Проклятие Антероса

Он открывает глаза, которые тут же заливает холодный белый свет, причиняющий боль. Стивен, сморгнув подступившую влагу, зажмуривается и открывает их уже постепенно. Глаза вскоре адаптируются, и Стив начинает видеть, где находится. Хотя головой понимал и без этого. Больничная палата как две капли воды похожа на те, в которых он провёл едва ли не всё своё детство. Светлые стены, навязчивый запах лекарств, диванчик для посетителей, медицинские приборы, пара стульев и ещё одна койка, которая непривычно пуста. Он чувствует беспроглядное одиночество. Хочется закрыть глаза и снова провалиться туда, где его любят. Где он любит. Стив помнит это чувство — несравненное ощущение завершённости, а не пустоты внутри, как сейчас. Но то была лишь иллюзия, бесследно растворившаяся в реальности. Всё вокруг сейчас кажется Стиву каким-то серым, по сравнению с буйством красок, господствовавшим во сне. Теперь он будто смотрит на мир сквозь линзы очков, покрытых толстым слоем пыли, но не может их ни снять, ни протереть. И это угнетает. Он переводит взгляд на собственные руки, которые на сгибах локтей перемотаны белоснежными бинтами, но ни одна из них больше не причиняет неудобств. И, судя по тому, что капельницу ему поставили в кисть руки, какая-то медсестра долго и упорно — и всё-таки неудачно — пыталась найти вену на сгибе, чем в какой-то момент и пробудила Стива. Он пытается приподняться. И это у него, вроде как, даже получается, хотя во всём теле чувствуется страшная слабость. Однако стоит ему принять вертикальное положение, как голова взрывается острой болью и к горлу подступает тошнота. Его тут же вырвало бы, если бы желудок не был абсолютно пуст. Стив хватается за голову и пальцами чувствует бинты — ему наверняка наложили несколько швов. Он поворачивается и, заметив на стене кнопку для вызова медперсонала, ударяет по ней ладонью. Пока Стив ждёт, он возвращается в горизонтальное положение, но боль не спешит отступать. Из-за неё невольно слезятся глаза и кажется, что голова вот-вот треснет пополам. Стив полностью залезает под тёплое одеяло и сворачивается калачиком, начиная дрожать от внезапно нахлынувшей лихорадки. Его врач объявляется через пару минут и, выслушав жалобы Стива, возвращается к нему с необходимыми лекарствами, из-за которых тот снова глубоко засыпает. Однако, на этот раз без сновидений. В следующий раз Стив просыпается, задыхаясь от непрекращающегося кашля, когда на улице стоит полутьма. Оказывается, ему повезло отхватить не только синяки и сотрясение мозга, но и воспаление лёгких. С другой стороны — было бы удивительно, если бы он оказался здоров после того, как пролежал на холодном асфальте несколько часов. Всё предельно предсказуемо. Когда приступ кашля проходит после того, как Стивен принимает предусмотрительно оставленные медсестрой таблетки, он снова откидывается на подушку. Прикрывает глаза. С улицы до него не доносится привычный городской шум, поэтому он делает вывод, что сейчас раннее утро. Сколько же он тогда проспал? Стив беспокоится, не потеряла ли его миссис Кани, с которой он должен был связаться по поводу статьи ещё в субботу. А который день сейчас? Нехитрые вычисления показывают, что он провалялся в отключке как минимум целый день, если не больше. Он надеется, что не больше, ведь тогда он ещё успеет что-нибудь написать. Как-никак такой шанс получить прибавку появляется нечасто. Всё-таки оказывается, что чаяния Стива оправдались, когда вместе со скудным больничным завтраком из безвкусной овсянки ему в палату приносят воскресный номер «Нью-Йорк Таймс». Насильно запихнув в себя порцию каши и запив всё это дело водой вприкуску с таблетками, он направляется в холл, где, как ему сказали, можно воспользоваться телефоном. Через редакцию он наконец-то дозванивается до миссис Кани, но в ответ на свои скомканные объяснения слышит от неё не совсем то, что ожидал: — Я серьёзно, Стив. Отдыхай, — повторяет она, и по голосу ему даже кажется, что миссис