чем. Тогда Чимин возвращался к Юнги, садился на диван и представлял, что всё снова стало как раньше. Чимин успешно верил в свои фантазии, пока Юнги не укрывался горем — ведь Чимина не было.              За окном зарядил дождь и моросил весь день. Чимин вернулся в квартиру Юнги — тот снова курил в открытое окно.               — Итак, ежедневная рутина, — пробормотал Чимин, сев рядом. — Привет, Юнги. Юнги-и-и. Юн-ги. Юнги-хён.              Привыкший к безразличию на эти попытки, Чимин заранее вздохнул, и щекой лёг на стол. Но взгляд Юнги вдруг изменился, и он обернулся, оглядывая серую квартиру. Он осматривался несколько секунд, сканируя гостиную и кухню, а после отвернулся к окну.              Чимин оживился.              — Юнги! — громче позвал он, и Юнги действительно вздрогнул. — Сегодня что-то не так.              Нет, всё было так же, как раньше, но Чимин загорелся мыслью, что сегодня тот день, когда ему повезёт. Каждый день он пытался взаимодействовать с этим миром, привыкал к энергии в своих руках и учился её чувствовать. Однажды это должно было сыграть роль, Чимин решил, что этот день будет сегодня.              Юнги потянулся к своей записной книге, и стоило ему взять её, как Чимин выбил её у него из рук. Ощущение бумаги на пальцах и лёгкое покалывание от удара разрывали Чимина ликованием, но он не мог позволить себе мятеж в разуме. Он ещё не закончил.              Судорожно дыша, Чимин листал страницы, едва не расплакавшись от облегчения. Шершавые страницы поддавались ему и перелистывались, пока он не нашёл то, что искал. Облизнув палец, Чимин пытался тереть слова нужной строчки, но те не смазывались. Тогда он слегка сжал край страницы в том месте, где начинались нужные ему слова, и взгляд Юнги неосознанно метнулся к смятому месту.               Чимин проговаривает строчку вслух:              — Тогда приходи ко мне каждый раз, когда за окном дождь, — запинаясь прошептал он. — Прошу, Юнги. Я здесь. Я правда здесь.              Юнги вскочил с места и покинул квартиру. Чимин последовал за ним и молился каждый раз, когда Юнги подрезал кого-то на мокрой дороге, которую едва видно из-за дождя.              — Богом клянусь, — угрожал ему Чимин, по привычке хватаясь за ручку на двери. — Если ты расшибешься до того, как я вернусь, я тебя воскрешу и сам прибью. Красный, Юнги!              Иногда взгляд Юнги становился потерянным — он отвлекался словно перед глазами у него витали одному ему видимые насекомые. Чимин старался не произносить больше его имя, чтобы не стать последней каплей, из-за которой Юнги пропустит поворот.              Юнги ворвался в лавку, словно Чимин мог и правда ждать его там, а не бежал следом, едва поспевая. Чимин встал с ним рядом и огляделся — что-то было иначе. Было темно, холодно, но воздух был другой. Когда они были здесь раньше, Чимин ощущал лишь пустоту, а теперь, когда он провёл пальцами по пространству, ощутил мягкость.              Он чувствовал воздух в комнате. Словно атомы сворачивались под его пальцами и магнитились к коже, создавая ощущение мягкости. В груди тянуло, он опустил взгляд — нить натянулась струной и обрела свечение.              — Юнги, — позвал Чимин, но коснуться его не смог. — Юнги, я тоже здесь.              Возможно, изменилось то, что Юнги больше не ждал, когда Чимин вернётся. Впервые за всё это время, Юнги поверил, что Чимин мог уже быть здесь.              — Юнги! — Чимин начал кричать.              Чимин злобно водил руками вокруг, пытаясь понять, как осуществить переход на другую ступень. Он не знал, что должно случиться, будет ли это вспышка силы или просто Юнги вдруг увидит его посреди комнаты? Он искал внутри чувство, сродни интуиции, что он на правильном пути, но всё его тело словно превратилось в оголённый нерв и содрогалось.              Юнги вдруг зажмурился и задвигал губами, беззвучно что-то проговаривая, Чимин разобрал лишь своё имя. Когда Юнги открыл глаза, его взгляд был ясным, как никогда, он почти смотрел Чимину в лицо и поднял руку, словно хотел коснуться чего-то перед собой.              Проглотив волнение, Чимин вытянул руку туда, где вот-вот должна была оказаться рука Юнги и задержал дыхание, чтобы лишний раз не колебать свою энергию. Всё, что в нём было, он собрал в одной ладони, и не моргая уставился перед собой.              Ладонь Юнги осторожно прикоснулась к ладони Чимина, а после надавила. Чимин, не вытерпев, схватил его руку, переплетя их пальцы в замок. Он слишком боялся, что ладонь Юнги пролетит мимо, и вцепился в неё, пока мог.              Нить между ними натянулась, как леска. В груди запекло, и Чимин зажмурился от яркой вспышки, которую провоцировала нить. Глаза Чимин закрыл, но сжимал руку Юнги так, словно отпустив её лишится жизни раз и навсегда.              Когда свет погас и привычный полумрак вернулся в комнату, Чимин открыл глаза. Он всё ещё чувствовал руку Юнги. Это было не тепло, ведь тела у Чимина не было, но он отчётливо ощущал прикосновение.              — Юнги? — с надеждой позвал Чимин.              Юнги открыл глаза и посмотрел перед собой. Его лицо вытянулось от удивления, и он действительно смотрел Чимину в глаза.              — Чимин?              Чимин кинулся ему на шею, сбив с ног. Его ничего не волновало, кроме рук, крепко обнимающих его в ответ.       

