Испытание теплом, испытание холодом

Утром мистера Лафея снова не оказалось за завтраком, но поскольку он частенько, едва рассветёт, уходил на прогулку, Локи не придал его отсутствию должного значения. Днём они с Тором были заняты ремонтом дома на дереве и игрой в футбол, так что тревожиться Локи начал только когда мистер Лафей не появился к обеду. Он едва досидел до конца трапезы и хотел сразу же пуститься на поиски, но отец позвал его к себе в кабинет. Локи едва не приплясывал на месте: каждая минута промедления была для него пыткой. Отец, заметив это, нахмурился. С суровым видом он указал Локи на кресло, и сел напротив — как в прошлый раз, когда они говорили о мистере Лафее. Казалось, с того разговора прошла целая вечность. Однако из жалости к Локи он сразу приступил к делу. — Мистер Лафей уехал, — сказал он. — Сегодня на рассвете. Он не стал меня будить и оставил письмо, в котором извиняется за свой поспешный отъезд и уверяет, что его позвали срочные дела. У Локи в этот момент потемнело в глазах, и голос отца он теперь слышал глухо, как будто издалека. — Я не верю, что он действительно сообщил мне правдивую причину отъезда, — продолжал Один. — За всё то время, что он здесь жил, ему не приходило ни одного письма или телеграммы. Никакие дела не могли отозвать его домой. Из чего я заключаю, что дело в тебе. — Что? — спросил Локи, поднимая голову. — Я… Мы не… Я не понимаю… — Он испугался своих чувств к тебе, — сказал Один медленно. — Твоей вины в этом нет, Локи. Ты поступал так, как велело сердце, — и лучшего советчика здесь не найти. Но Лафей недооценил тебя. — Я не понимаю, — повторил Локи. Отец вздохнул и подвинул свой стул ближе к его креслу. — Он говорил тебе о своём сыне? Локи кивнул. Один достал из кармана записку и протянул ему. — Это было вложено в конверт с основным письмом. Локи развернул листок, на нём было нацарапано неровным почерком, словно автор решился написать это в последний момент, перед самым отъездом: «Друг мой, брат мой, прошу, не будем всё усложнять. Я привык думать, что мой сын умер во младенчестве. У меня ничего не осталось за душой, кроме этой привычки». Локи повертел записку, но больше не нашел ни слова. — Что это значит? — спросил он. — То, что он расписывается в собственной трусости, — ответил Один. Локи помолчал, снова перечитывая текст. — Его сын жив, не так ли, — сказал он наконец. — Лафей знает это. И ты тоже, верно? — Да, — подтвердил Один. — Да, знаю. — И ты расскажешь мне? — Для этого я и позвал тебя сюда, — Один отложил конверт и откинулся на спинку стула. — Мы тогда жили в городе, в самом шумном квартале, в доме, который принадлежал моему отцу, а до этого — моему деду… Когда родился Тор, я решил сдавать дом и перебираться в деревню, подальше от суеты. Тут как раз началась война, мы сидели на чемоданах, когда у меня на пороге появился Лафей. До этого я не видел его несколько лет — когда моя военная карьера закончилась, он успел послужить Индии, потом их полк перебросили на север… За всё время он прислал мне только два коротких письма, и лишь по обрывочным сведениям от общих знакомых я знал, что он женился и ждёт наследника. Поэтому увидеть его в городе было для меня почти как встретить привидение. Он и выглядел как привидение — щеки ввалились, пальто в грязи… Из скарба у него был при себе только военный чемоданчик и небольшой свёрток. По его словам, он только что схоронил жену и собирался на фронт добровольцем в надежде, что его убьют в первом же бою. Я пытался привести его в чувства, но он ничего не слушал и лишь умолял взять у него свёрток. Надо ли объяснять, как я был изумлен, когда этот кулёк вдруг запищал. «Это моё дитя, — сказал мне Лафей. — Ему всего три дня от роду, а он уже немало хлебнул из чаши страданий. Я не могу взять его с собой на фронт, поэтому прошу тебя как единственного моего друга, как брата, пристроить его… Отец этого бедного малютки скоро отправится в чертоги Хель, вслед за его матерью… Возможно, ты подыскал бы ему приличный приют, о большем я просить не смею». Я конечно же утешал его, как мог, и уверял, что он вернется живым и невредимым и сможет сам, подобно мне, насладиться радостями отцовства, однако он пребывал в явном умопомрачении. Как только я взял ребенка у него из рук, он окончательно сдал, сразу как-то сгорбился, подхватил свой чемоданчик и исчез в уличной толпе. И с того дня как в воду канул. Я долгое время думал, что он действительно нашел свою смерть в первом же бою… Однако неустанно продолжал поиски, и вот, наконец, они увенчались успехом. — А ребёнок? — спросил Локи. — Что с ним стало? — Я не решился отдать его чужим людям, — ответил Один. — Крохотный, слабый, всеми покинутый… он не выжил бы в приюте, и я не смог обречь его на смерть. Я взял его в свой дом и вырастил как собственного сына. — Вырастил как собственного сына, — повторил Локи, вставая с кресла. Ему показалось, что в отцовском кабинете стало нечем дышать, и он дошёл до окна, повернул ручку и рванул на себя тяжёлую раму. Та поддалась неохотно, со скрипом. В комнату ворвался ветер, и Локи сделал глубокий вдох. Когда дышать стало легче, он прикрыл окно и вернулся на своё место; отец — который оказался ему вовсе не отцом — ждал, давая ему время успокоиться. — Так что же… — спросил Локи, комкая в руках записку и с изумлением понимая, что не может контролировать дрожь собственных пальцев, — я разочаровал его? Он поэтому уехал? — Едва ли, — ответил Один спокойно. — Должно быть, наоборот, он наконец решил открыть своё сердце, и это оказалось больно. Дрожь в руках стала сильнее, и Локи, чтобы как-то унять её, вцепился в подлокотники кресла. — Значит, снова чувствовать ему не понравилось? — спросил он, глотая окончания и уже с трудом владея своей речью. — Он не вернётся? — Не знаю, — Один поднялся, подошел к шкафчику, налил что-то из графина в рюмку и вернулся к Локи. — Выпей, — приказал он. — Залпом. Локи дёрнулся, когда в нос ударил запах спирта и трав, неловко глотнул, горло обожгло, и на глаза выступили слёзы. — А теперь посиди немного спокойно, — сказал Один, помогая ему устроиться поудобнее. Они замолчали. В углу тикали часы, этот звук убаюкивал Локи, словно колыбельные Фригг. Когда он был маленьким, она часто, тайком от Одина, называла его Бальдром. Ей нравилось это имя. Он отзывался, но всегда знал, что его зовут Локи. Так его назвал отец. Ненастоящий отец. — Он не вернётся, — пробормотал Локи. На веки его опускалась дрёма, но он, как мог, боролся со сном. — И, если это так, тогда я сам поеду к нему. — Я не имею права тебя удерживать, — произнес голос Одина, и его рука коснулась макушки Локи в почти невесомой ласке. — Поезжай, если хочешь. Но ты уже знаешь, с чем тебе придётся столкнуться. — Да, — прошептал Локи. — Знаю. Но я его сын, и посмотрим, кто окажется упрямее.