Кани чувствует себя виноватой в случившемся. — На этот раз статья отменяется, а если ты попробуешь написать хоть что-нибудь, пока лежишь в больнице, я всё узнаю и лишу тебя квартальной премии. Стиву не остаётся ничего, кроме как послушаться прямого указания начальства. Он кладёт трубку и возвращается в палату, где можно просто умереть от скуки. Не выдержав и получаса абсолютного безделья Стив выпрашивает у медсестёр со стойки регистрации пару листов белой бумаги и простой карандаш. Не то чтобы с помощью этих предметов он может создать хоть сколько-то приличный рисунок, но просто убить время, которого оказалось в избытке, уже достаточно. Стивен долго смотрит на пустой лист, задумчиво прокручивая карандаш между пальцами. Он, наверное, впервые в своей жизни не знает, что нарисовать. Точнее наоборот. Он хорошо знает, что хочет изобразить, только вот картинка всё никак не приходит в голову. Однако времени у него сейчас предостаточно, поэтому можно и не торопиться. Закрывая глаза, Стив пытается выловить из сознания лицо человека, которого во сне любил всем своим сердцем, но теперь не помнит ничего, словно его и не было. Почему же «словно»? Стив усмехается сам над собой. Его никогда и не существовало в реальности. Он обычная фантазия, порождённая повреждённым мозгом Стива, чтобы заставить того бороться за свою жалкую жизнь. Теперь его жизнь вне опасности, но он чувствует себя ещё более одиноким и несчастным чем когда-либо. Подсознание сыграло с ним слишком злую шутку. Отбросив бесплодные попытки вспомнить то, чего не было, Стив поднимается с больничной койки. Он забирает одеяло — из-за принятых лекарств самочувствие улучшилось, но его всё ещё немного знобит — и, поставив напротив окна один из стульев, усаживается закутанный в него, будто в кокон. Вид из окна палаты не слишком живописный, но Стив — художник (самоучка, конечно, — и всё же), он умеет видеть красоту в мелких деталях. — Привет! Вижу, ты наконец проснулся, — Стив штрихует тени и полутени, когда дверь в палату беззвучно открывается и раздаётся приятный голос, кажущийся ему смутно знакомым. Он оборачивается, но лицо его владельца Стиву абсолютно точно незнакомо. Блестящие каштановые волосы, топорщащиеся в беспорядке, который, тем не менее, носителю очень идёт, лучистые серо-голубые глаза, чувственные губы, изогнувшиеся в красивой улыбке, и милейшая ямочка на подбородке. Стив ни за что не смог бы забыть такого человека, поэтому его удивляет, что парень обращается именно к нему. Правдоподобнее было бы, если бы парень сейчас понял, что перепутал палаты, и, быстро извинившись, ушёл. Но он уже прошёл в палату и по-хозяйски расположился на диванчике для посетителей. Кроме того, у Стива нет даже соседа, чтобы подумать, что этот парень его знакомый, поэтому ему остаётся только неловко кивнуть и ждать, пока всё не прояснится. Парень замечает, что Стив смотрит на него как-то подозрительно, и, кажется, догадывается, в чём дело. — Меня зовут Джеймс Барнс, — он встаёт с диванчика и подходит к Стиву, протягивая ему руку, — но можешь называть меня просто Баки. Стив пожимает её и представляется. Видимо, они всё-таки не знакомы, и теперь он совсем не понимает, что Джеймс, то есть Баки, забыл в его палате. Но тот читает Стива, будто открытую книгу, и не заставляет долго ждать от себя объяснений. — Похоже, ты меня не запомнил. Ну, не удивительно. Это я вызвал медиков и был с тобой, пока они не приехали. Ты меня напугал до смерти, выглядел так, будто откинешься с минуты на минуту прямо у меня на руках! — Я… — Стив не знает, что нужно говорить в таком случае. — Эм… извини, что заставил беспокоиться, и спасибо. — Да забей, — махнув рукой, отвечает Барнс, — обошлось же. Как себя теперь чувствуешь? Голова сильно болит? Он больше не отходит от Стива, а стоит рядом и внимательно разглядывает его незамысловатую зарисовку. — Немного, — немногословно лукавит Роджерс. Головная боль действительно не причиняет ему сильных неудобств, однако, учитывая