3

      — А каких-то прецедентов до тебя не было с возвращением в тело?              Юнги раскрыл перед Чимином очередную ветхую книгу с непонятными завитками вместо букв. Сам он даже на читабельном языке не мог понять написанного, потому только выполнял для Чимина роль подставки для книг и листал страницы.              — Может и были, но я о таких точно не слышал.              Видеть Чимина воочию было странно. Казалось, что они не виделись так давно, но при этом, будто встречались буквально вчера. Время для Юнги сплелось в замысловатый клубок из череды дней и запутанных воспоминаний.              Но Чимин больше не исчезал из памяти. Безумие, одолевавшее Юнги, отступило, и всё вернулось на круги своя. Чимин сказал, что это от того, что нить между ними восстановилась. Но момент с «другой частотой души Чимина» Юнги так до конца и не осмыслил. Он принял для себя метафору, что Чимин стоит на пару ступеней повыше, и ему надо спуститься на ступень их мира. Если бы Юнги вдумывался в это ещё хоть минуту, начал бы снова сходить с ума от такой широты вселенной.              Стоило лишь остановиться и задуматься на несколько секунд о происходящем, и Юнги всё казалось абсурдом. Его влюблённость превратилось в огромный клубок из тайн и открытий, всё естество Юнги было в смятении. Он был где-то на середине принятия одного события, как уже случалось несколько других. Потрясения рушились на него градом, он постоянно находился в состоянии адаптации. Иногда он забывал о том, что всё это началось, потому что он испытывал чувства к другому человеку. В обилии информации забывалось даже то, что он в целом, вообще-то, влюблён в Чимина.              Пальцев Юнги коснулись чужие, не тёплые и не холодные, он просто ощутил прикосновение. Юнги вернулся в реальность и заметил, что Чимин перегнулся через стол и лукаво смотрел на него снизу вверх. Лежа на столе, он провёл пальцем по тыльной стороне ладони Юнги.              Кожу щекотало невесомое прикосновение кончиков пальцев, Юнги попался в ловушку глаз напротив так легко, словно не знал о ней. В глазах Чимина читались игривые мысли, они чудились искрами. Чимин знал, что Юнги любил им любоваться, любил замечать в мелочах чувства и питать ими свои.              — Задумался?              Юнги усмехнулся, опустив веки на несколько секунд. Может, в суматохе жизни он иногда забывал, что любил, но Чимин находил моменты, чтобы остановить время и оставить их в мире наедине. Тогда замирали взгляды, сильнее чувствовались касания и всё сводилось только к густому воздуху между ними. Юнги в эти моменты часто хотел притянуть Чимина к себе и поцеловать, чтобы разрядить атмосферу.              Чимин снова делал это сейчас. Смотрел на Юнги с улыбкой до того искренней, что в уголках глаз собирались крохотные морщинки. Чимин погладил его руку и взял в свою, поднёс к губам и, не сводя с Юнги внимательного взгляда, оставил на пальцах мягкий невесомый поцелуй. Его прикосновения ощущались иначе, ведь Чимин был просто душой, отдельно существующей от мира, но Юнги помнил, как ощущалось тепло тела Чимина. Каждое его прикосновение будоражило память, и Юнги хотел целовать его каждый раз, как в первый.              Не выпуская руку Чимина, Юнги погладил его по щеке. Ощущения были такими, словно Юнги гладил полупрозрачную хрупкую ткань, будто он надавит чуть сильнее, неосторожно заденет, и кожа под его пальцами осыплется. Чимин же охотно прильнул к руке, довольно зажмурившись.              — Знаешь, — заговорил Чимин, глядя снизу вверх. — Я по тебе очень соскучился. Когда с этим разберёмся, может, съездим куда-нибудь?              Юнги хохотнул.              — Ну, попробуй вытащить меня из плена Сокджина. Я если не сдам до конца месяца две дорамы, он меня закроет на студии и ключ-карту выкинет.              — У меня есть к нему подход, — хихикнул Чимин, указывая взглядом на помещение лавки. — Мы его подкупим.              — Только если мой наставник раньше выйдет из отпуска и перехватит. Иначе всё будет через задницу.              Чимин довольно улыбнулся и вдруг переменился в лице, будто его внезапно озарила идея. Он задумался на несколько секунд и воодушевился.              — Что-то придумал? — спросил Юнги. — Откуп для Сокджина?              — Это было бы славно, но нет. — Чимин поднялся со стола. — Я сам, если честно, без понятия, что делать, но есть кое-кто, у кого можно спросить. У меня есть наставник, который учил меня после смерти бабушки, он был её близким другом.              Юнги воспрял и приосанился. Они болтались тут весь день, но ничего не нашли в лавке Чимина о подобных перемещениях душ. Это было их первое озарение за сегодня.              — А чего тогда сидим? — Юнги поднялся со стула. — Пойдём к нему.              Чимин тоже встал, но теперь его лицо омрачила другая догадка. Он крепче задумался, потерев переносицу.              — Что? — не понял Юнги.              — Я вот сейчас понял, что проблемы как минимум две. — Чимин показал первый палец. — Циюль не помнит меня и не видит. Нам придётся потрудиться и объяснить ему ситуацию так, чтобы он не сдал тебя Верховному Совету сразу, как только ты откроешь рот.              Он показал второй палец и усмехнулся с тенью иронии.              — Юнги, у тебя магической силы, как у духа червяка. Тебе двери на магическую улицу не открыть даже со знанием написания символов.              Чимин едва сдерживался от смеха. Юнги закатил глаза: да, он не богат на магию, ему уже объясняли, как он немощен. Он смерил Чимина взглядом, полным скепсиса.              — Напоминаю, что я единственный, кто ретранслирует твой голос в мир, так что я бы на твоём месте был более уважительным к своему аватару.              — Ути, какие мы нежные.              Юнги ничего на это не ответил и сел обратно за стол. Чимин окинул лавку взглядом и цыкнул.              — На самом деле, — заговорил Чимин, — я всегда ленился после смерти бабушки разбираться, как открыть дверь на магическую улицу без магии. Мне казалось, никогда не случится такого, что магия меня покинет.              Юнги пожал плечами.              — Ну, технически, ты был прав. Магия тебя не покидала. Просто к кому-то она и не думала приходить.              Чимин усмехнулся и поманил Юнги пальцем к прилавку.              — Пошли, будем ребусы разгадывать.              — Ребусы?              — Думал, бабуля просто инструкцию в завещании оставит, как открыть дверь без магии? Добро пожаловать в волшебство. Тут никто прямых ответов не даёт.              Юнги открыл для Чимина ящик и достал ветхий журнал. Это был свод советов и правил, Юнги прочитал по диагонали пару строк, пока листал страницы для Чимина:              «Верхних кукол заменить до полнолуния… убегут»              «…место аметиста только на подоконнике»              «Окно не зашторивать!»              — А что будет, если зашторить окно? — спросил Юнги, оторвав от книги взгляд.              — Домовой съест запасы.              Юнги уставился на Чимина, выискивая признаки того, что тот шутит. Лицо Чимина было необычайно серьёзным, пока через несколько секунд его губы не тронула улыбка.              — Не ведёшься больше? — хихикнул Чимин. — Солнечная энергия притягивается сюда из-за печатей на стенах и питает амулеты и атмосферу. Что-то типа ловушки для солнца. Здесь так приятно из-за большой концентрации солнечной энергии. Аметист на подоконнике очень старается. Он что-то типа сита для солнца.              Чимин указал кивком на большой камень, украшающий подоконник-витрину, и взмахом руки попросил листать дальше.              — А какой ребус мы ищем? — спросил Юнги, заскучав просто стоять.              — Вот этот.              Чимин устало вздохнул и с выражением зачитал.              — Вход в магическую лавку закрыт четырьмя ключами. Три ключа держатся на местах и ждут проворота, а четвёртый появится, когда в сумерках дорогу озарит свет.              Чимин посмотрел на Юнги взглядом недовольным и скептическим, состроив лицо человека, смирившегося с какой-то участью.              — И это значит?.. — начал за него Юнги, ожидая продолжения.              Но Чимин только дёрнул плечами.              — В душе не чаю, что это значит. Сейчас будем разбираться.              — А тут ответ нигде не спрятали? На последней странице там…              — Юнги, при всём уважении, разгадывать печать, это не сканворд в журнале заполнять. Тут ответ только у составителя в голове.              Юнги фыркнул.              — Ну мало ли, вдруг твоя бабушка может спуститься и намекнуть.              — Вообще, можно устроить, но она мне из принципа ничего не скажет. Погогочет над нами и обратно уйдёт.              Юнги искал в этом долю шутки, но, казалось, в этот раз Чимин не шутил.              Чимин засуетился по лавке. Он ходил из угла в угол, осматривая предметы на полках и стены, для полноты картины ему не хватало лишь лупы и детективной шапочки. Юнги непонимающе померил шагами лавку, пытаясь изобразить полезность, но сдался, чувствуя себя глупцом, и спросил:              — Мы ищем что-то конкретное?              — Числа. — Чимин указал пальцем на аметист. — Под ним есть круг со стрелкой, а на плоскости подставки цифра два. Я заметил её ещё в детстве, когда протирал там всё. Думаю, надо найти все четыре цифры. Это, возможно, порядок активации ключей. Поверни аметист подписью в сторону той двери, будь добр. Может, хоть вспыхнет чего…              Ничего не вспыхнуло. Постное выражение лица Чимина не выражало ничего, кроме «разочарован, но не удивлён». Юнги, ползая вдоль стен, спустя полчаса безрезультатных скитаний по лавке, вскричал от восторга. Он думал, что ему почудилось, но тень, отбрасываемая на дверь в коморке, и правда напоминала цифру три. Силуэт сложился лишь спустя время, когда солнечные лучи под правильным углом мазнули комнату через окно, осветив один из ловцов снов.              — Чувствую себя гением, — не на шутку возгордился Юнги, едва не пузырясь от восторга.              — О, мой любимый, — Чимин ласково улыбнулся в ответ, повернув Юнги в себе за подбородок. — Сколько тебя ещё этих гениальностей ждёт, ты даже не представляешь.              Чимин коротко чмокнул Юнги в губы и сел за стол, нависнув над журналом, словно первоклассник над учебником по геометрии. Юнги посуетился вокруг, иногда переворачивал страницы, иногда выглядывал у Чимина из-за плеча, читая одни и те же строки, но нового смысла в них так и не находил. Через пару минут Юнги не выдержал.              — Что-то понял? — спросил он.              — Ну, если я прав, то это что-то на грани гениальности и маразма.              — Тебе виднее, твоя же бабушка…              Чимин стрельнул глазами, одновременно демонстрируя осуждение и сдерживая смешок.              — Смотри, как бы она за тобой не пришла, — поддел Чимин и двинулся к комоду. — Открой нижний ящик с лампочками.              Ящик комода изнутри был поделён на секторы, один из которых заполонили лампочки с разными цоколями и формами. Чимин сразу указал на розоватый кусочек, торчащий сбоку.              — Вот эту возьми. Только аккуратно, она каменная.              Юнги достал увесистую лампочку, вымощенную из камня. Скромные знания Юнги подсказывали, что это был розовый кварц, большая часть камня была туманно белая.              — И куда это добро?              — Сейчас пойдём вкручивать в фонарь на улице.              Юнги фыркнул с долей скептицизма.              — Который я уже столько месяцев предлагаю починить?              — А я говорил, — парировал Чимин, — его пытались чинить, и он всё равно не горит. И если все эти годы он не горел, потому что ему принципиально нужна была каменная лампочка, я сам бабуле пару ласковых передам. Знаешь, сколько раз я там зад обивал зимой на гололеди?              Ненадолго их попытки вкрутить лампочку превратились в цирковое представление с двумя клоунами на арене. У местного дворника пришлось одолжить высокую лестницу, и Юнги, успокаивая дрожащие на трёхметровой высоте колени, вкручивал в цоколь лампочку. Он пытался не думать о том, что, если лестница решит отправить его в полёт, Чимин даже удержать её не сможет.              Однако внутри патрона была гравировка цифры один. Они оказались правы.              Когда Юнги закрутил лампочку до упора, опускались сумерки, но солнечные лучи всё ещё разливались по земле яркими красками. Заняв правильную позицию, лампочка поймала лучи заходящего солнца, отправляя тонкую полоску света к аметисту. Луч пересекал комнату и останавливался на двери в коморку, аккурат на поплывшем силуэте четвёрки.               — Ну, — позвал снизу Чимин, лучезарно улыбнувшись. — Пошли открывать.              Юнги нахмурился и принялся осторожно спускаться по скрипучей деревянной лесенке.              — А четвёртая печать где?              — Будь я проклят, если это не ключ от почтового ящика.              Вопросы Юнги развеялись, когда ему показали ключ. Головка ключа буквально была цифрой четыре.              Юнги неловко стоял перед дверью в коморку и старался не загораживать свет. Он бросил на Чимина сомневающийся взгляд, а тот кивнул на дверь.              — Открывай.              Юнги растерялся.              — Ты имеешь в виду… — Юнги потянулся к ручке и замер. — Тут нет скважины.              Чимин прильнул к нему сбоку и обвил руками, оставив на щеке Юнги звонкий поцелуй. Чимин взял его дрожащую от волнения руку в свою и мягко шепнул на ухо.              — Волшебству замки не нужны.              Взяв руку Юнги в свою, Чимин направил ключ прямиком в то место, где тройку на двери пронзал луч. Волна слабого тепла окутала Юнги, как жар от костра. Не было ни вспышек света, ни звездных порталов, как в фильмах. Чимин, управляя рукой Юнги, просто нажал на ручку и толкнул дверь.              Юнги представлял это место иначе. Чимин рассказывал, что его истинная магическая лавка — кладезь древности и волшебства. Юнги чудилось, что здесь будет царить лёгкий хаос, как в крипто-мифологическом музее: заставленные мелкой магической шелухой полки, шкафы, набитые книгами до отказа в таком количестве, что приходилось выстраивать в три ряда. В воображении Юнги всё было в полумраке, на каждом свободном закутке стояли восковые свечи с каким-нибудь эффектом вечного огня. Тут должно было пахнуть пылью, а доски скрипеть под ногами.              Однако всё тут было олицетворением самого Чимина. Опрятно расставленные реликвии на застеклённых полках, книжный шкаф уходил под трёхметровый потолок, занимая целую стену. По размеру лавка была схожа с небольшой цветочной оранжереей — просторная, высокая, очень светлая. Деревянный интерьер добавлял лавке шарма, делая похожей на элитный антикварный магазин.              — Нравится?              Юнги поймал себя на мысли, что озирается вокруг с открытым ртом, словно дошколёнок на экскурсии. Он неловко повернулся к Чимину и смутился ещё больше, заметив трогательную нежность в его глазах и улыбке. Юнги знал этот взгляд. Он был его обладателем, когда посадил Чимина в студии за пульт и дал потыкать кнопки, когда отправил Чимина к микрофону спеть и записал небольшой кавер. Стоило Чимину коснуться жизни Юнги кончиками пальцев, проявить интерес к тому, что имело в сердце Юнги огромную ценность, и Юнги млел. Он не чувствовал себя зависимым от мнения людей, но ощущение, что Чимина восхищает музыка и работа Юнги, добавляла чувства значимости.              — Очень, — честно ответил Юнги.              — Только не повторяй ошибку Намджуна и не трогай ничего сам, если тоже не хочешь побыть жабой.              Была ли в этом доля шутки? Юнги не смог понять.       

