На перекрёстках весны

На следующий день после той попойки у Одина невероятно болела голова, и Фьергюн, естественно, устроила ему скандал – только по этому он определил, что вчерашняя вечеринка у Трюма ему не приснилась. Насчет всего остального он был не уверен. Действительно ли он встретил там Лафея? После этого он не однажды заходил в это кафе, но никакого Лафея там не было и в помине. Несколько раз ему казалось, что он видит в толпе спину своего приятеля, но каждый раз его ждало разочарование. Ничего не дали и посещения ремесленного училища. Лафей исчез без следа. За это время Один успел передумать уже множество самых тёмных мрачных мыслей. Минуло несколько месяцев, прежде чем он решился переговорить с барменом в "Трюме". - Лафей уехал, – охотно сообщил здоровенный рыжий детина за стойкой, протирая стаканы. Был ранний вечер, "Трюм" ещё пустовал. – Сказал, что дела отзывают его на родину. При этих словах Один внезапно припомнил, что, кажется, нечто подобное Лафей говорил и ему, когда усаживал его, изрядно набравшегося, в такси. Разумеется, Один благополучно забыл об этом разговоре, и только теперь какие-то обрывки информации всплыли в памяти и соединились в связную мысль. Но о чем именно шла у них тогда речь? Не просил ли Лафей помощи? Не нуждался ли в поддержке?.. - Думаете, он ещё вернётся в Асгард? – спросил он с надеждой. Бармен прищурился. - Ну, формально, он не уволен, так что, полагаю, да, вернётся. - Не уволен? – повторил Один. – Он... работает здесь? - Скорее, подрабатывает, – усмехнулся бармен. – Официантом. Это против правил, ведь он ещё несовершеннолетний, – бармен многозначительно помолчал. – Но хозяин сделал для него исключение. Лафей милый мальчик, работает на совесть, вежлив с гостями и не ворует чаевые. В Асгарде таких поискать. - Когда же он вернется? – спросил Один все еще растерянно, пытаясь осмыслить всю свалившуюся на него информацию. - Кто знает? – пожал плечами бармен и вдруг прищурился: – А ты, должно быть, Один? - Мы знакомы? – удивился Один. - Сомневаюсь... Но Лафей говорил о тебе. Вот, – рыжий исчез под барной стойкой и мгновение спустя вынырнул оттуда с листом бумаги в руках. – Он оставил для тебя записку. Как знал, что ты придешь сюда! Один спрятал бумагу в нагрудный карман и наугад заказал первое, что попалось в меню – большой глогг. Пряный йольский запах ударил ему в нос, он осушил весь бокал разом, кинул деньги на барную стойку и вышел наружу. Напиток был почти детский, но Один пребывал сейчас в таком взбудораженном состоянии, что решил не садиться за руль. Тем не менее, он все равно забрался в машину и неверными руками извлёк из кармана записку. Стоило развернуть бумагу – он сразу узнал острый почерк Лафея. "Друг мой, возможно, ты станешь искать меня, и я не хотел бы оставить тебя в неизвестности, – написал ему Лафей. – Некоторое время мне придется провести у себя на родине, но ты можешь прислать мне письмо, если пожелаешь". Дальше следовал адрес и простая подпись в виде буквы "Л." Один некоторое время боролся с шумом в ушах, который почему-то всё нарастал, как большая морская волна. Наконец его плечи дрогнули от беззвучного рыдания, и, не в силах больше справляться с собой, он поднес записку к лицу и прижался к ней губами. *** "Друг мой... Вернешься ли ты? Наша дружба, пусть и недолгая, дала мне так много. Смогу ли увидеть тебя снова? Услышу ли когда-нибудь твой голос? Или нам суждено теперь говорить только при помощи этих записок?.. Но я не должен гневить богов, ропща на судьбу - я благодарен и за эту радость наших уже случившихся встреч, за возможность писать тебе письмо, за мои мысли о тебе... Я желал бы быть рядом, чтобы разделить с тобой бремя твоих забот или ликование твоих сбывшихся надежд..." Письма уходили одно за другим, чтобы затеряться где-то там, в ледяных землях Утгарда – и таким же ледяным было ответное молчание. Время, тянувшееся для Одина невыносимо, постепенно вновь приобрело свой размеренный ход. Он больше не заглядывал в почтовый