сколько в нём сейчас обезболивающих и жаропонижающих, Стив вообще не должен ничего чувствовать. Его душит внезапный приступ непрекращающегося кашля, такого сухого и, будто невидимыми когтями, дерущего горло. Стив прикрывает рот руками, и его рисунок вместе с планшетом падает с колен на пол, рядом с ним со звонким стуком приземляется карандаш. Он жестами сигналит Баки, просит подать ему воды, но тот уже рядом и протягивает ему прозрачный стакан. — Ты чертовски классно рисуешь, — когда кашель прекращается, отдавая Стиву поднятые планшет и карандаш, с горящими от восторга глазами говорит Баки, чем заставляет того смутиться. — Никогда не думал нарисовать собственный комикс? Стив смотрит на свой рисунок и отрицательно мотает головой. В детстве он любил делать всего две вещи: рисовать и читать комиксы. Рисование помогало ему выражать себя, а комиксы со своими бравыми и отважными супергероями заменяли друзей, которых не было, потому что соседские дети считали его странным. Однако он почему-то никогда не пытался объединить свои увлечения в одно нечто большее. — Серьёзно? А я вот лет до пятнадцати всё пытался сотворить что-то бесподобное. Но у меня от природы максимально прокачан навык рукожопости, поэтому вряд ли кто-то отличит мои иллюстрации от рисунков трёхлетнего ребёнка. — Не думаю, что всё и правда так плохо, как ты говоришь, — усмехается Стив, представляя, как его новый знакомый, высунув кончик языка, усердно трудится над белым листом бумаги, а в результате получаются только бесформенные каракули. — О, ты просто этого не видел, — Барнс возвращается на диванчик для посетителей, плюхаясь на него с высоты своего роста. — В доме родителей наверняка что-нибудь сохранилось, так что однажды я тебе покажу. — Отлично, жду этого с нетерпением, — в глубине души Стив почему-то знает, что Баки говорит это не потому, что просто к слову пришлось. Он улыбается и… — Ауч! Разбитая губа напоминает о себе острой болью. Стив прикладывает руку к саднящему месту, жалея, что под рукой нет льда или ещё чего-нибудь холодного. — Слушай, это, может быть, не моё дело, но за что тебя так? — Как говорит один мой приятель, ввязался не в своё дело. Решил помочь человеку, попавшему в беду. Только вот в итоге он убежал, а я — оказался здесь. Стив пожимает плечами и снова закашливается, однако в этот раз кашель проходит быстрее. Он смотрит на Барнса, который как-то странно глядит на него в ответ. — А я думал, что ты журналист, а не городской сумасшедший. Какой идиот вообще станет ввязываться в драку ночью в Бруклине? А если бы тебя ножом пырнули или пристрелили? Да ты бы умер на месте! Совсем жить надоело? — А что, я должен был стоять и смотреть, как избивают у меня на глазах человека? Или просто притвориться, что это не моё дело, как делают все, — вскипает Стив, у него вот-вот лицо пойдёт красными пятнами. С чего этот парень вообще решил, что может что-то ему предъявлять. — Ты мог вызвать полицию, чтобы они с этим разобрались, — Баки действительно злится, и Стиву неожиданно становится из-за этого совестно. Барнс прав, и он это понимает, но с собой ничего поделать не может. — Тебя там не было! И к твоему сведению, если бы я знал, что он не умрёт к их появлению, то так бы и сделал. Чтобы не смотреть больше на Барнса, он возвращается к своему рисунку, но слишком сильно давит на карандаш. Линии получаются слишком толстыми и уродливыми, поэтому Стив бросает это дело и шумно выдыхает, краем глаза косясь на Баки. Его новый знакомый молчит и выглядит крайне растерянным, что просто не может оставить Стива равнодушным. Он никогда не думал, что сможет однажды накричать на едва ли знакомого человека. Или всё дело в том, что его не покидает странное ощущение, будто они с Барнсом давно знают друг друга? — Баки, — остывший Стив смотрит на Баки уже в открытую, и тот переводит расфокусированный взгляд на него. Он уже собирается извиниться за своё вспыльчивое поведение, но его опережают: — Стив, извини. Не знаю, что