Люди Икс: Первый класс

Чарльз

      В начале второй половины дня мы заканчиваем со списком.       Эрик ведет машину в сторону нашего отдела, и между нами висит неловкое молчание.       От чего все это напряжение? Неужели мы не можем ни о чем больше разговаривать, кроме как о работе? И теперь, когда закончилась работа, мы отдалимся друг от друга? Не может быть, чтобы нас связывал только поиск новых мутантов? Или может?       Хочется что-то сказать, завести непринужденный разговор и избавиться от этого противного чувства… но в голове пусто. Эрик же, похоже, и не замечает, что меня напрягает наше молчание, только один раз кинул на меня внимательный взгляд и отвел его, никак не стреагировав.       Его умение скрывать чувства всегда меня восхищало. Они остаются где-то внутри него, не давая мне даже слегка почувствовать их. Я знаю, что он обрел эту способность после всех мучений и душевных страданий, что вынес в прошлом, но, все равно, меня иногда удивляет, до какой степени он развил это умение. Он может закрыться и не чувствовать ничего — совершенно ничего. На него в таком состоянии никакими словами или действиями не повлияешь. В этом состоянии он сможет убить любого, даже самого близкого ему человека. Но очень часто рядом со мной этот блок ослабевает. И я чувствую, как в Эрике плещутся множество противоречивых эмоций и чувств. Но еще не было такого, чтобы этот барьер исчезал полностью. Он есть всегда, просто, когда он слаб — Эрик невозмутим, но не полностью бесчувственен.       Неожиданно машина останавливается рядом с парком с мемориалом Линкольна. Солнце уже идет к закату, поэтому мир кажется в два раза ярче. Людей вокруг не видно.       — Зачем мы остановились? — я не вижу никакой причины для остановки.       — Я думаю, мы заслужили отдых, — он тянется к заднему сидению и вытаскивает шахматы, при виде них я невольно улыбаюсь, и продолжает: — Пора оставить в покое чужие мозги… Хотя бы на время.       Он тоже улыбается в ответ, и мы выходим из машины.

Эрик

      Мы спокойно прогуливаемся возле огромного бассейна перед монументом. Вокруг так тихо и спокойно, что молчание между нами больше не кажется некомфортным. Шахматы тихо стучат в футляре с каждым движением руки. Слышится наше дыхание, редкие чириканья птиц, шелестение листьев на деревьях, звук шагов и далекий шум города. Все это придает странную непривычную нереальность этому месту.       Никогда не думал, что простая прогулка может настолько сильно успокоить, заставить забыть о всех проблемах и помочь уйти в какой-то другой мир. Мир, где не надо думать о мести или о боли. Место, где есть только я, Чарльз и полная свобода. Свобода в своих мыслях и словах. Свобода от страха, что тебя могут снова положить на стол, связать и проводить эксперименты, или что на тебя будут смотреть с осуждением, презрением или удивлением. Рядом с Чарльзом я всегда так себя ощущаю, но сейчас это ощущение усилилось в несколько раз.       Мы устраиваемся прямо на ступеньках, ведущих к памятнику Линкольну. Игра начинается и идет в тишине, пока Чарльз не начинает говорить, немного бессвязно, но я его понимаю:       — Я все время думаю о таких же как мы. Все эти умы, которые я коснулся, я чувствую их — их изоляцию, надежды, амбиции… Мы в начале чего-то невероятного! Мы можем им помочь.       Между нами снова выстроилась связь. Мы понимаем друг друга с полуслова, с одного взгляда. Также как во время поиска и вербовки мутантов.       — Можем ли? Все начинается с установления личности, а потом всех сгоняют в кучу, проводят эксперименты и уничтожают.       Чарльз смотрит на меня с понимающим взглядом, но в нем есть и несогласие.       — Не теперь. У нас общий враг — Шоу, русские. Мы им нужны.       — Это пока…       Пока они не увидят, на что мы способны. Не увидят в нас угрозу. Не начнут бояться нас. И, если наступит это «пока», я не буду сидеть сложа руки. Не дам больше никому ставить эксперименты на мутантах. Не дам кому-то оказаться на хирургическом столе и пережить то же, что и я.       Чарльз не согласен, но никак не возражает. Сдвигает коня и смотрит на меня.       — Эрик? — улавливаю знакомые нотки доверительного разговора в его голосе. Часто во время игры в шахматы мы каким-то образом переходим на такие разговоры, когда душа и мысли предельно оголены перед другим.       — Ммм?       — Что ты будешь делать после того как мы схватим Шоу?       Меня этот вопрос заставляет задуматься. Раньше, я никогда не заглядывал так далеко в будущее. В моей жизни ничего и никого не было, кроме постоянной боли, если не физической, то духовной, ненависти и цели — убийство Шоу. Остальное было уже безразлично. Главное отомстить.       Но не сейчас. Сейчас у меня появился Чарльз и другие близкие мне люди. И я не хочу, чтобы что-то с ними случилось. Я хочу, чтобы после того, как я добьюсь своей цели, у меня остались они. Или он.       Поэтому моя цель обрела двойной смысл — месть и спасение мутантов от Шоу. Сделать мир безопасным. А для этого надо убить Шоу.       Делаю ход и отвечаю.       — Думаю, стоит продолжить искать мутантов, и помочь тем кому нужна помощь.       Чарльз улыбается.       — А я вот думал, что хорошо бы было создать что-то вроде школы для мутантов. Чтобы они могли учиться контролировать своими способностями, заодно обучаться обычными предметами. Не все мутанты способны воевать.       Меня нисколько не удивляют его слова. Они прозвучали слишком в духе Чарльза.       — Из тебя вышел бы отличный учитель.       Чарльз лишь усмехается. А у меня уже выстроился образ Чарльза-препода. И он так реалистичен, что я на полном серьезе добавляю:       — Скорее, профессор.       Телепат удивленно морщит нос и, переглянувшись со мной, заливается смехом, и я не могу удержаться, чтобы не рассмеяться в ответ.

