Подо мной — высота

Яркими красками мир разукрасит заря, Если, дожив до утра, не сломаю себя. И падший ангел говорит мне - выбирай: Подлость, предательство, деньги или же рай. Алексей Хворостян

      Небо разливалось над морем, окрашивая волнующиеся воды рыжим и золотым цветами. Длинные пепельно-розовые ленты облаков неторопливо плыли вдаль.       Шоичи ждал в коридоре и наблюдал за ленивым полётом птиц на фоне тёмно-алого неба. Он смотрел на птиц, словно эти птицы были способны открыть все тайны мира. Прислонившись плечом к высокому, от пола до потолка, стеклу, он вполуха слушал разговор сопровождавшей его Червелло по сотовому телефону. Запястья охватывали тонкие полосы наручников, и соединявшая их цепочка тихонько звенела при каждом движении рук. Внутри всё то сжималось от предчувствия чего-то страшного и неминуемого, то расслаблялось до полнейшего равнодушия к собственной судьбе. В конце концов, он уже не был хозяином своей жизни. Генкиши мечтает отправить его на тот свет в любой подходящий миг, Червелло неотступно следят за каждым его шагом, чтобы доставить к своему боссу в целости и сохранности, а вот что сделает Бьякуран... Чутьё подсказывало, что ничего хорошего. Радовало одно: Червелло позаботились о его чистом и опрятном виде — позволили вымыться и принесли новую и чистую одежду.       — Сколько времени я провёл в больнице? — спросил он, когда Червелло захлопнула крышку телефона и спрятала его в карман строгих тёмно-серых брюк.       — Всего неделю, Ирие-сама.       Шоичи поднял ладони и дотронулся до жетона, так и оставшегося висеть на шее, словно клеймо смертника.       — Почему ты так ко мне обращаешься? — он поправил сползающие к переносице очки. Его собственные очки разбились, и Червелло принесли ему новые, оказавшиеся для него чересчур велики.       — Потому что... — женщина замолчала, но на её лице не отразилось и тени неуверенности или растерянности. — Мне звать вас иначе, Ирие-сама?       — Да мне всё равно, — вздохнул Шоичи и вновь отвернулся к окну. Сомнительное удовольствие — чувствовать меч, занесённый над собственной шеей, даже ощущать кожей холод его стали. — Я могу узнать, что с Савадой Тсунаёши?       Червелло помедлила.       — Думаю, можете. Его не удалось выследить, и он скрылся с остатками своей семьи.       — И каковы эти остатки?       — Сожалею, но у меня нет точной информации.       Спохватившись, Шоичи поспешил сбавить обороты. Он всего лишь пленник, а не капитан своего отряда в Вонголе. И вести себя стоит соответствующе. Его конвоировали из Рима в Сан-Франциско, словно опасного преступника, и следили за ним, даже отводя в уборную. Это напрягало, но приходилось с этим мириться — сделать он всё равно ничего не мог. Сейчас он бессилен, как никогда.       — Бьякуран-сан знает, что я здесь?       — Нет. Мария отправилась с докладом.       — Мария?       У Червелло появились имена? Мир перевернулся с ног на голову?       — Воля Бьякурана-сама.       — А как он называет тебя?       — Магдалина.       — Тебе нравится?       Женщина пожала плечами и ничего не ответила. Магдалина, значит... Лучше бы Бьякуран дал им имена древних богинь правосудия, возмездия, мести. Они столь бесстрастны и равнодушны — идеальные исполнительницы этих ролей. Ника, Фемида, Немезида.       Вернулась Мария, неся в руках тёмно-зелёный галстук в полоску.       — Бьякуран-сама готов вас принять, — проговорила она и накинула Шоичи на шею петлю галстука. Её движения были плавными, но чёткими и отточенными, что наводило на мысли: ей неоднократно приходилось завязывать узлы на чужих шеях.       Галстук... это так абсурдно. Они хотят, чтобы Шоичи умирал, будучи одетым с иголочки? Если, конечно, ему соизволят подарить лёгкую смерть. «Но я увижу его...» Он никак не мог решить, что сильнее давит на него — ожидание расправы или же острое желание увидеть того, чьим образом он грезил столько времени.       — Идёмте.       В тяжёлой тишине стеклянных коридоров стук каблуков Червелло казался особенно громким. Стены отражали этот стук, усиливали его, и Шоичи казалось, что позади него марширует целый отряд смуглолицых клонов в бархатных полумасках.       Живот свело судорогой, но он не позволил себе согнуться под давлением боли. Не дожидаясь приглашения, он первым толкнул массивные резные двери и шагнул внутрь комнаты, залитой рыже-золотистым светом. Бьякуран стоял у окна спиной к двери, спрятав руки в карманах белых брюк. Вдалеке, у линии горизонта, виднелось алое распухшее светило, медленно погружавшееся в волнующиеся пучины рубиновых вод. И вновь взгляд зацепился за птиц, короткими чёрными росчерками мельтешащих на фоне закатного солнца. «Когда мы прощались девять лет назад, тоже был закат», — вспомнил Шоичи, и от этого воспоминания внутри него всё похолодело.       Червелло тактично кашлянули и бесшумными дымками выскользнули за двери, оставив их наедине. Шоичи молчал. Он смотрел на силуэт Бьякурана, окрашенный золотом, и напряжённо думал. Вернее, пытался думать — все здравые мысли вмиг выскочили из его головы. Как ему стоит вести себя? Держаться с холодной отстранённостью военнопленного, который ни за что не выдаст секретов своей семьи? Быть откровенным? Показать свой страх или спрятать его? Он не боялся смерти — он боялся оказаться Бьякурану ненужным. Боялся, что он сейчас обернётся, посмотрит на него и велит увести как человека, без толку отнимающего его время. Ведь Генкиши мог солгать. Зачем бы Бьякуран стал искать его? Бред.       Внутренности сжимало стальной хваткой, и плечи против воли опустились. Стало не до размышлений — вся сила воли уходила на попытку удержать себя на ногах. Нельзя даже схватиться за живот, смять ткань рубашки в пальцах, позволить гримасе боли пробежать по лицу — нельзя показывать слабость.       — Шо-чан.       Бьякуран обернулся. От его мягкого вкрадчивого голоса едва не подкосились ноги. Захотелось повести себя как истеричная школьница — броситься к нему на шею, целовать так крепко, чтобы стало трудно дышать. Но Шоичи лишь нахмурился, сверля светлый силуэт тяжёлым взглядом из-под нахмуренных бровей.       «Почему я стою здесь? — пронеслось вдруг в голове. — Я принадлежу Вонголе. Принадлежал всё это время. Я работал на неё, сражался за неё, был готов умереть за неё, так почему я ещё жив? Почему не умер рядом с Ламбо, которого обещал защитить? Ради этого момента? Ради того, чтобы смотреть в холодный лёд твоих глаз и не видеть в них ни тени теплоты?»       — Зачем вы развязали войну? — слова рвались из горла против воли. Это не то, что он хотел сказать. Но те слова, что были нужны. Нужные застревали где-то внутри и были столь же невозможны, сколь желание приблизиться и дотронуться до человека, ставшего вровень с Богом.       Бьякуран взглянул на Шоичи так, что на мгновение он забыл, как дышать — застыл на месте, не шевелясь, боясь выдохнуть, столь холоден и колюч был этот взгляд. Но он сделал над собой усилие и распрямил спину, готовый стойко принять на себя любой удар. Ему уже нечего терять. Бьякуран — его последняя черта, за которой нет ничего. Он не хотел этого, не хотел власти одного человека над собой, но сердце разум не спрашивало. Возможно ли хоть что-то на земле, способное сломить Бьякурана? Вряд ли. А вот Шоичи боялся сломаться. Боялся не удержать себя в руках, дать волю эмоциям и высказать всё, что скопилось у него в душе за все эти годы. Выплеснуть всю боль, всё отчаяние одиночества, все те ужасы, что обступили его со всех сторон с началом войны. И он был готов закричать, но не успел.       Бьякуран отвернулся к окну. Шоичи моргнул и перевёл взгляд на него, но видел перед собой не закат, а буйный пожар, который вот-вот отгорит и оставит после себя синий пепел сумерек.       — Уходи. Шоичи видел, как ладонь Бьякурана нырнула под пиджак — туда, где покоился в кобуре пистолет. По спине пробежал холодок, когда в свете умирающего солнца сверкнул бликами ствол. Он дождётся, пока Шоичи направится к двери, и выстрелит в спину? Похоже на него. Хорошее развлечение. Но нет — он не умрёт от пули в спину. Он не хочет уходить, он не хочет умирать. Почему всё так? Бьякурану не понравился вопрос? Тогда почему он молчал? Почему не сказал ни слова — лишь назвал его по имени в своей привычной фамильярности?       Раздался глухой щелчок — Бьякуран снял пистолет с предохранителя.       — Шо-чан, — он обернулся, поднимая руку, и дуло пистолета взглянуло прямо на Шоичи. — Ты смог бы в меня выстрелить?       «Ни за что».       — Хотите проверить — дайте мне пистолет.       К его удивлению, Бьякуран мимолётным движением руки развернул в пальцах пистолет рукоятью вперёд. Что это? Очередная хитрость? Где-то спрятано ещё оружие, которое поможет Бьякурану защититься? Какая-то проверка? Или... Чёрт бы побрал его вечные лабиринты загадок!       Шоичи сделал шаг вперёд на негнущихся ногах, потом ещё один и ещё. Скованные руки потянулись к оружию, пальцы сомкнулись на рукояти. Бьякуран удивительно легко выпустил пистолет, не сводя с Шоичи пронзительного жёсткого взгляда.       — Если хочешь выстрелить — лучше отойти.       Шоичи сжал зубы, ощущая, как волны раздражения раскатываются внутри. Он вдруг явственно почувствовал, что над ним издеваются. Он не хотел играть ни в чьи игры и не хотел быть фигурой для этих игр. Не хотел лгать и слушать чужую ложь. Он девять лет провёл в играх с самим собой, обманывая себя. Вернув пистолет на предохранитель, Шоичи отшвырнул его в сторону.       Он рефлекторно отшатнулся, когда пальцы Бьякурана вцепились в ворот его рубашки, но не успел даже дёрнуться — в считанные мгновения он оказался прижат к стене. Это воспринялось столь естественно и логично, что он даже не удивился — просто пропустил тот момент, когда гнев и злость растворились в крепком и болезненном поцелуе. Скованные руки скользнули к чужой шее, обнимая и прижимая к себе; на пол полетели сорванные с рубашки пуговицы, галстук змеёй свился у ног. На секунду пространство вокруг покачнулось, и Шоичи ощутил под спиной жёсткость пола. Пальцы путались в белоснежных волосах, с силой сжимая пряди, ногти впивались в кожу шеи, не жалея о причинённой боли. Пусть Бьякурану будет больно. Пусть и ему самому будет больно — за годы обоюдного предательства. Он не сопротивлялся болезненным укусам, от каждого вздрагивая всем телом. Бьякуран сжимал его плечи с такой силой, что мышцы немели, но эта боль заставляла с радостью подавать вперёд тело, готовое вместить в себя больше боли и больше огня, опаляющего и кожу, и душу. Вокруг клубились тени — незримые, но ощутимые обнажённой кожей. Тени зла — тени недоверия. Эти тени с каждым долгим и глубоким поцелуем растворялись в красном золоте, льющемся на пол, а потом снова собирались и уплотнялись, чтобы вновь смешаться и распылиться. Внутри всё пульсировало, и казалось, что вместо одного сердца бьётся десять. Стая птиц, рвущаяся из груди наружу.       Тяжёлое дыхание Бьякурана, уткнувшегося лицом в его шею, капельки пота, выступившие на лбу и спине, солнечные лучи, робко трогавшие обнажённую спину с двумя грубыми рваными шрамами — всё это замерло на зыбкой границе между явью и золотыми снами.       Шоичи расслабленно прикрыл глаза. Пальцы Бьякурана мягко дотрагивались до его груди, легко поглаживая, пока не добрались до толстой цепочки и до жетона, сползшего куда-то вниз, под шею.       — Что это? — спросил Бьякуран, поворачивая в пальцах жетон и рассматривая витую надпись на нём.       — Военный жетон, — голос Шоичи звучал тихо, очень спокойно и удовлетворённо. Его скованные руки лежали на плечах Бьякурана, а подушечки пальцев мягко гладили шею чуть ниже затылка — там, где наливались алым следы от ногтей. Страх, злость, растерянность — всё это задвинулось глубоко внутрь. Или не задвинулось, а расплескалось вокруг, чтобы никогда не собраться? Хотелось бы надеяться. — На тот случай, если труп обгорит, и станет невозможно понять, кому он принадлежит.       Он смотрел из-под опущенных ресниц, как Бьякуран расстёгивает замок цепочки. Жетон отлетел в сторону, как ядовитая гадюка, но Шоичи не жалел о нём. Ему не нравилась эта метка смерти. Словно он был приговорён и избежать своей участи не имел ни права, ни возможности. Он не хотел носить такие жетоны, не хотел возвращаться на передовую в войне, не хотел дышать гарью и трупным зловонием. Не хотел смотреть, как гибнут товарищи. Одна шальная пуля, и он мог лежать там, среди обгоревших зданий, раскинув руки и глядя пустыми глазами в пустое небо. Но он лежал под человеком, виновным в войне, и был счастлив ощущать его дыхание на шее и чувствовать, как волосы щекочут щёку. Похоже, здравый смысл окончательно его покинул.       Шоичи перевёл взгляд на лежащий у дальней стены пистолет.       — Вы действительно могли меня убить? — он уже знал ответ, задавая этот вопрос.       — Да.       В углах комнаты собирались тени. Алый гигант тонул в волнах, словно в мягкой влажной перине. Было так хорошо и спокойно — просто лежать и смотреть на высившуюся далеко слева громаду моста Золотые Ворота. Массивная конструкция, словно маня, ловила отсветы солнца, прячущегося за кромкой моря. Шоичи не выпало возможности прогуляться по улицам Сан-Франциско — пленников не отпускают погулять, но ему казалось, что даже воздух здесь иной, чем в Риме. Здесь всё было другим. Даже безмятежное, пылающее огнём небо. Здесь было спокойнее и приятнее. А может, виной этим различиям — Бьякуран, устроившийся сверху и мягко трущийся кончиком носа о ключицу?       — Хочешь дотронуться до неба, Шо-чан?       — Небо уже дотронулось до меня, — ответил Шоичи, заглядывая в его глаза. В них не осталось и следа от прежней колкости и резкости. Стало страшно, что вот-вот наступит утро, он проснётся в своей постели в убежище, встанет, пройдёт по коридорам, встретит Тсунаёши...       Бьякуран отстранился, выныривая из его объятий, и стал одеваться. Пока он застёгивал брюки, Шоичи поднялся на ноги и дотронулся до косых шрамов, рассекавших лопатки. Кончики пальцев ощутили шероховатость кожи.       — Мне не хочется звать никого, — проговорил Бьякуран, оборачиваясь и обводя пальцами следы от наручников, похожие на тонкие красные рубцы. — Руки тебе не потребуются. Только держись крепче.       Заметив на губах Бьякурана усмешку, Шоичи вспомнил, что стоит в одной рубашке, и поспешил одеться под внимательным взглядом сиреневых глаз. Впрыгивать в брюки со скованными руками оказалось задачей не из лёгких, и Шоичи догадывался, что Бьякуран потешается над ним.       Пока он одевался, Бьякуран возился с задвижками оконных стёкол, распахивая их настежь, словно хрустальные двери в небо. Его кольцо вспыхнуло тем же цветом, каким горело небо, и Шоичи вновь увидел чудо, поразившее его много лет назад. За спиной широко раскрылись снежно-белые крылья, похожие на лепестки лилий, встрепенулись, расправляясь, и компактно сложились. Шоичи не сдержал восхищённого вздоха, в следующее мгновение переросшего в возмущённый крик — Бьякуран крепко ухватил его, и с разбегу выпрыгнул в окно, довольно смеясь. Почувствовав под ногами пустоту, Шоичи судорожно впился пальцами в его шею, крепко зажмуриваясь, а когда он рискнул открыть глаза, то увидел довольную улыбку на лице Бьякурана — тот от души веселился. В ушах свистел ветер, мягко шуршали длинные перья, далеко внизу шумел рыжий прибой, и эти звуки сливались в единую мелодию.       — В следующий раз предупреждайте, когда решите поиграть в супермена, — перекрикивая рёв ветра, бросил Шоичи. Сердце бешено билось о рёбра, а живот сводило судорогой, но он боялся закрыть глаза, чтобы пропустить хоть одно мгновение этого чудесного сна.       Они приближались к Золотым Воротам. Бьякуран кружил над ними, словно был рождён птицей, а не человеком с крыльями из пламени. Свободный полёт — это то, о чём Шоичи даже не смел мечтать, когда Червелло вели его в кабинет Бьякурана. Он ждал всего самого худшего, но получил целое небо и море, от горизонта до горизонта.       Ноги, почувствовав под собой твёрдую поверхность высокой конструкции моста, подогнулись, но Бьякуран удержал Шоичи, не давая ему тяжело осесть на металлическую балку. Слышались крики птиц и шум ветра, а далеко внизу текла река из движущихся автомобилей с зажженными фарами.       Очевидно, почувствовав устойчивость Шоичи, Бьякуран разжал руки, позволяя ему отойти. Ветер мгновенно ухватился прозрачными когтями за края расстёгнутой по причине отсутствия пуговиц рубашки и от души рванул их. Ткань затрепетала и захлопала по бокам, волосы взметнулись, за секунду спутываясь в сущий кавардак на голове. Было холодно — ветер, играя с рубашкой, кусал обнажённую кожу груди, но Шоичи не стал запахиваться. Хотелось чувствовать этот ветер, пропускать чего через себя, позволять ему гладить себя и целовать. Разве это не значит прикоснуться к небесам? Ветер говорил с ними обоими на своём загадочном языке, но Шоичи был уверен, что Бьякуран понимал его.       Он стоял у края конструкции, запрокинув голову и улыбаясь. Полы его рубашки взлетали вверх, оголяя живот, и тут же опускались, чтобы вновь подняться. Его кожа впитывала последнее сияние солнца, и казалось, что всё вокруг залито золотом, а сам Бьякуран отлит из серебра. Его крылья с тихим шелестом сложились, и Шоичи протянул руку, дотрагиваясь до перьев.       — Вам будет больно, если потянуть за перья?       — Когда ты тянул меня за волосы, было больнее, — ответил он, и щекам Шоичи мгновенно стало жарче.       — И всё же... — Шоичи приблизился к самому краю, замирая рядом с Бьякураном и глядя на него. В фиолетово-сиреневых радужках отражался солнечный свет. — Вы не ответили на мой вопрос. Почему снова война? Ведь вы говорили... говорили, что потеряете интерес к жизни, если уничтожите Тсунаёши.       — Я солгал, — ответил Бьякуран, поворачивая голову и улыбаясь, глядя ему в глаза. — Посмотри вокруг, Шо-чан. Как можно потерять интерес к жизни, имея возможность видеть небо и море?       Небо приобретало пепельный оттенок, яркие розово-лиловые облака отцветали, становясь серыми. Пальцы Шоичи сильно замёрзли, но он не жаловался — смотрел на раскинувшееся под его ногами море, переливающееся всеми оттенками розового и тускло-синего цвета. Внизу, сверкая фарами, проносились на большой скорости автомобили; шум моторов переплетался с рокотом волн и воем ветра.       Сознание отказалось вмещать в себя эту высоту и ударило по вискам — закружилась голова. Шоичи поспешно отступил на пару шагов назад. Не хотелось проверять, поймает ли его Бьякуран, если он сорвётся вниз. Он отвернулся от заката, бросая взгляд в темноту вечернего неба. С востока на Сан-Франциско наползали тучи, и сквозь их свинцовые лохмотья виднелись кусочки благородной кобальтовой синевы. Очередной порыв ветра упёрся ладонями в спину и с силой толкнул вперёд, швыряя спутанные пряди волос прямо в глаза. Шоичи снял неудобные очки и, прищурив глаза, всмотрелся в надвигающуюся грозу. Горизонт стал размытым, здания сливались в одну сплошную полосу. Панорама утратила свою реалистичность и казалась картиной, нарисованной акварельными красками.       — Вспоминал обо мне, Шо-чан? — донеслось до ушей сквозь ворох шумов.       