на меня нашло, — Барнс на секунду отводит глаза и прикусывает нижнюю губу, — я, наверное… Стив видит, что тот собирается уйти, вот только он не хочет этого совсем. — Не беспокойся из-за этого. Я тоже должен перед тобой извиниться, обычно я не такой вспыльчивый, — Стивен дружелюбно улыбается, и снова… — Ауч! Жизнь его совсем ничему не учит. Барнс усмехается и расслабляется, атмосфера между ними снова становится непринуждённой. И теперь Стиву становится интересно, откуда тот знает о его работе — вряд ли у него на лбу это написано, — поэтому он не упускает возможности спросить. — Видимо, мне нужно извиниться ещё и за это, — туманно начинает пояснять Баки. — Когда ты отключился, я хотел позвонить кому-нибудь из твоих близких, чтобы рассказать, что с тобой случилось. Но в твоих карманах телефона я не нашёл, только ключи и пресс-карту. — То есть ты облапал бессознательного меня? — говорит Стив, вспоминая, что пресс-карта лежала в боковом кармане его брюк. — Ага, — соглашается Баки, и в его глазах светится задорный огонёк. — И теперь, как человек порядочный, я просто обязан на тебе жениться. — Придурок, — прыскает со смеху Стив, рукой придерживая саднящую губу, и бросает в Барнса карандаш, который тот ловит одной рукой на лету. — Сопляк. Они оба смеются, и Стив уже благодарен судьбе за их встречу. Пусть даже она произошла при таких неприятных обстоятельствах. Всё оставшееся время они оживлённо разговаривают ни о чём и обо всём сразу. О книгах, комиксах, живописи, фильмах, но при этом ни о чём личном, точно оба соблюдают невидимые, обозначенные кем-то границы. — Спасибо! — внезапно задумчиво говорит Стив, заглядывая в глаза Баки. — Если бы не ты, вряд ли всё обошлось только сильным сотрясением и воспалением лёгких. — Стив, я сделал лишь то, что должен был. Но больничный счёт тебе всё равно придётся оплачивать самостоятельно, — Барнс улыбается и умело сводит неловкую ситуацию в шутку, снова поднимая настроение захандрившему Стиву. Он уходит, только когда заканчиваются часы посещения и медсестра уже буквально выталкивает его из палаты. У Стива теперь нет телефона и не будет, пока он не выберется из больницы. Но Барнс всё равно оставляет на листе бумаги собственный номер и просит звонить ему, если Стиву что-нибудь потребуется. Стив не звонит — не хочет навязываться и отвлекать Баки от работы. Ведь тот наверняка где-то работает. Стив мысленно ставит галочку, чтобы не забыть спросить при следующей встрече. Которая наступает неожиданно скоро. Вечером следующего дня Баки заходит к нему в палату, принося с собой пакет блестящих спелых фруктов. Апельсины такие ароматные и солнечно-оранжевые, что у Стива впервые за три дня нахождения в больнице появляется аппетит. Но на одних цитрусовых он не останавливается, будто не в себя закидывая ещё банан, яблоко и грушу. А сам Баки, как Стив его ни уговаривал, съедает только пару слив. Баки шутит, улыбается и громко смеётся, заряжая своей энергией Стива, который, несмотря на всю напускную весёлость нового друга, видит усталость в его серо-голубых глазах. Стиву бы радоваться, что о нём заботятся, но он только и может думать, что Барнс чувствует за него какую-то странную ответственность, которая не позволяет ему с чистой совестью отправиться домой. Стив уже чувствует себя гораздо лучше и не хочет быть обузой, даже если ему самому общество Баки очень нравится. — Слушай, спасибо, что навещаешь меня, — говорит он, когда Барнс успокаивается после того, как узнал, что Стив никогда не смотрел «Форсаж», — но ты можешь пойти домой. Не обязательно сидеть тут со мной часами. Улыбка Баки исчезает на мгновение, но вскоре на лице появляется её бледная копия. Стив это замечает и начинает беспокоиться, что сказал то, что не имел в виду. А Барнс тем временем и правда, похоже, думает, что надоел Стиву: — Да, извини, что-то я засиделся. Ты, наверное, хочешь отдохнуть. — Что? Нет. Только если под «отдохнуть» ты не имеешь в виду где-нибудь подальше от этой палаты, — он