ящик. Внутри у него всё как будто выгорело. Внешне же он продолжал механически делать то, что делал всегда – то есть выполнять свои обязанности – и чуть-чуть сверх того: производить впечатление благополучного аса. Вскоре Мимир, как и обещал, дал ему должность старшего помощника министра, а через некоторое время после этого они с Фьёргюн сыграли свадьбу. На шумном пиршестве, под весёлые выкрики друзей, он ненадолго забылся от своей тянущей и грызущей душу тоски. В разгар праздника у нему подошёл Мимир с полным кубком грога и отвёл внука в сторонку, на открытую террасу, где их мог подслушать разве что ветер. - Я хочу сказать кое-что тебе с глазу на глаз, Один, – заговорил он. – Чтобы это осталось с тобой навсегда. Сегодня ты заложил первый настоящий кирпичик своего будущего. Я хочу, чтобы ты запомнил этот день, и каждый раз, добившись чего-то в жизни, возвращался мыслями сюда и сверялся с этим днём, как с компасом. Ты повторяешь мой путь, шаг за шагом, и повторяешь блестяще, мой мальчик. Я горжусь тобой сегодня и хотел бы гордиться впредь. Теперь ступай к друзьям, но завтра я жду тебя в министерстве, – добавил он, поднимая бокал. Вечеринка окончилась, последние гости разъезжались, и Один, вышедший их провожать, подумал, что, может быть, всё действительно происходит правильно, ведь ему едва исполнилось двадцать, и к этому времени уже не раз довелось слышать похвалу от премьер-министра Асгарда. И то беспокойство, та пустота, которая все время жила у него в груди, может быть, просто детская блажь. Пришло время окончательно повзрослеть. Утром он тихо, чтобы не разбудить жену, оделся и выскользнул из спальни. Внизу, в столовой, уже ждал завтрак – Нанна приготовила ему кофе и тосты, и там же, на подносе, оставила для него письмо. Один невольно поморщился - в ближайший месяц ему предстояло отвечать на десятки поздравлений с бракосочетанием, от дальних родственников, коллег и деловых знакомых, по тем или иным причинам не попавших на церемонию, и от этой нудной обязанности у него уже заранее болела голова. "Нужно поручить это Фьёргюн", – подумал он, налил себе кофе, откусил тост и со вздохом взял письмо. Но с первого взгляда на имя отправителя его рука дрогнула, в нервной судороге сминая конверт. Он бросил тост на поднос и машинально вытер масляные пальцы о свежевыглаженные брюки своего министерского костюма. Письмо было из Утгарда. От Лафея. *** "Друг мой. Я должен попросить у тебя прощения за столь длительное молчание. Поверь, ты не забыт мной и не оставлен моими мыслями... Я только теперь получил твои письма, и тотчас пишу ответ. Твои слова согревают мне сердце... Не так давно закончилась Полярная ночь, на это время почти всякая жизнь в Утгарде замирает. Едва только возобновилось сообщение с районными центрами, мне доставили, наконец, всё, что ты отправил, и я могу тебе отвечать...". Слова вертелись в голове, липли к сознанию, как листья – к мокрому от дождя лобовому стеклу его автомобиля. Асгард заливало, и Одину казалось, что он не едет по асфальтированной дороге, а плывет на утлой лодчонке по бурной реке. В министерстве, едва зайдя в кабинет, Один заперся изнутри, распустил галстук и сел к столу - писать ответ Лафею. Его переполняла какя-то истерическая эйфория, от которой руки ходили ходуном, а строчки прыгали, как у больного или пьяного. Уже запечатав письмо, Один вспомнил, что не сообщил Лафею о своей свадьбе, и малодушно решил отложить этот разговор до более подходящего случая. Всё, что не имело отношения к Лафею в его жизни, казалось ему сейчас несущественным и неуместным. Когда Мимир час спустя вызвал внука к себе, он был удивлен его рассеянности и ответам невпопад. Однако старый ас списал это на любовную лихорадку. - Поезжай домой, к Фьёргюн, – сказал он ласково. – О делах поговорим завтра. Назавтра Один, действительно, был уже спокойнее, однако с этого дня он завел себе новую привычку - писать письма Лафею. И ещё одну – связанную с нею и столь же приятную: получать ответные письма.