Проклятие Антероса

Он медленно открывает глаза, и тут же зажмуривается, потому что зрачки опаляет резкий белый свет. Глаза начинают слезиться, и он тянет руку, чтобы их протереть, но рука не слушается. Точнее её будто что-то крепко держит. Баки пытается проделать то же самое с левой рукой, но результат тот же. Тогда он, невзирая на неприятные ощущения, будто в глаза песка насыпали, пытается осмотреться. Первое, что он замечает, открыв глаза, — голые бетонные стены и пол, полное отсутствие окон и глухую железную дверь. Баки опускает взгляд вниз и видит, что обе его руки широкими ремнями пристёгнуты к бортикам кушетки, которая один в один напоминает те, что стоят в больницах. Его переодели: вместо любимых джинсов на нём какие-то хлопковые больничные штаны. Ну хоть собственную футболку они ему оставили. Кроме кушетки в этом небольшом пустом помещении есть только стол, стул и отгороженный перегородкой закуток, в котором, по всей видимости, располагается «ванная комната». В голове Баки так плотно засела ассоциация с фильмами ужасов про психбольницы и странных маньяков, что ему совершенно не верится в реальность происходящего. Для него это какой-то паршивый розыгрыш, смешной до абсурда. Кажется, вот-вот из спрятанных колонок начнут доноситься странные жуткие звуки, стул станет двигаться сам по себе, а свет мигать, потом из-за двери покажется псих с бензопилой и перекошенным уродливым лицом. Он видел такое в интернете — довольно жестокая забава. И пусть было бы так. Но среди знакомых Баки нет никого с настолько отбитым чувством юмора. А значит… Он и сам не знает, что это значит. Но точно ничего хорошего. Не теряя времени понапрасну, Баки предпринимает ещё одну попытку освободить руки, но ремни слишком крепкие, чтобы их разорвать, и затянуты слишком туго, чтобы можно было попросту вывернуть оттуда руки. Тогда он решает сменить стратегию: кто-то привёз его сюда, а значит этот кто-то должен быть поблизости, и он хотя бы сможет узнать, почему он здесь. Набирая в лёгкие побольше воздуха, Баки кричит с такой громкостью, на которую не знал, что способен, до хрипоты в голосе, который эхом отскакивает от стен и звенит в ушах. Он кричит до тех пор, пока голосовые связки не начинают ныть от перенапряжения, но на его зов так никто и не откликается. Часов нигде нет, поэтому Баки не знает, сколько проходит времени — по ощущениям несколько часов, — прежде чем замок по ту сторону двери щёлкает, и она со скрипом открывается, пропуская внутрь человека с подносом в руках. На нём расстёгнутая синяя кофта, на голову натянут белый капюшон, но даже так Баки всё равно узнаёт его лицо. Это тот самый парень, который вылез из фургона и который должен был избавиться от его байка. Парень проходит внутрь и направляется к столу. Он в наушниках, и Баки даже чётко слышит, какая музыка у него играет, поэтому не пытается кричать, но зато прожигает того пристальным взглядом. Однако его надсмотрщику всё равно, он ещё даже ни разу не посмотрел на него. И только оставив поднос с едой на столе, он поднимает на Баки безразличный взгляд, от которого у него проходят мурашки по спине. Баки думает, что сейчас он подойдёт к нему и отстегнёт наконец от этой кушетки, но тот разворачивается и уходит, захлопывая за собой дверь, оставляя Баки в полном недоумении. Он переводит взгляд от двери на поднос, когда долетевший до него запах сочного прожаренного мяса заставляет его желудок скрутиться в спираль. Баки голоден, и лежащий на тарелке буквально в паре метров от него стейк делает всё только хуже. Под звуки урчащего живота он снова пытается выбраться из плена ремней, удерживающих его руки, но безуспешно. Тогда он сползает ниже по кровати и пытается зубами перекусить ремни, но и эта затея не оканчивается ничем хорошим. Он попросту не дотягивается. Баки чувствует себя будто ещё живая бабочка, приколотая за крылья к задней стенке рамки, в собственности у жестокого коллекционера. Баки не знает, почему он здесь или кому не угодил настолько, что попал в такую ситуацию. Он только надеется, что его не оставят