Шоичи потёр пальцами переносицу и надел очки. Конечно же, вспоминал. Постоянно. Не мог не вспоминать в те моменты, когда спасительная пучина работы ненадолго выпускала его из своих объятий для сна.       — Нет, — солгал он. — У меня было много работы.       «Зачем я это сказал?» — пронеслось в голове. Но было уже поздно — слова сказаны, и вряд ли Бьякуран поверит, если он пойдёт на попятный и попытается забрать их назад. Шоичи запустил пальцы в волосы и взъерошил их ещё сильнее. Почему язык не слушается его? Почему наружу просятся одни слова, а вылетают другие? Разве ему не хочется честности от Бьякурана? Хочется. Но вправе ли он требовать эту честность, если сам лжёт? Маска лжи столь прочно приросла к нему за все эти годы, что отодрать её от лица теперь возможно только вместе с кожей. Душа заплачет кровью, если заставить её говорить правду. Правду о том, как Шоичи мечтал об этой встрече. О том, как хотел прикасаться руками к чужому телу, целовать чужие губы, и не мог – боялся неизвестности. Ведь и Бьякуран молчал. Ни слова не сказал о том, что Шоичи ждёт. Захочет ли он оставить его рядом с собой? Или, удовлетворившись коротким вечером, избавится от него? Шоичи опустил глаза на скованные запястья. Бьякуран действительно не хотел терять драгоценные минуты заката или же просто не пожелал оставлять его руки свободными?       — Ты верен Саваде Тсунаёши?       Шоичи вздрогнул от внезапного вопроса и бросил взгляд через плечо. Бьякуран стоял к нему спиной, и он видел лишь белоснежные пряди, шевелимые ветром. Тсунаёши... человек, заблудившийся в тёмных лабиринтах долга и обязанностей. Его было жаль — он взвалил на себя ношу, оказавшуюся для него неподъёмной. Но быть ему преданным?       «Я хочу быть верен тебе».       — Заставите меня выбирать? — снова не то, что хотелось бы сказать вслух. Слова, шедшие откуда-то извне, не от сердца, и словно принадлежащие какому-то другому человеку.       Бьякуран обернулся. Его ладони были спрятаны в карманы брюк, волосы снежной шапкой обрамляли лицо, залитое светом, а на губах играла мягкая улыбка.       — Нет, Шо-чан. Я дам тебе только один выбор.       Во рту мгновенно пересохло. Шоичи сглотнул, но горло отозвалось неприятной сухостью.       — Какой?       — Или остаться со мной, или умереть, — в его глазах вновь остро сверкнул сиреневый лёд. — Выбирай. Прямо сейчас.       — И... вы убьёте меня? — Шоичи застыл в пол-оборота, желая поскорее отвернуться и не находя в себе сил отвести взгляд от холодных глаз.       — Ты можешь сделать это сам. Волны с радостью заберут тебя.       Он говорил это с такой мягкой улыбкой и таким вкрадчивым голосом, что по спине пробежал холодок. Шоичи умел плавать, но с такой высоты он просто разобьётся о поверхность воды. И Бьякуран знал это.       Первый шок прошёл быстро, оставив после себя лишь тёплую терпкость удовлетворения. Разве не это хотел услышать Шоичи? Разве ему нужна эта иллюзорная свобода выбора, кому оставаться верным, если свой выбор он сделал давным-давно?       — Бьякуран-сан, — Шоичи позволил себе улыбнуться, в надежде растопить лёд чужого взгляда. — Можно ли выбрать смерть, если есть возможность держать в руках небо?       Бьякуран молча смотрел, как он подходит ближе, как касается пальцами подбородка, как приближает лицо, невесомо дотрагиваясь губами до его губ. Шоичи почувствовал крепкие объятия на талии и понял, что падает. Бьякуран сделал шаг назад, в пустоту, падая спиной вперёд и компактно складывая крылья. Шоичи судорожно вцепился в ворот его рубашки, не в силах даже вскрикнуть — желудок подскочил к горлу и скрутился. Бьякуран ловил крыльями холодный осенний воздух, но не летел — падал вниз. И ветер снова свистел в ушах, рвал волосы и ткань рубашек, пытался поймать и тут же разжимал объятия. Великолепие свободного падения захватило дух и заставило сердце бешено биться в грудной клетке. Ничто не сравнится с этим ощущением... кроме полёта.       