4

      — Чимин, я нервничаю.              — Думаешь, я не нервничаю? Если он сдаст тебя караульным, оттуда я тебя уже не достану.              Они стояли за углом игорного дома, выглядывая на другой конец улицы. У Циюля на улице Лу Юн Шаня не только магазин реликвий, но и целый дом. Никто из его семьи не ведёт повседневную жизнь, их дом за пределами торговой улицы нужен только чтобы контактировать с той частью родных, которая родилась без дара и выбрала обычную жизнь. Сам Циюль, его жена и дочь вовлечены в магические структуры.              На торговой улице у Циюля небольшой особняк традиционной наружности, огороженный низким забором — весь двор был, как на ладони. Примерно в это время Циюль обычно возвращался домой. Перехватить его перед домом было самым удачным моментом для разговора.              Чимин начал перенимать нервозность Юнги и тревожно положил руку ему на плечо, в попытках успокоить их обоих.              — Давай ещё раз проговорим, — он наклонился к Юнги, словно кто-то мог его услышать. — Тебя зовут Мин Юнги, ты друг Ким Чимина…              — Это в принципе последняя часть, с которой возникнут проблемы.              — Хотя, нет, стой, он же не помнит меня… ты друг семьи Пак. Бабушку же он забыть не должен.              Юнги нервно усмехнулся.              — Если мы сейчас с ходу половину реплик заменим, наши шансы на успех к нулю покатятся.              — Он идёт! Пошёл!              Чимин вытолкнул Юнги из-за угла прежде, чем успел подумать об этом. Юнги вывалился на дорогу, едва не падая Циюлю под ноги пластом.              — Ох, юноша, — Циюль успел остановиться и поражённо положил руку на грудь. — Не стоит так носиться по округе, зашибёшь кого-нибудь.              Чимин читал растерянность Юнги бегущей строчкой у старшего на лбу. Юнги уставился на мужчину снизу вверх, вытаращив глаза, как загнанная в угол лань. Чимин сглотнул, в ожидании действий, и вдруг понял, что его никто не видит.              — Юнги! — зашипел Чимин, и тот вздрогнул плечами, едва не бросив на Чимина взгляд. — Не смотри на меня. Давай, ты Мин Юнги и трали-вали.              — Я-я трали-вали, — выпалил Юнги и прикусил язык. — То есть, я Мин Юнги.              Чимин спрятал лицо в ладонях, едва не сгорая от смеси отчаяния, стыда и желания рассмеяться на всю улицу.              — Приятно знать, — Циюль хохотнул, похлопав Юнги по плечу. — Давай, выпрямись, нельзя горбиться в молодости. Потом скрючишься.              Беззаботность Циюля расслабила Юнги, из его плеч ушло напряжение. Он выпрямился и даже нашёл в себе силы посмотреть Циюлю в глаза без примеси страха быть закинутым в магическую тюрьму.              — Другое дело! — Циюль смахнул пару пылинок с рукавов Юнги. — Статный же парень. Ладно, бывай! Не носись, как ошалелый.              Циюль обошел Юнги и двинулся в сторону калитки. Чимин пихнул Юнги в плечо и кивнул на мужчину.              — Извините, — тут же окликнул его Юнги, но тот шёл дальше. — Вы ведь… постойте, Циюль.              Мужчина остановился и обернулся. Удивление на его лице быстро сменилось подозревающим прищуром.              — Мы встречались?              — Н-нет, — запнулся под его внимательным взглядом Юнги.              — Ты друг семьи Пак, — подсказал Чимин.              — Я друг семьи Пак.              — У тебя к нему дело.              — У меня есть к вам дело.              Подозрения всё ещё вили верёвки у Циюля в мыслях, но он не был враждебен. Мужчина сократил между ними расстояние до двух шагов и сложил руки на груди.              — И чем обязан?              Между Циюлем и бабушкой было много совместных тайн. Циюль был в курсе многих секретов семьи Пак, а в какие-то его никогда не посвящали, но он не задавал вопросов и принимал их, как должное. Жизнь бабушки после смерти родителей Чимина обросла секретами, и Юнги мог быть одним из них.              Теперь от того, что Юнги мог сказать дальше, зависел исход разговора. Прежде, чем Чимин придумал план, Юнги вдруг заговорил.              — Мне нужна ваша помощь, чтобы спасти единственного наследника семьи Пак.              Циюль нахмурился.              — У семьи Пак нет наследников. Они все почили.              — Есть, — настаивал Юнги. — Госпожа Пак позаботилась о том, чтобы он был. Но сейчас он в тяжелом положении.              Несколько секунд Циюль молча рассматривал лицо Юнги, видимо, выискивая намёки на ложь.              — Мне никогда не говорили ни о каком наследнике. Ты знаешь, что случилось с семьёй дочери госпожи Пак?              Юнги кивнул.              — Да, была тяжелая авария. Но там всё было не так просто.              — Хочешь сказать, кто-то выжил?              На секунду Юнги заколебался с ответом.              — Д-да.              Циюль прищурился сильнее.              — Уж не вешаешь ли ты мне лапшу на уши? Чего конкретно ты хочешь?              Было видно, как Юнги сдерживался, чтобы не смотреть на Чимина в поисках помощи. Чимин положил руку ему на спину, ободряюще погладив между лопаток. Циюль пожилой, но крупный мужчина с тяжелой аурой, нервозность Юнги была вполне оправдана.              — Или, — начал выдвигать предположения Циюль, — хочешь выдать себя за покойного наследника?              Глаза Юнги округлились, и он замахал руками.              — Не-не, такое мне ни к чему.              Чимин начал обдумывать теории, которые они обсуждали ранее. Если он исчез из всех воспоминаний локально, не трогая остальную реальность, то в памяти людей должны были остаться нестыковки. Моменты, на которые непосредственно влиял Чимин, должны были стать бессмысленными. Всё, что Чимин принёс в жизни людей, утратило причинно-следственную связь. Возможно, нужно было просто на них указать.              — Спроси у него, давно ли он был в лавке госпожи Пак, — выпалил Чимин.              — Давно ли вы были в лавке госпожи Пак?              — Я регулярно туда хожу, — отчеканил Циюль, и в глазах его мелькнуло смятение.              — Спроси зачем, — тут же подхватил Чимин.              — И зачем ходите?              — Что за глупый вопрос? Я… — Циюль замер с открытым ртом. — Я…              — К кому он ходит? — продолжал Чимин.              — К кому вы приходите?              — Я прихожу… я не понимаю, к чему ты ведёшь. Прихожу помочь в лавке! Книги поставить, пыль протереть.              Циюль начал закипать, но в мыслях у него явно началась путаница. Его взгляд забегал, а речь стала нервной. Тогда Чимин решил бить в самое очевидное.              — Спроси, кто сделал амулет для его дочери.              — Кто сделал амулет для вашей дочери?              — Откуда… что ты знаешь об амулете? — разозлился Циюль, на его шее появились вены от напряжения. — Ты следишь за моей семьёй?              Юнги стушевался под натиском тяжелого воздуха, но Чимин сжал его плечо.              — Заставь его ответить на вопрос.              — Вы не ответили на вопрос, — громче заговорил Юнги, не прогибаясь под сильной аурой. — Мне можете не говорить, но себе ответьте. Кто дал вам амулет?              Циюль сделал грозный шаг вперёд с лицом, полным гнева, и вдруг замер. Его брови дрогнули, в глазах появились сомнения, взгляд стал метаться по улице, словно мужчина рассматривал собственные мысли наяву.              — Э-это был искусный мастер, — растерянно проговорил Циюль. — Близкий человек.              — Вы забыли его имя? — опасливо поддел Юнги.              — Чушь! Его зовут… его… Боже, как же его зовут?              Смятение Циюля укололо Чимина в груди. Для него Циюль почти часть семьи, ценный второй наставник, который был единственной опорой после смерти бабушки. Видя его растерянность, Чимин хотел встать рядом и усадить его на стул, сказать, что всё нормально, что они разберутся во всём вместе. Циюль, может, и крепкий орешек, но для эмоциональных встрясок уже был староват.              Чимин встал рядом и фантомно коснулся плеча Циюля, зная, что тот не почувствует.              — Знаю, в это тяжело поверить, но в мире есть человек, которого сейчас все забыли, — заговорил Чимин, делая паузы, чтобы Юнги транслировал его слова в мир. — Весь божественный переворот был из-за него. Для тебя… этот человек был близким. Ты обучал его, когда у него никого не осталось. Ты приходил справиться, как он поживает, и помочь в трудных сделках. В благодарность за всё, что ты сделал, он помог твоей дочери исполнить мечту и повторил в точности божественный Агимат. Самое прямое доказательство, что этот человек есть, это его отсутствие в твоих воспоминаниях.              По мере того, как Юнги переводил слова Чимина, Циюль менялся в лице. Факты в его голове вставали на свои места, а пустоты стали очевидными пробелами.              — Говоришь так, как будто…              — Он здесь, — перебил Юнги. — Просто никто не видит.              Циюль принял этот ответ, кивнув.              — А ты видишь? Почему?              — Я… — Юнги растерянно посмотрел на Чимина, забыв о конспирации. — Просто мы…              Глаза Циюля сверкнули, это не прошло мимо внимательного взгляда Чимина. Циюль высвободил свою силу и осмотрел Юнги, после чего спросил:              — Из-за этого?              Циюль остановил указательный палец у себя на груди, постукивая по тому месту, где обычно у всех ютятся нити. На груди Юнги было достаточно нитей, но одна очевидно бросалась в глаза каждому, кто знал значения цветов. От Циюля не укрылась алая нить, даже если она была более тусклой, чем обычно.              Юнги смекнул секретность и молча закивал. Он взял алую нить меж пальцев и взглядом указал на место рядом с собой, где стоял Чимин.              — Он сам расскажет, когда мы всё исправим, — объяснил Юнги. — А пока, проблема такая…       

5

      — Спроси, он уверен, что это сработает?              — Так он же сказал, что да.              — А спроси про кости. Потому что мне кажется, что кельтский узел был бы лучшей связкой, чем индийские кости.              — Но ты уже спрашивал…              Циюль вошёл в комнату.              — Если там баталия по кельтскому узлу, то напоминаю, что проводником будет индийский корунд, поэтому кости ускорят течение энергии, а вот узел реверсирует её. Как там у вас говорят… это база.              — Реверсия энергии может быть нейтрализована за счёт формулы начертания символики и добавления в обряд поддержки собственной энергией, а так мы теряем в объеме протекаемой энергии.              Юнги посмотрел на Чимина с крайним недоумением, явно не запомнив ничего из того, что было сказано.              — Чего?.. Извини, давай-ка ещё раз и по словам.              — Он хочет, чтобы я сам подключился своей силой и пару штук внизу дорисовал? — как ни в чём не бывало спросил Циюль. — Напоминаю, что у меня магический резерв не бездонный колодец, поэтому ритуал будет дольше, а моя голова целее.              Чимин смирился с поражением и подпёр голову рукой, в ожидании, когда всё будет готово. Об этом ритуале он слышал впервые. Циюль предложил несколько вариантов из разных стран, которые много изучали души в своей религии и умело ими управляли. Один кельтский ритуал не сработал, турецкий тоже не дал результатов. Два индонезийских ритуала начали резонировать с душой Чимина, но не смогли вытянуть его на нужный уровень. Тогда Циюль понял природу магии, которая им нужна, и с невероятной уверенностью начал готовить всё для индийской церемонии переселения. В древности маги в Индии позволяли потусторонним существам входить в свои тела, выселяя ненадолго собственную душу, а этим ритуалом призывали её обратно.              Ритуал проводили у Циюля в подвале пристройки. Заклинания и амулеты не позволяли чужим ушам подслушивать их, поэтому, наконец, все могли говорить свободно.              — Я думал, — наклонился к Чимину Юнги, — что вы просто палочкой машете и заклинания читаете, и всё работает. А тут каких-то слов непонятных больше, чем на физике.              Чимин беззлобно усмехнулся и щелкнул его по носу.              — Когда вернусь, дам тебе учебник с основами магии для пятилеток, чтобы эта стереотипная дурость навсегда вышла из твоей головы.              Юнги сморщился, потерев нос, и деланно обиделся.              — Что ещё я должен был думать, когда всё, что я вижу, это инфоцыгане, которые лечат рак силой мысли? Был предвзят, каюсь.              Подсев к нему поближе, Чимин положил голову нему на плечо и задорно поглядел снизу вверх. Юнги напрягся, бросая беспокойный взгляд на Циюля, снующего туда-сюда с магическими предметами в руках.              — Он не видит меня, — напомнил Чимин.              — А я-то вижу.              Захотелось его подразнить. Чимин сплёл их пальцы в замок и ткнулся носом в его шею, пощекотав. Он почувствовал, как Юнги задержал дыхание и мышцы на его плечах напряглись. Один невесомый поцелуй в чувствительную шею, второй, и по спине Юнги пробежала дрожь.              — Не балуйся, — показательно нахмурился Юнги.              А уши у самого краснее корундов, которые оставил на тумбочке Циюль.              Чимин приподнялся на локтях и поцеловал его скулу, и игриво зашептал, специально касаясь губами его уха.              — Вернусь и побалуемся.              Румянец перешёл Юнги на бледные щёки, и он усадил Чимина на стул, но руки не выпустил. Чимин улёгся обратно ему на плечо, с наслаждением впитывая смущение, витающее в воздухе. Небольшие минуты покоя в суете последних событий казались ему глотком свежего воздуха в душный летний зной.               Он хотел побыстрее вернуться, чтобы уделить время себе. Он хотел забыться с новыми мыслями и знаниями, записать их, обдумать, оформить красиво и начать вносить вклад в семейную библиотеку. Хотел уехать с Юнги на Чеджу и остаться наедине, холить и лелеять растущие чувства в его объятиях. Чимин хотел поговорить с ним о том, что волнует: перетереть и отпустить совместное прошлое, рассказать, что случилось в лабиринте и спросить, как обстояли дела здесь. Чимин хотел остановить для них время ненадолго, чтобы просто побыть где-то в тишине, с кем-то, к кому его притягивали чувства.              Чимин хотел отпуск от калейдоскопа событий, которые поглотили его жизнь. Когда он вернётся, он хотел поставить точку в отношениях с Богами, оставить лавку на присмотр Хосока и Тэхёна и ненадолго уехать.              — Так, всё готово, — позвал Циюль. — Надо, чтобы он встал вот сюда.              Чимин пошёл на позицию. Перед ним по полу раскинулись письмена, стену за спиной тоже заполонили символы. Пока Чимин изучал начертания, символы уже загорелись под чутким контролем Циюля. Он начал ритуал.              Всё началось с лёгкого покалывания на кончиках пальцев. Ощущение колик под кожей двинулось выше, к плечам, пока волной не прокатилось по всему телу. Дыхание перехватило, когда солнечное сплетение скрутил спазм. Чимин схватился за живот и задышал глубже — никто не говорил, что процесс будет приятный.              Началась фоновая перегрузка — звуки смешались со всех миров. Чимин слышал высокие писки потусторонних существ, голоса людей и шум улиц. Он поморщился, даже не пытаясь бесполезно закрыть уши.              Чимин посмотрел на Юнги и показал ему большой палец. Юнги выглядел взволнованным, но продолжал стоять на месте, как было наказано.              — Встретимся в палате, — крикнул Чимин, и земля под ногами пропала.              Чимин отвык от ощущения тяжести собственного тела. Первые вдохи дались ему тяжело, словно он учился дышать заново. Кислородная маска не давала достаточно для насыщения, и Чимин задышал чаще, сосредотачиваясь на ощущении расширяющихся рёбер.              Первыми он ощутил ноги, когда смог пошевелить пальцами. Сознание подбивало Чимина поспать, но он боялся, что, если позволит реальности ускользнуть, его снова отбросит на другую частоту. Ощутив пальцы ног, он начал осознавать своё тело, по очереди сокращая мышцы, пока не смог начать двигаться.              