здесь умирать в собственных нечистотах от жажды и голода. Иначе он сойдёт с ума прежде, чем это случится. Вскоре из-за двери до него доносится звук приближающихся шагов, а затем задвижка снова щелкает и дверь открывается, пропуская внутрь не того, из-за кого он здесь оказался, но какого-то низкого лысеющего мужчину в сером твидовом костюме. Он носит круглые очки, и с ними он почему-то напоминает Баки большую человекоподобную мышь. Баки наблюдает за ним настороженно, в то время как мужчина явно чувствует себя хозяином положения. Он усаживается за стол, не обращая на Баки внимания, будто он здесь только в качестве необычной детали интерьера. Мужчина отрезает себе кусочек стейка и отправляет его в рот, с удовольствием смакуя мясо. Баки отворачивается, чтобы не видеть этого: смотреть, как ест кто-то другой, когда голоден сам — просто невыносимо. — Меня зовут доктор Арним Зола, — внезапно произносит тот с отчётливым немецким акцентом, отрезая следующий кусок. — Лично мы с вами не были знакомы, мистер Барнс, но я знаю о вас всё. Сюрреалистичность происходящего для Баки достигает максимума, поэтому он решает принять правила игры, но прежде выведать хоть что-нибудь. — Откуда? — Я наблюдал за вами долгое время, однако сейчас это не так важно, — доктор Зола, как он себя назвал, отодвигает от себя тарелку и корпусом поворачивается в сторону Баки, расслабленно кладя правый локоть на спинку стула. — Я пришёл, чтобы сделать вам предложение, мистер Барнс. Баки недоуменно поднимает брови и едва сдерживает себя от того, чтобы не расхохотаться в голос. Хорошо, должно быть, предложение, раз для того, чтобы его сделать, сначала потребовалось привязать его к кушетке. — Может, для начала меня освободите? — он выразительным взглядом указывает на ремни, но, к сожалению, так просто это не работает. — Не стоит забегать так далеко вперёд, мистер Барнс, — спокойным, нагоняющим на Баки жути голосом отвечает доктор. — Я ещё не закончил. Так вот, я провожу испытание некой сыворотки, которая должна устранить негативное влияние каптионов на процессы человеческого организма. Но, как вы понимаете, для этого мне необходим объект эксперимента. Баки знает, к чему он клонит. Тут и дурак бы понял, но доктор-маньяк всё же решает разъяснить: — То есть вы. Я предлагаю вам полный комфорт взамен на то, что вы добровольно согласитесь на проведение испытаний, — доктор встаёт и подходит к кушетке, смотря с высоты своего роста на неспособного подняться Баки. — Я гарантирую вам любые удобства, которые могут понадобиться. Разумеется, кроме тех, которые обеспечивают связь с внешним миром, всё-таки это место — наш с вами большой секрет. Но самое главное, между процедурами вам будет возвращена свобода движения. — А если я откажусь участвовать? Вы меня отпустите? — задаёт Баки вопрос ради вопроса, ответ на него и так очевиден. Но попытаться всё равно стоит. — Боюсь, что я не могу это позволить, — разводит тот руками, как будто Баки в самом деле рассчитывал на другой ответ. — Подготовка к эксперименту занимает непозволительно большое количество времени и ресурсов, а вы давно стали его частью. Так что вы либо соглашаетесь, и ваше пребывание здесь будет комфортным, либо переходите на принудительный постельный режим с внутривенным питанием и трубкой, торчащей из члена. Я всё же учёный, а не изверг. Баки стискивает зубы и сжимает кулаки, обе альтернативы донельзя отвратительные, что и выбирать не хочется. Поэтому он молча отворачивается, обозначая свою позицию, но разве она волнует кого-либо, кроме него. — Первая процедура состоится завтра, а до тех пор у вас есть время принять решение, — оглашает доктор, и уже через секунду Баки слышит удаляющийся звук его шагов и скрип открывающейся двери. Проходит время, достаточное, чтобы уйти, но дверь не захлопывается и шагов больше не слышно. Баки гадает, что могло его задержать, но затем его неприятный голос обрывает установившееся молчание: — И, мистер Барнс, советую вам проглотить свою гордость. Думаю, вам не хотелось бы, чтобы ваши последние дни были похожи на ад. Затем