***

      На шахматной доске уже сложилась мирная ничья. В который раз за все партии, что мы сыграли. У меня уже зародились подозрения, что это Чарльз так манипулирует игрой. Но если это так, то он никак себя не выдает — забыв про игру и оперевшись локтями на ступеньки, смотрит на ярко-красный закат, отражающийся в воде и раскидывающий длинные тени от деревьев по земле.       Раньше я никогда не останавливался, чтобы полюбоваться видом. Было не до этого. Залюбуешься, замечтаешься, оголишь эмоции и чувства, и кто-то схватится за этот оголенный провод, сделав тебе невыносимо больно. Поэтому приходилось забывать, что существуют такие минуты, когда можно хотя бы немного расслабиться и забыть о всем кроме умиротворяющей тишины и красоты, которая тебя окружает.       Чарльз резко вдыхает и, повернув лицо ко мне, говорит.       — В детстве, мы с Рейвен любили сидеть на крыше и смотреть на закат… Это вошло в традицию, пока я не поступил в Оксфорд. Я очень много времени проводил в университете, а она работала, и мы пропускали этот момент. Да и в Лондоне особо не полюбуешься — погода вечно пасмурная.       Я смотрю на него и становится тянуче тоскливо на душе. У меня нет таких воспоминаний, от которых можно улыбнуться или ощутить желание вновь оказаться в этом времени. Чарльз встречается со мной взглядом, чуть печально улыбается, и добавляет:       — Встреча с Рейвен не дала мне сойти с ума от одиночества…       Подождите… Что?! Встреча?       Хмурюсь.       — Встреча?       Чарльз сначала не понимает, что меня смутило, а затем его лицо преображается от понимания.       — О! Я тебе не сказал… Рейвен мне не родная сестра, я встретил ее когда мне было двенадцать лет, она….