неловко смеётся, уже начиная ненавидеть себя за то, что дал Баки повод так думать. — Я хотел сказать, что тебе, кажется, тоже не помешал бы отдых. А я всё равно никуда из больницы не денусь. — А, ты об этом. Я в порядке, так что можешь не париться. Но я всё ещё могу уйти, если это был такой тонкий намёк на то, чтобы я свалил. — Ну уж нет, — честно отвечает Стив, — без тебя здесь слишком скучно. Кстати, ты так ничего и не рассказал о себе, я даже не знаю, чем ты занимаешься. — Я работаю в мастерской, — говорит Баки, и Стиву кажется, что он чувствует ненавязчивый запах машинного масла. — Пришлось учиться работать руками, когда ушёл из колледжа. Но теперь мне это даже нравится. — Ты бросил колледж? Почему? — Это длинная история, — Барнс запускает пятерню в волосы и отводит взгляд. Ему очевидно некомфортно разговаривать на эту тему, поэтому Стив не наседает. Он скидывает с себя одеяло и встаёт с кровати, направляясь к выходу из палаты. По пути заглядывает в шкаф и достаёт из него свою кофту, которую вчера ему принесла одна из медсестёр. — Идём, — говорит он Баки, который смотрит на него непонимающе. — Куда? — Стив пожимает в ответ плечами. — Устал сидеть в четырёх стенах и хочу кофе, а у меня нет ни цента. Честно обещаю всё вернуть после того, как меня выпишут отсюда. Барнс усмехается и закатывает глаза, но всё же поднимается и идёт следом. Смена обстановки не особо удаётся. Как оказывается, больничные коридоры ничем от палат не отличаются — везде снуёт медперсонал и навязчиво пахнет лекарствами; да и кофе из автомата оказывается средней паршивости. Единственное, что Стива радует — шоколадный батончик с арахисом, купленный в соседнем автомате, и компания Баки, который хоть и не спешит открываться, но с которым он может поговорить о чём угодно. Даже о своём «комплексе супергероя», за который в детстве его мама по головке не гладила, потому что была занята обрабатыванием его бесконечных ссадин и ушибов. Время с ним летит так быстро, что Стив снова не замечает, как заканчиваются часы посещения, и вот уже какой-то врач настойчиво просит Барнса уйти, указывая на то, что пациентам нужен покой. Баки приходит к нему и на следующий день, и на следующий за ним, и так до самой выписки Стива из больницы. Он приносит ему свои любимые комиксы и книги, чтобы Стив хоть как-то мог скоротать время. А ещё, наслушавшись его жалоб о порошковом кофе, который пить почти невозможно, Барнс приносит ему самый большой стакан карамельного маккиато, заботливо купленного в Старбаксе в соседнем от больницы квартале. Стив чувствует себя обязанным Барнсу по гроб жизни. Поэтому, когда его наконец-таки выписывают — почти неделю спустя, — он по новому, буквально только что купленному телефону зовёт его в бар. Однако, когда они встречаются, бар в итоге выбирает Баки, поскольку Стив в них совсем не разбирается. Выбранное им место Стиву нравится, здесь есть всё, что у него ассоциируется с барами: неоновые вывески, целая батарея разномастных барных стульев и стена, доверху заставленная самым разным алкоголем. А ещё прямо на входе снаружи нарисована гигантская морда французского бульдога в короне с крупными камнями и с тяжёлой золотой цепью. Пахнет здесь бургерами и картошкой фри, из-за чего у Стива, соскучившегося по нормальной еде, просыпается зверский аппетит. Роджерс замечает, что в баре не так уж и много свободных мест, а учитывая, что сейчас вечер вторника, это наверняка довольно популярное место. Даже не взяв в руки меню и не боясь гастрита, Стив заказывает себе порцию картошки и бургер с говяжьей котлетой, право выбрать остальное он доверяет Барнсу. Тот выбирает пинту пива для Стива, а ещё стейк и двойной виски для себя. — Ты часто здесь бываешь? — спрашивает Стив, всё ещё разглядывая интерьер бара, в котором среди плакатов, стилизованных под семидесятые года, обнаруживает занятное пластиковое чучело акулы. — Был здесь несколько раз с друзьями. Они тут завсегдатаи, так что место проверенное. Спасибо, — добавляет