дверь хлопает и раздаётся щелчок задвижки, оставляя недоумевающего Баки в тишине и одиночестве. Возможно, от шока, а может быть, и потому, что всё это до сих пор похоже на ужасный розыгрыш, до Баки долго доходит смысл его слов, но потом в какой-то момент в голове будто щёлкает переключатель, и Баки с новыми силами уже в третий пытается выбраться из плена ремней. Если это и вправду его последние дни, то уж лучше он проведёт их, пытаясь вернуть себе свободу. Баки выбивается из сил, но его руки в районе запястий всё так же крепко стиснуты ремнями. Он, кажется, даже умудрился потянуть левое плечо, когда во второй раз попробовал дотянуться и перегрызть их зубами. Безрезультатно. Желудок урчит от голода, а Баки даже не может вспомнить, когда он в последний раз ел. Точнее он этого не знает, потому что не имеет и малейшего понятия, сколько часов — или дней — прошло с того момента, как его чем-то накачали и, словно мешок картошки, забросили в фургон. От мыслей о еде чувство голода обостряется ещё сильнее, и к горлу уже подступает тошнота, поэтому Баки меняет вектор мыслей, снова пытаясь придумать, как ему отсюда выбраться. Но любой его план сводится к тому, что сперва нужно освободиться от ремней, а значит, нужно всего лишь согласиться на опыты и немного побыть лабораторной мышью. Он глубоко вздыхает и закрывает глаза, чтобы уснуть и проснуться в своей кровати в комнате — если её можно так назвать — над мастерской, где всё лежит так, как он оставил, когда поехал к Стиву. Небрежно брошенное на дверцу шкафа мокрое полотенце уже, наверное, высохло, а к оставленным в раковине тарелкам намертво присохли остатки еды. Внизу его всё ещё дожидается малиновый Понтиак, которому нужно заменить доставленный наконец-то привод генератора. Но просыпается он, к сожалению, не дома, а всё в том же помещении, прикованным к кушетке, окружённым мёртвой тишиной. И только сердце мерно отбивает удары, прогоняя по телу горячую кровь, насыщая её кислородом. Чтобы хоть как-то отследить, сколько прошло времени, Баки решает отсчитывать биение своего сердца, но бросает это дело спустя почти две тысячи ударов, потому что слышит шаги. Они становятся всё ближе и ближе, а затем резко стихают, и открывается дверь, пропуская внутрь того, чьё лицо Баки ещё не знакомо. — Кто ты? — хрипит он, встречаясь взглядом с подошедшим к нему мужчиной. Тот его игнорирует, достаёт из кармана белого халата жгут и грубо стягивает им левую руку чуть выше сгиба. Баки не сопротивляется — если он собирается завоевать доверие и доказать, что согласен на эксперимент, это последнее, что ему нужно делать. Мужчина тем временем в пробирку выкачивает кровь Баки, и тот, хотя никогда не страдал гемофобией, чувствует себя не очень хорошо. Уши закладывает, будто его с размаху закинули в воду, в глазах темнеет на доли секунд, а по телу проходит волна озноба. Когда Баки приходит в себя, и ему больше не кажется, что голову засунули в вакуумный пакет, где нет никаких звуков, мужчина уже закончил с процедурой и направляется к выходу, держа в руке несколько пробирок тёплой крови. — Стой! — кричит Баки ему в спину, и тот останавливается, но не оборачивается, точно вдруг услышал необъяснимый звук в пустой комнате. — Передай ему, что я согласен. Не сказав ни слова и не подав никакого знака, что выполнит просьбу, мужчина уходит, хлопнув дверью, и Баки бессильно отбрасывает голову на подушку. Ему остаётся только гадать, как долго ещё придётся ждать. А впрочем, есть ли разница, если другого выбора у него нет? Он не имеет и малейшего понятия, сколько прошло времени, прежде чем он услышал его — громкий крик. Женский крик полный боли и страданий, и даже агонии, от которого кровь стынет в жилах. Воображение и коллекция просмотренных когда-то фильмов ужасов одну за другой подкидывают ему разной степени ужасности идеи о том, что с этой девушкой происходит. И появляется страх не только за неё, а за собственную жизнь. И хочется сбежать как можно быстрее и как можно дальше туда, где будет не слышен этот леденящий душу вопль, но он не в