Чарльз

13 лет назад

      Из сна меня вырывает очень тихий, отдающийся эхом по всему дому звук, словно кто-то на первом этаже ходит по комнате и роется в шкафах.       Как он вообще меня разбудил? И кто это? Воры?       Родители находятся в другом конце дома, и скорее всего спят. Пока я до них доберусь чужак может скрыться. Долго не раздумывая, тихо поднимаюсь с кровати и, схватив биту, спускаюсь по лестнице. Мне в голову даже не приходит, что вор может быть в тысячу раз выше и сильнее меня, или что у него может быть оружие пострашнее моей биты. Я просто тихо крадусь в сторону кухни, из которой идет шум. Сердце бешено колотится в груди.       Останавливаюсь у открытой двери. Прижимаюсь спиной к стене и заглядываю внутрь, держа оружие наготове. Но как только мне удается разглядеть человека рядом с открытым холодильником, напряжение спадает. Дышать становится в три раза легче.       — Мама, что ты… — опускаю биту и захожу на кухню, — я принял тебя за вора.       Мама вздрагивает и захлопывает холодильник. На ней красное вечернее платье и бусы из жемчуга. Выглядит так, словно и не ложилась, а была на каком-то празднике. Ощущаю от нее странное чувство вроде смешанного разом страха и облегчения. Чего она боится? И что она здесь делает? Еще так одета…       Мама чаще всего ест либо в городе, либо дома, когда с ней я или папа. Не помню, когда последний раз видел ее на кухне — нам постоянно готовит повар.       Она улыбается, и внутри появляется неприятное ощущение фальши и лжи.       — Я просто захотела есть. Ты напрасно встал. Иди в кровать.       Откуда у меня это ощущение? Вроде мама и вроде нет.       Я стою и смотрю на нее, мозг не хочет сконцентрироваться и только ловит обрывки ее мыслей, которые никак не сочетаются с моей матерью.       — В чем дело? Иди спать, — женщина так похожая на мою мать, наклоняется ко мне и улыбается. — Приготовить тебе горячий шоколад?       — Кто вы? И что вы сделали с моей мамой?       Внутри все неприятно сжимается от страха, но я продолжаю стоять и смотреть на нее. Я знаю, что это не моя мама, но угрозы от нее тоже не чувствую. Но все же делаю то, что никогда бы не сделал в другом случае — пользуюсь своими способностями.       «Моя мама ни разу в жизни не зашла на эту кухню! — мысленно говорю ей, и это ее жутко пугает. Она ищет глазами источник голоса, но не находит и сжимает руками уши. — И она не разу не готовила мне горячий шоколад, только служанку просила приготовить его для меня!»       Женщина с секунду смотрит на меня и затем меняется на глазах — уменьшается в размерах, кожа синеет и покрывается узорами, волосы краснеют, глаза становятся желтыми похожими чем-то на кошачьи. Теперь передо мной стоит маленькая девочка, примерно моего возраста и роста.       И у нее способности! Она, как и я! По коже пробегают мурашки. Я улыбаюсь. Я не один такой!       — Ты не боишься? — девочка удивляется моей реакции. И при виде моей улыбки немного расслабляется.       — Я верил, что я не единственный на свете! Не единственный, кто не похож на других. И вот появилась ты… — она смотрит на меня большими глазами, все еще удивленная моим поведением. — Чарльз Ксавьер.       Протягиваю ей руку, она нерешительно и не сразу ее пожимает и представляется в ответ:       — Рейвен.       При касании, я чувствую Рейвен ярче. Голод, одиночество, удивление и все еще доля страха, но совсем блеклая. И она сирота. Ей часто приходится придумывать разные трюки с изменением внешности, чтобы выжить. И мой дом не первый, в который она забралась, чтобы взять хотя бы корку хлеба.       — Голодная? И одна?       Девочка энергично кивает.       — Бери что хочешь, у нас еды много. Ее не нужно воровать. — Рейвен широко улыбается, и что-то внутри толкает меня на следующие слова, о которых я потом не жалею: — И знаешь, тебе вообще больше не нужно воровать!

Эрик

Сейчас

      Только Чарльз мог не наругать вора, а приютить и приласкать. Похоже телепат с рождения такой — видит в людях только хорошее и стремится им помогать. Как бы когда-то это не обернулось против него.       Последние мысли быстро выкидываю из головы. Хоть, мне кажется, что телепат слишком наивен в некоторых вопросах, мне не хочется сейчас об этом думать. Возможно, будь Чарльз другим, он не бросился бы без раздумий спасать меня. И не помог бы мне. Он бы не был Чарльзом, которого я знаю.       История друга о встрече с Рейвен поставила все на свои места. У меня больше нет вопросов насчет его сестры.       Отвожу от него взгляд. Он продолжает рассеянно вертеть в руках белого ферзя. Солнце уже полностью село и мир погрузился в полумрак.

Чарльз

      Становится все темнее и темнее. А с темнотой приходит прохлада. После моего рассказа в голове всплывают разные воспоминания обо мне и Рейвен. Я не знаю, как бы я жил без нее. Она стала мне сестрой, такой родной, что я не представляю себе жизни, где она отсутствует.       Но сейчас, после проведенных вместе с Эриком дней, я также осознал, что у меня появился еще один близкий и родной мне человек. Эрик не столько друг мне, сколько брат. Или в ближайшее время может стать таким. Я могу встать к нему спиной и не читая мыслей знать, что никто не проберется ко мне и не нападет. Зная его прошлое и чувствуя его сейчас, я не могу передать насколько он стал мне близок. Как сильно сплелись наши души.       Говорят, что очень сложно найти родственную душу. И я ее нашел. И какая бы покореженная и разбитая она бы не была, она стала для меня очень дорогой. И я готов ее хранить. И для того чтобы хоть какие-то раны на ней срослись готов отдать всего себя.