Баки, когда милая светловолосая официантка ставит их напитки на стол. Стив видит, как она заинтересованно смотрит на Барнса и чарующе улыбается ему, явно пытаясь привлечь к себе внимание. Но Баки отворачивается, не увидев этого. — Бак, ты, похоже, ей понравился, — негромко говорит он, когда официантка отходит к другому столику, чтобы забрать пустые тарелки. — Не хочешь попросить у неё номер? — Ох, Стиви-Стиви, — нараспев произносит Барнс, отхлёбывая немного своего виски, — у неё работа такая — клиентам улыбаться. А кроме того, мне сейчас не до девушек. Хотя он больше чем на сто процентов уверен, что это была не обычная дежурная улыбка, спорить с ним Стив не собирается, потому что чувствует странную лёгкость на сердце после его слов. Через несколько глотков пива Стиву становится жарко и он снимает свой пиджак, оставаясь в одной чёрной футболке. Он до сих пор недоумевает, как всего за одну неделю, что он провёл в больнице, погода успела измениться почти на двадцать градусов. Спустя двадцать минут, когда Стив уже начинает хмелеть, им наконец приносят еду. Баки первым делом принимается таскать картошку из тарелки Стива, потому что в качестве гарнира ему подали запечёные овощи. Стив не имеет ничего против и бессовестно таскает овощи с тарелки Баки. — Так-так, кто у нас тут? — внезапно доносится громкий низкий голос до ушей Стива. Он оборачивается и видит целую группу здоровенных байкеров. Один из них — самый самый крупный, с рыжими усами, — у которого из-под расстёгнутой косухи выглядывает логотип группы Black Sabbath, стоит с мрачным видом, скрестив руки на груди. — Джеймс Бьюкенен Барнс. Баки, на лице которого резко меркнет улыбка, поднимается из-за стола и становится напротив между ними и Стивом. — Дум-Дум. Стив уже оценивает, как сильно пострадает его голова на этот раз и сколько дней они вместе с Баки проведут в больнице, если сейчас вдруг начнётся драка. Как тот, кого Баки назвал Дум-Думом, начинает смеяться и затягивает Барнса в крепкие объятия, похлопывая его по спине. — Давно не виделись, парни, — радостно улыбается, Баки здороваясь и с остальными четырьмя после того, как выпутывается из рук здоровяка, а Стив уже окончательно ничего не понимает. — Дум-Дум, как твоя Берта? — Детка бегает как новая. Лучше тебя движок ей бы никто не сделал. — Привози её как-нибудь на осмотр. Цилиндры почищу бесплатно. — Замётано, — грохочет Дум-Дум и обращает внимание на Стива. — А с кем это ты тут? — О, — Баки отходит немного в сторону. — Стиви, это Воющие Коммандос: Дум-Дум, Морита, Джонс, Дернье и Фэлсворт, — он представляет их всех по очереди. — Выглядят они, конечно, грозно, но на самом деле те ещё плюшевые мишки. Стив улыбается, а Барнс за свои последние слова отхватывает локтём в бок от Мориты. — А это мой друг, Стив, — представляет его Баки, потирая ушибленное место. — Выглядит сопляком, но он тот ещё сорвиголова. Дум-Дум и остальные смеются, наблюдая за тем, как Стив теперь заливается краской, а Барнс довольно улыбается. — Приятно познакомиться, — вежливо говорит Стив, окидывая всех взглядом. — Взаимно, парень, — басит Дум-Дум, пока остальные внимательно слушают разговор Фэлсворта с Баки о стуке в передней подвеске. — Ладно, мы, пожалуй, пойдём, а тебе, Барнс, я позвоню. И кстати, Карл, — он громко обращается к работающему за стойкой бармену, — повтори-ка этим ребятам за мой счёт. Он уходит, даже не дождавшись благодарностей за выпивку, и направляется в другую часть бара, где стоит пара столов для игры в пул. Стив усаживается на своё место и к нему тут же присоединяется Барнс. — Я и не думал, что у тебя есть друзья байкеры. — Мы не друзья, я просто чиню их байки, — пожимает плечами Баки. — Так что, можно сказать, мы почти семья. Он улыбается, ему нравится узнавать о Баки всё больше и больше. И хотя порой ему кажется, что с Барнсом они знакомы уже очень и очень давно, он всё равно остаётся для Стива загадкой, которую ему только предстоит разгадать. За оживлёнными