состоянии даже закрыть уши. Баки недоумевает, как она ещё не повредила себе голосовые связки, но она всё продолжает кричать. И вскоре, когда крик стихает, Барнс вздыхает с облегчением. Но тишина длится не долго — истошный крик снова прорывается через неё и разрывает в клочья, заполоняя собой всё пространство в мыслях Баки. — Пожалуйста! Хватит! — умоляет прекратить пытку девушка, но никому будто и дела до этого нет. Не в силах больше выносить её рыдания, от которых, кажется, можно сойти с ума, Баки пытается заглушить их собственным голосом. Не попадая в ноты, он поёт — или, скорее, выкрикивает — строчки песни «Круг жизни», которую они десятки раз пели вместе с Ребеккой, когда оставались дома одни и она раз за разом упрашивала его включить «Короля льва», которую они пели вместе со Стивом. Со Стивом, которого Баки сейчас хочет увидеть сильнее, чем кого-либо другого. Сходить вместе в Центральный парк, чтобы устроить под сенью тамошних деревьев пикник с хот-догами и ванильным мороженым. Чтобы лежать вместе на покрывале в красную клетку и, держась за руки, наблюдать, как по небу проплывают пушистые белые облака. А может быть, он отвёз бы его в парк развлечений на Кони-Айленде, где они бы, как маленькие дети, катались на аттракционах пока голова не закружится и объелись попкорна и сахарной ваты. Вечером они бы отправились на колесо обозрения, чтобы своими глазами увидеть, как сумеречный Нью-Йорк наполняется яркими огнями, как вдалеке на Манхэттене загорается подсветка на вершине Башни Свободы. На самой вершине он бы прижал Стива к себе и прошептал ему то, что не успел — то, что осознанно говорил только сестре и матери. В свои почти двадцать семь до встречи со Стивом Баки думал, что полностью познал этот мир. Он видел человеческую доброту и жестокость, бескорыстность и слепую расчётливость, познал трепещущее наслаждение и предательство, искреннюю заботу и даже ненависть, но никогда — любовь в её романтической ипостаси. До встречи со Стивом он думал, что любовь придумали творцы, чтобы было чему посвящать свои произведения, о чём писать, о чём петь. Но Стив, появившись в его жизни, изменил всё: весь его мир перевернул с ног на голову, а сам прочно и уютно разместился в самом центре. Виновата во всём эмфилия или всё же нет, Баки уверен, что полюбил бы Стива несмотря ни на что. За его умение видеть красоту во всём и в каждом, за его доброту и смелость, за то, как он смеётся, за его стремление сделать мир вокруг себя справедливее, за его внимательный взгляд и сосредоточенно сведённые брови, когда он рисует. Каждая деталь, которая делает Стива самим собой, дорога ему. И раз уж последние свои дни Баки вынужден провести в каком-то подвале у доктора-маньяка, он имеет право жалеть о том, что не сказал всего этого своему дорогому Стиви… Он вздрагивает от неожиданности, когда вдруг с грохотом отодвигается щеколда с другой стороны двери, и Баки с удивлением и виноватой радостью осознаёт, что вокруг снова тихо. Внутрь заходит доктор Зола, держа в руках планшет с какими-то бумагами. Следом в дверном проёме появляется тот, кого Баки уже успел окрестить Надсмотрщиком, но так и не проходит дальше, стоит, прислонившись спиной к косяку, скрестив на груди руки, и не сводит с Баки взгляда. — Надеюсь, вам не доставил неудобств небольшой концерт моей подопечной, мистер Барнс? Баки переводит взгляд обратно на Золу, в голосе которого почти осязаемо чувствуется пассивная агрессия. — Что вы с ней делали? — настороженно спрашивает он, разглядывая белый халат в надежде не найти на нём застиранных и тем более свежих пятен крови. — Будьте уверены, я не тронул юную мисс и пальцем, — отвечает Арним Зола. — Всё дело в сыворотке: она оказывает воздействие не только на каптионы, но и на остальные клетки тела, пока выискивает среди них свою цель. В итоге возникающие нервные импульсы мозг ошибочно дешифрует как информацию о повреждении организма и посылает болевые сигналы по всему телу. Я пытался нивелировать данный эффект анальгетиками и анестетиками, однако их агрессивное взаимодействие с сывороткой