Дыхание выровнялось. Чимин снял кислородную маску и моргнул, выпуская свою силу. Получилось не с первого раза, как будто он пытался завести дедушкин старый трактор. Сначала магическое зрение обрушило на Чимина все яркие краски мира, через пару минут он взял себя в руки и вернул контроль над видимостью. Чимин приподнялся на постели и схватился за грудь, перебирая нити. Все они были восстановлены, будто никогда и не рвались.              Чимин расслабил браслет на запястье, и позволил магии заполнить его ослабшее тело. Он скучал по этому чувству. С одной мыслью к его руке притянулась бутылка воды, стоящая на тумбочке, с другой мыслью крышка сама открутилась и упала на постель. Чимин тихо рассмеялся — он никогда не думал, что стал настолько зависимым от магии.              Он не следил за временем, пока работал над полным возращением двигательной активности. Поэтому, когда в коридоре послышался шум и топот, Чимин удивился.              Юнги ворвался в палату первым, распахнув дверь с ударом о стену. Его куртка съехала набекрень, на волосах всё ещё лежали снежинки — за окном падал снег.              Не раздумывая, Чимин вытянул руки, расплывшись в тёплой улыбке. Больше всего на свете ему хотелось ощутить тепло близкого человека.              Юнги врезался в него с разбегу, повалив на постель. Он прижался холодной щекой к шее Чимина, тяжело дыша. Снег с его куртки быстро впитался в больничную рубашку и по телу Чимина пробежали мурашки. Однако ощущения были настоящими, как никогда. Не было невесомых касаний, расплывчатых поглаживаний, только тяжесть чужого тела и крепкие руки, обвившие шею Чимина.               Чимин запустил ладони ему под куртку и обнял за спину, прижавшись всем телом. От Юнги пахло смесью одеколона, жженых трав из лавки и сыростью улицы, и всё же Чимин ткнулся носом в его воротник и глубоко вдохнул. Всё снова было настоящим, он снова был частью этого мира.              — Я слишком стар для такой беготни! — послышался в коридоре голос Циюля. — Молодежь, носятся, как сайгаки… прошу прощения! Милая леди, нам сообщили, что здесь наш друг.              Вместе с Циюлем в палату вошла удивлённая медсестра. Она охнула, увидев Чимина в сознании, и сразу побежала за доктором.              — Помнишь, кто я? — спросил Чимин, выглянув из-за плеча Юнги.              — Забудешь тебя, — фыркнул Циюль. — С того света о себе напомнишь.              Чимин осторожно упёрся руками Юнги в грудь, чтобы тот отстранился. Юнги незаметно мазнул губами Чимина по щеке, и хотел подняться, но Чимин удержал его за ворот толстовки.              — Думаешь, он слепой? — усмехнулся Чимин, кивая на Циюля. — Всё нормально.              Коротко чмокнув Юнги в уголок губы, Чимин поднялся на постели, широко потянувшись.              — Не слепой, но дело не моё, — беспристрастно прокомментировал Циюль. — А что, мы больше не на «вы»?              Чимин непонимающе моргнул и осознал, что говорил с Циюлем неформально. Конечно, тот давно предлагал, но Чимин чувствовал себя слишком неловким и обязанным, чтобы «тыкать» столь взрослому человеку. Теперь всё это казалось ему незначительной ерундой.              — К чёрту формальности, — Чимин махнул рукой, и Циюль расхохотался.              В дверях снова появилась медсестра, в её руках разрывался телефон.              — Прошу прощения, мы только сейчас нашли в ваших вещах телефон, — она покраснела от стыда за себя и всех своих коллег. — Совсем не знаю, как так мы его пропустили, но он вдруг зазвонил, и мы нашли…              — Ничего, — Чимин покачал головой. — Я хорошо его прячу, чтобы не украли.              Она, не глядя ему в глаза, передала телефон и убежала дальше искать доктора. Циюль покачал головой.              — Представляю, как ей неловко. Месяц ты тут лежал бесхозный, а они могли просто позвонить твоим близким.              — В них были заложены воспоминания, что я Джон Доу. — Чимин пожал плечами. — Поэтому они никогда его и не искали.              Телефон снова зазвонил. Чимин улыбнулся — он знал, что Хосок будет первым.              — Кого-то потерял? — хихикнул Чимин.              — Чимин, я облажался. Я так облажался.              Голос Хосока дрожал. Он запыхался так сильно, что осип.              — Дыши. — Чимин нервно сжал зубы, переглянувшись с Юнги. — Что ты сделал?              — Т-тэхён, он… я не знаю, что с ним. Я правда не знаю. Это я виноват. Он доверился мне, а я всё растрепал.              — Хён, — позвал Чимин, но неразборчивое бормотание никак не утихало. — Хосок.              Голос стих, но Чимин слышал в этой тишине горе и страх. Хосок шмыгнул носом и громко сглотнул, его быстрое прерывистое дыхание заставляло сердце Чимина сжаться. Чимин взял руку Юнги в свою, чтобы сохранить самообладание, и заговорил как можно спокойнее.              — Соберись и опиши мне, что случилось. Мы всё решим.              — Он остекленел, — голос Хосока дрогнул, в нём прорезались слёзы. — Он выглядит, как статуя.              Чимин сжал руку Юнги, остолбенев. Сердце так громко и размеренно стучало в ушах, что казалось небесным набатом. В голове всплыла строчка из гримуара:              «Умирая, дети Солнца обращаются в золото света и рассыпаются в пыль с закатом. Так они уходят к истокам»