разговорами, весёлыми историями Баки и дополнительной пинтой пива время проходит незаметно. На следующий день Стиву уже нужно выходить на работу, поэтому они выходят из бара, когда время ещё, как говорит Барнс, детское. На самом деле уже почти двенадцать, а ему ещё нужно добраться домой. И на этот раз желательно без приключений. Они вместе идут в сторону метро, когда Стив вспоминает о том, что хотел спросить у Баки, но ему не хватало на это решимости. Зато теперь, когда разум затуманен алкоголем, он не может сдержать любопытства. — Бак, помнишь, когда ты нашёл меня в переулке и думал, что у меня передоз, твоя знакомая просила оставить меня там. — Ты это помнишь? — Баки оборачивается, и Стив, кивая, замечает сожаление в его глазах. — Ты тогда сказал, что никто не вправе отбирать у человека шанс всё исправить. Может быть, я лезу не в своё дело, как обычно, — он невесело усмехается, — но мне показалось, ты знаешь о чём говоришь. Стив видит, как Баки с силой сжимает кулаки, и уже жалеет, что пошёл на поводу у своего безрассудного любопытства и тем самым заставил его вспоминать нечто не очень приятное. Он уже хочет извиниться и увести разговор куда-нибудь в другое русло, но стоит ему открыть рот, как Баки почти неслышно говорит: — Это был я. Стив не понимает, что Барнс имеет этим в виду, но понимает, что ему стоило больших усилий выговорить даже эту короткую фразу. Стив кладёт руку Баки на плечо. Он не пытается так давить на него, Барнс не обязан ничего ему рассказывать. Но если он всё же хочет чем-то поделиться, то Стив хотел бы, чтобы Баки знал, что он рядом и ему можно доверять. И тот наконец принимает его поддержку: — Я был тем, кто ошибся и кому дали второй шанс. Знаешь, в школе я был весьма примерным ребёнком. Шалил иногда, конечно, куда без этого, но в остальном — молился перед едой, уважал старших, заботился о младших, — в общем, был сыном своих родителей. Но чем старше я становился, тем сильнее это начинало мне осточертевать. Мне казалось, что меня держат в тесной клетке из ожиданий, которая не позволяла мне встать в полный рост. Зато когда я пошёл в колледж, стены вокруг меня будто в прах рассыпались, открывая передо мной весь мир. Что-то подобное, когда стены вокруг тебя рушатся, Стив ощутил в момент, когда умерла мама, оставив его в полном одиночестве. Только в отличие от Баки Стив не был рад своей так называемой свободе, которая оглушила его будто обухом по голове, заставив собрать всю свою волю в кулак и просто бороться. — На одной из студенческих вечеринок, которые в общаге проходили чуть ли не каждый день, мой сосед по комнате притащил пару цветных таблеток. Он заверил, что ЛСД не вызывает зависимости, что это просто неплохой способ развлечься. Это не должно было стать проблемой. Так и было поначалу — было весело и ничего больше. Не скажу, что употреблял часто, но в какой-то момент до меня дошло, что после того как действие таблетки заканчивается, мир со всем его многообразием и развлечениями становится таким серым и тоскливым, что хочется на стены лезть, а настроение становится совершенно не управляемым. Но даже тогда я наивно полагал, что у меня всё под контролем. Стив видит, как метрах в пятидесяти от них вырисовывается вход в подземку и с каждым шагом становится всё ближе и ближе. Но по молчаливому согласию они проходят мимо него и просто идут куда-то вперёд вслед за светом жёлтых фонарей, стоящих по краям дороги. Стив внимательно слушает Баки. Он, кажется, уже знает, чем закончится эта история, однако хочет дослушать её до конца, а Барнс тем временем продолжает:  — Я плохо помню из-за чего — скорее всего, из-за того, что отец насильно пытался сосватать мне очередную прихожанку из своей церкви, — мы сильно поссорились. В тот же день я узнал, что мне изменила девушка, с которой мы встречались несколько месяцев, с моим соседом по комнате. К ней я почти ничего не чувствовал, но всё равно было неприятно, потому что этого парня, я считал хорошим другом. Последнее, что