приводит к летальному исходу. А как я уже говорил, количество ресурсов у меня и без того ограниченное, чтобы вот так бездарно их расходовать. Его слова похожи на правду, но легче от этого Баки не становится. Он сжимает губы в тонкую линию и отводит взгляд в сторону, чтобы не высказать чего-нибудь лишнего, из-за чего следующие несколько дней он точно проведёт в положении более унизительном, чем быть «добровольно» запертым и используемым в незаконном эксперименте. Впрочем насчёт выводов по незаконности эксперимента Баки слегка поспешил. — Если вы ещё не передумали согласиться на мои условия, то вам следует подписать несколько бумаг, это подтверждающих, — говорит доктор своим противным голосом, вызывая у Баки волну негодования. Он переводит на него полный гнева взгляд и дёргает руками, которые всё ещё крепко удерживаются ремнями, а затем язвит: — Мне сделать это ртом? — Нет, достаточно, если вы сделаете это рукой. Тони, мне нужна твоя помощь. Надсмотрщик неохотно отрывается от стены и идёт в сторону кровати, но внезапно останавливается у изножья и, наклонившись, достаёт из-под кровати длинный трос. Он похож на те, которыми от угона пристёгивают велосипеды к велопарковкам и фонарным столбам, но на конце у него не кодовый замок, а обод, как у настоящих кандалов, с биометрическим замком, который Надсмотрщик защёлкивает вокруг правой лодыжки Баки. Затем тот снова отходит к проходу. — Что это? — тем временем ошарашенно выдыхает Баки, чувствуя, как его покидают последние крупицы надежды на побег из этого дерьмового места. — Считайте, что это страховочный трос, — объявляет Зола, свободной от планшета рукой отстёгивая ремень на его правом запястье, — страховка от побега, пришлось ввести после одного прецедента. Но не беспокойтесь, мы снимаем его во время процедур, пока вы надёжно удерживаетесь этими ремнями. А ещё ваша новая одежда прекрасно приспособлена к нему. Баки поднимает корпус и в недоумении смотрит на штаны, которые на него нацепили, пока он был в отключке. Он замечает, что боковая строчка на правой штанине на самом деле не прошита, а закреплена застёжками по всей длине. Для него это последняя капля — капля, из-за которой проламывается психологический барьер. Его сознание затапливается бурлящей смесью из страха и безысходности, но это только внутри — на его лице не дрогнул ни один мускул. Смотря в одну точку, Баки освободившейся правой рукой отстёгивает левую, а затем самостоятельно протягивает её за планшетом, готовый подписать эти бумаги хоть собственной кровью. Но какое разочарование — ему дают ручку. Он подписывает всё не глядя, потому что ему вряд ли позволят посоветоваться с юристом. — Полагаю, вы голодны, мистер Барнс? — спрашивает у него доктор, забирая планшет обратно. — Мы можем обеспечить вам любое блюдо. В рамках разумного, конечно. Баки молчит. Голод у него никуда не исчез, разумеется, но на еду он сейчас даже смотреть бы не смог. Доктор выжидающе смотрит на него, но ответа так и не получает. — Что ж, — Зола жестом указывает Надсмотрщику на свой вчерашний обед/ужин, намекая на то, что не плохо бы выбросить протухшую еду, — тогда, думаю, порции овсянки для начала будет достаточно. Снова никакого ответа, и тогда они просто уходят, заперев щеколду с другой стороны двери, оставив Баки в тишине и одиночестве, которых тот и желал. Баки встаёт с кушетки и принимается разминать тело, которое будто одеревенело за то время, пока он был частично обездвижен. Теперь, когда он чувствует себя хоть немного лучше, пришло время оценить обстановку. Сперва он заглядывает под кровать, чтобы увидеть, что чёрным прорезиненным тросом прикован к металлическому креплению намертво влитому в бетонный пол, а затем осматривает доставшуюся ему камеру. Она вытянуто-прямоугольной формы: кушетка и дверь находятся почти друг напротив друга у самых отдалённых стен. Поэтому, несмотря на то, что он беспрепятственно может дойти до двух других стен, дверь для него остаётся недосягаемой — троса не хватает всего на метр. Да, если встать в позу ласточки, как учили в школе на физкультуре, и вытянуть руки вперёд, то он даже может ухватиться за ручку, но это всё равно не имеет никакого смысла. Поэтому Баки перестаёт заниматься той ерундой, которая ещё больше загоняет его в хандру, и идёт осматривать тот закуток, который при своём первом пробуждении принял за санузел — и это действительно оказывается он. Кроме туалета в нём есть даже скромный душ — душевая лейка и сливное отверстие в бетонном полу. Желая как можно скорее избавиться от раздражающе липкого ощущения на коже, он скидывает с себя одежду, с удивлением обнаруживая, что ему заменили даже нижнее бельё. Он глубоко вздыхает — а чего ещё он ждал, ведь сам только что собственноручно продал своё тело дьяволу за демоверсию свободы. Включая воду, Баки встаёт под тёплые струи. Они медленно стекают по его телу: по лицу и шее, по груди и спине, по ногам — смывают в канализацию пот и грязь, оставляя ложное ощущение чистоты. Почему ложное? Потому что из настоящего здесь только его сломленная воля. *** Когда настаёт время первой процедуры — не забора крови, а испытания той самой сыворотки, — Баки уже знает, чего ему ожидать, и думает, что готов к этому. Но, как оказывается, его ожидания и рядом не стояли с тем, что он ощутил на самом деле. В какой-то момент к нему в камеру заходят Надсмотрщик и тот самый мужчина в белом халате, который брал у него кровь некоторое время назад, и Баки сразу же понимает, что должен делать. Он ложится на кушетку и покорно ждёт, пока Надсмотрщик затягивает ремни на запястьях. К слову, Зола не обманул его тогда: как только руки Баки оказываются крепко закреплены, с помощью отпечатка пальца тот снимает с него «страховочный» трос. Баки удовлетворённо крутит стопой, разминая её. — Кстати, а зачем это нужно? — спрашивает он у Надсмотрщика, взглядом указывая на ремни. — Чтобы ты не выцарапал себе глаза, — отвечает тот, и холодок пробегает у Баки по спине. — Можешь идти, Тони, — ворчит доктор — или ассистент доктора, или кем он там является, — поднося к кушетке стул и выкладывая на его сидушку планшет, два небольших шприца с прозрачно-голубой жидкостью и ещё один размером побольше. Тот только хмыкает, но всё же уходит, оставляя их с Баки наедине. Не сказать, что это самая приятная в жизни Баки компания. Спиртовой салфеткой мужчина протирает место укола в сгибе правой руки и вводит жидкость из маленького шприца в вену, затем отточенными движениями то же самое проделывает с левой рукой, и пока что Баки не чувствует абсолютно ничего. А тот тем временем уже выбрал место для третьего укола, и вот это Баки совсем не нравится — уж слишком неприятные у него ассоциации с уколами в шею. Но даже тогда он ничего не чувствует. И лучше бы так это и оставалось. Спустя буквально каких-то пол минуты в груди появляется лёгкое жжение, которое очень быстро набирает силу. И вот Баки уже кажется, будто ему что-то с размаху воткнули в грудную клетку. Но он только крепче стискивает зубы и сжимает кулаки, не собираясь издавать и звука, потому что над ним, скрестив руки на груди, стоит ассистент-маньяк и безразлично наблюдает, на сколько хватит его выдержки. Постепенно боль, которая концентрировалась только в одном месте, начинает распространяться по всему телу. Расплавленным железом она перетекает по его венам и артериям, расплавляя кости и опаляя нервные окончания. Каждую конечность Баки словно пронзают тысячи длинных иголок — никогда в своей жизни он не ощущал ничего подобного. Баки не замечает, как снова остаётся один. Он извивается, пытаясь сбежать от этой боли. Простынь в ногах сбивается комом, но ремни всё так же крепко держат его на месте, потому что иначе Баки уже катался бы по холодному бетонному полу в попытке сбить охватившее его тело пламя. Вскоре, достигнув пика, боль начинает ослабевать. Баки чувствует, как по лицу скатываются капли холодного пота, футболка неприятно липнет к телу, но зато теперь он хотя бы может дышать спокойно. По телу всё ещё проносятся отголоски той боли, но это не мешает Баки заснуть, потому что ему срочно нужно восстановиться. Он не знает, как