помню из того дня, как я решил, что ничего плохого не произойдёт, если приму один раз на таблетку больше. Затем спустя пару дней я очнулся в больнице с наркотическим отравлением. До сих пор не знаю, кто мне тогда помог, но я сильно ему благодарен. Поэтому, когда я увидел тебя, то подумал, что это мой шанс тоже помочь кому-то, кто запутался так же, как и я однажды. Но в твоём случае это, похоже, неизлечимо. Стив уже готов пожалеть, что успел рассказать Барнсу о себе почти всё, потому что тот ещё ни разу не упустил случая подколоть его за — как назвал это Баки — патологическую ответственность. Однако он так улыбается, что Стив даже не находит в себе силы злиться. — Так значит теперь ты в порядке? — Да, уже почти пять лет, — подтверждает Баки, снова мрачнея. Он старается этого не показывать, но Стив видит всё. — И стараниями моего заботливого родителя информации о моём «бурном» прошлом нет абсолютно нигде. — Он какой-то известный деятель? — удивлённо спрашивает Стив, вспоминая, не знает ли он каких-нибудь знаменитостей с фамилией Барнс. Но на его вопрос Баки только раздражённо фыркает: — Если бы. Мой отец всего лишь пастор в церквушке на Ньюпорт-стрит, и, вроде бы, ему как никому должны быть известны такие вещи, как прощение, доброта и терпение. Я даже слышал много хорошего об отце от его прихожан, вот только со своей семьёй он никогда таким не был. Мы с мамой и сестрой почти всю жизнь ради него строили из себя идеальную семью — так сказать, эталон, на который остальные должны были равняться. Так что узнай кто, что я попал в больницу с передозировкой, репутация отца сильно бы пошатнулась — люди не тупые, они знают, что дыма без огня не бывает. Теперь Стив понимает, почему Баки был так рад, когда поступил в колледж. Собственная семья всегда была для Стива опорой, обителью надежд и мечтаний, в то время как семья Баки держала его в невидимых путах большую часть жизни. — Мой отец сделал всё, чтобы оставить это в тайне. Из денег, предназначенных на моё обучение в колледже, он заплатил лечащему врачу в больнице, который устроил всё так, будто попал я туда в результате сильного пищевого отравления. Но на этом он не остановился и отправил меня в реабилитационный центр за пределами города прямо посреди семестра. Мама была категорически против, но он никогда особо не считался с её мнением. Не знаю, сколько он на это потратил, но там никто даже не знал моего настоящего имени. Для всех остальных была приготовлена легенда, по которой я отправился в гости к давним друзьям в Миссури, хотя на самом деле я даже не знаю никого оттуда. — Тебе поэтому пришлось уйти из колледжа? — Ага, — произносит так непринуждённо Барнс, что кажется, точно его это совсем не беспокоит. — Из-за отцовского спектакля у меня не оказалось никаких официальных бумаг, способных дать мне право пересдать пропущенную сессию, поэтому меня просто выгнали. Вряд ли я когда-нибудь смогу простить его за это, — Стив сочувственно кладёт ладонь на плечо Барнса и сжимает его, тот благодарно накрывает его руку своей. — С другой стороны, теперь отец больше не ожидает от меня примерного поведения, у меня есть собственная мастерская, а ещё я занимаюсь тем, что мне нравится. Так что всё, наверное, не так плохо. Спасибо, что выслушал меня, держать это всё в себе годами было тяжело. — Без проблем, — отвечает Стив, искренне радуясь, что Барнс ему доверяет. И Баки, заметив его улыбку, закидывает руку на плечи Стива и, притягивая к себе, треплет его по голове. — Раскрутил, значит, меня на откровения, а теперь собираешься свалить домой, сопляк? Не выйдет, мы идём пить дальше! Стив смеётся и пытается выбраться из крепкого захвата, но Баки куда сильнее. Он тащит его вперёд по улице, не обращая внимания на пренебрежительные взгляды прохожей парочки, которой они мешают свободно пройти. Что ж, не так уж и страшно, если Стив завтра не выспится и придёт в редакцию с небольшим похмельем и головной болью. В конце концов, с кем не бывает.