много времени провёл в отключке, но просыпается он от странного ощущения, что за ним следят. Баки открывает глаза и видит, что из вены на его левой руке торчит катетер, через который поступает какая-то прозрачная жидкость. И что-то ему подсказывает, что это не обычный физраствор. А раз здесь появилась капельница, значит кто-то к нему приходил, и этот кто-то всё ещё может быть здесь. Собирая все силы, что у него есть, Баки приподнимает голову, гудящую так, будто по ней ударили чем-то тупым и тяжёлым, а затем ещё раз — для закрепления эффекта. И своего они — чёрт возьми! — похоже, добились, потому что он видит то, чего быть не может и не должно. Однако сердце всё равно щемит от тоски и к горлу подступает ком, проглотить который не получается. — Стив!.. как ты здесь… что?.. — тихо хрипит Баки, заглядывая в ясные васильково-голубые глаза, которые уже и не надеялся увидеть. Он запинается, потому что мысли налетают одна на другую, путаясь и сбиваясь в несуразный ком. — Помнишь, перед тем как уехать, ты пообещал мне, что выходные мы проведём вместе? Но затем ты исчез. Просто как сквозь землю провалился, я даже подумал, что ты снова передумал и решил избегать меня, — Стив выглядит таким уязвлённым, что Баки тут же забывает про все свои вопросы. — Прости, — шепчет он. Хотел бы он сейчас протянуть к нему руку, дотронуться до его ладони, коснуться лица и провести подушечками пальцев по щеке, чувствуя тепло чужой кожи. — Я не хотел, чтобы всё вышло вот так. — Я знаю это. Ну, сейчас, по крайней мере, — лёгкая улыбка освещает лицо Стива. — Ты не должен извиняться. Я рад, что они связались со мной и позволили прийти к тебе. Я рад, что благодаря тебе будущее всего человечества может измениться к лучшему. Баки настораживается. Стив несёт какую-то бессмыслицу. Неужели его так просто смогли убедить нелепые выдумки поехавшего учёного? Стив, конечно, может быть доверчивым, но он точно не идиот. — Поверь, я здесь не по своей воле. Эти люди похитили меня, Стив, связали и морили голодом, пока я не согласился на их условия. Я не хочу здесь находиться, — говорит Баки, сжимая кулаки. — Освободи меня, тогда мы убежим отсюда вместе и… — Я не могу. — Что? — у него точно весь воздух из лёгких выбили. Баки не может поверить своим ушам, но тот снова повторяет: — Не могу, потому что твоё место теперь здесь, — Стив, который абсолютно точно не может быть его Стивом, делает шаг вперёд и, протягивая руку, запускает её Баки в волосы. Но вместо того, чтобы ощутить чужое прикосновение, Барнс внезапно чувствует, как голова взрывается от острой боли, которая не идёт ни в какое сравнение с той, что терзала его прежде. Он не замечает, что кричит, до тех пор, пока горло не начинает саднить. Боль в голове всё пульсирует и с каждым новым импульсом выбивает из Баки желание бороться и жить. И единственное, чего ему сейчас хочется — чтобы всё это закончилось как можно скорее. Безразлично, каким способом. Он даже мог бы сделать это сам. Как жаль, что его всё ещё удерживают эти чёртовы ремни. *** К концу пятой или шестой такой процедуры Баки думает, что с него хватит этого дерьма. Его «последние», как выразился тогда Зола, дни слишком затянулись, но его проблема всё ещё остаётся актуальной: его камера — самое безопасное место в мире. Здесь нет ничего, что могло бы помочь Баки закончить свои мучения. Ему даже столовые приборы приносят всегда одноразовые из тонкого пластика, которые для еды и то едва пригодны. Он, конечно, всегда может попробовать разбить голову о стену. Но даже в этом случае слишком велик шанс остаться в живых, и тогда его точно привяжут по рукам и ногам к кушетке до конца его дней. А этого Баки хочется меньше всего, поэтому он, терзаемый ненавистью к себе, к своему бессилию и положению, в котором оказался, всё ещё продолжает существовать от конца процедуры до начала следующей. В один из бесконечно длинных и до безумия однообразных дней между процедурами Баки вспоминает, что Зола лично обещал ему полный комфорт взамен на добровольное участие в его эксперименте. А борода, которая за время его нахождения в камере, отросла на добрых пять сантиметров совсем не приносит ему комфорта. Баки передаёт своё условие Надсмотрщику, когда тот приносит ему заказанный откуда-то стейк вкупе с пластиковыми ножом и вилкой. Надсмотрщик только хмыкает, как обычно, но вскоре приносит ему то, чего Баки и просил, но не то, чего он хотел. Баки, конечно же, не думал, что ему принесут опасную бритву, но рассчитывал хотя бы на обычный бритвенный станок, из которого можно было бы попробовать вытащить лезвия. Но вместо него ему выдают максимально безопасный триммер на аккумуляторе и небольшое зеркальце в пластиковой рамке. Лишь ещё одно разочарование на фоне кромешного ужаса, творящегося в его жизни. Но проблеск надежды снова загорается, когда он, закончив бриться, случайно роняет зеркало на пол. Пластиковая рамка спасает его от разбивания на кусочки, но это именно то, что нужно Баки. Он освобождает зеркало от пластика и с лёгкостью разбивает его о стену, заворожённо наблюдая, как крупные и мелкие осколки с острыми, как лезвия бритвы, краями падают на бетонный пол. Он усаживается на колени и подбирает самый крупный из них, в котором отражается его измученное лицо, подушечкой большого пальца небрежно проводит по краю и видит, как легко расходится в стороны живая кожа. Сжимая осколок в ладони, Баки заносит его над запястьем и вплотную подносит к коже, через которую видны зеленовато-синие вены. Он глубоко вздыхает и закрывает глаза, надавливая сильней. Перед веками возникает образ сестры, милой Бекки, которая упёрто защищает его перед отцом, помогает в мастерской, подавая нужные инструменты, и улыбается, точно настоящий ангел. Следом он видит свою маму в её любимом фартуке с пряничными человечками на нём, в руках у неё блюдо с сахарным печеньем, а уголках глаз блестят слёзы, как тогда в день рождения, когда он вручил ей серебряную цепочку с кулоном, купленную на первые заработанные деньги. Её светлый образ сменяется образом того, кто является ему каждый раз перед тем, как нестерпимая боль начинает ломать и крошить его изнутри. Но сейчас это точно его Стив, который дрожит от холода и тепло улыбается, принимая от Баки его куртку, хотя они вместе попали под ледяной мартовский дождь. Это его Стив, который внимательным взглядом скользит по его лицу и прикусывает нижнюю губу, сосредоточенно рисуя карандашом его портрет. Это его Стив, который без раздумий простил Баки, когда он так жестоко разбил ему сердце. Теперь же в груди разрывается его собственное сердце. Баки скучает по ним, так хочет увидеть их. Обнять маму и Ребекку, прижать к себе Стива и целовать его, пока у них обоих не закончится в лёгких воздух. Он разжимает кулак, и осколок со звоном падает на пол. Он обнимает себя руками и крупно дрожит, душимый рыданиями. Горячие слёзы катятся по его щекам, наверное, впервые с тех пор, как отец избил его ребёнком за то, что он едва не спалил дом, когда хотел помочь маме на кухне. Баки смотрит на осколки, безразлично отражающие его опухшее покрасневшее лицо, на одном из них его кровь. Ладонь, которой он его сжимал, неприятно саднит, но это мелочи по сравнению с тем, что он не смог. Он и не сможет. Потому что он чертовски сильно хочет жить! Он хочет видеть, как утром солнце появляется на востоке, а затем прячется за горизонтом на западе. Хочет видеть, как на небе зажигаются звёзды. Хочет почувствовать ветер в волосах и капли дождя на лице. Хочет упасть в кучу только что собранных сухих листьев и сделать снежного ангела. Хочет услышать, как стрекочет сверчок в темноте, увидеть яркую вспышку молнии и ощутить мурашки, которые бегут по телу, пока вдалеке гремит гром — он хочет всех тех простых вещей, которые люди со временем перестают замечать. Эмоции, которые Баки наконец-то выплеснул наружу, вскоре утихают, и он снова может взять себя в руки. Баки поднимается с колен и принимается собирать с пола осколки, чтобы случайно на них не напороться, как вдруг ему в голову приходит весьма неплохой план побега. Однако, чтобы его осуществить, ему придётся вытерпеть ещё одну процедуру.