Сложенные крылья расправились во всю свою длину, опираясь о воздух, и Бьякуран, крепко прижимая к себе Шоичи, тихо заскользил вперёд, снизившись к поверхности моря. В лицо дыхнуло солью и влагой. Где-то наверху слышались крики — водители, засмотревшиеся на спикировавшего вниз обладателя крыльев и потерявшие управление, но Бьякуран, казалось, не обратил внимания на аварии.       Даже ступив на твёрдый пол, Шоичи не сразу смог заставить себя разжать пальцы, выпуская из цепкой хватки рубашку Бьякурана. Под впечатлением падения с огромной высоты сердце танцевало где-то рядом с желудком. Бьякуран с улыбкой дотронулся до запястий Шоичи, словно прося отпустить.       А потом закат разбился на осколки и зеркало неба потускнело.       Червелло принесли новую рубашку и ключ от наручников. Шоичи до последнего мига сомневался, что ему подарят свободу и, даже услышав тихий щелчок замка, не смог до конца поверить. Он тёр ноющую от боли натёртую кожу запястий и краем уха вслушивался в тихий разговор за спиной. Червелло никуда не торопились, и Шоичи, вздохнув, быстро избавился от порванной рубашки и попытался столь же быстро надеть на себя новую, но не попал в рукав с первого раза. Щёки обдало жаром, когда одна из Червелло подошла, взялась за ворот рубашки и помогла Шоичи одеться. Галстук он завязал сам и уже застёгивал пуговицы на манжетах, когда Бьякуран окликнул его.       — Какое вино предпочитаешь? «Я вообще не предпочитаю вино», — хмуро подумал Шоичи. Он совершенно не разбирался в тонкостях алкоголя и разницу вин знал только по цвету — белое и красное.       — Любое.       Червелло ушли, а Бьякуран перегнулся через стол и выдвинул ящик. Нашарив рукой шуршащий пакет, он выпрямился. Раздался тихий треск разрываемой упаковки.       — Если вы обсуждали ужин, то не перебивайте аппетит, — бросил Шоичи, отбирая упаковку с маршмеллоу. Его взгляд упал на лежащее у стены оружие, так никем и не поднятое. Нахлынули вихри непрошенных мыслей: где-то там умирают люди, а они собираются спокойно приняться за еду; когда-то, час или тысячу лет назад, Бьякуран мог нажать на курок и отобрать у Шоичи его жизнь. Десять минут назад он мог столкнуть Шоичи вниз, в ледяную бездну волн - ещё одна возможность забрать жизнь. Когда он успел забыться и начать вести себя так, словно они — давние товарищи, а не враги... бывшие ли?       Шоичи сконфужено протянул Бьякурану его пакет с зефиром. Каждому следует знать своё место и не зарываться.       Бьякуран словно не заметил упаковки в чужих руках. Сунув ладонь в карман брюк, он подошёл к той стене, у которой лежал брошенный пистолет, и что-то нажал. «Сейф», — догадался Шоичи. Пальцы сжались крепче, и упаковка громко зашуршала — слишком шумно, почти как гром. Или это был настоящий гром?       — Я хочу кое-что показать тебе, Шо-чан, — Бьякуран извлёк из сейфа большую резную шкатулку и обернулся. Шоичи подошёл, уже догадываясь, что увидит внутри, но не веря своим глазам. Откуда?.. Он принял шкатулку из рук Бьякурана, ощутив под пальцами гладкость полированного дерева, и, помедлив, откинул крышку.       Кольца Марэ тускло переливались глубокими цветами. Показалось, что они смотрят на Шоичи — семь разноцветных глаз неведомого чудовища, взирающих куда-то вглубь потёмок сознания. Кончики пальцев дотронулись до кольца Неба, огладили его овал и распростёртые крылья.       — Почему кольца не надеты на вас и Венков? — спросил он.       — Ещё не время, — ответил Бьякуран с улыбкой. Он прислонился плечом к стене и наблюдал за Шоичи. — Это кольцо, — он протянул руку и коснулся золотистого камня в обрамлении сложенных крыльев, — будет твоим.       — Вы так просто доверите мне кольцо Марэ?       — А у меня есть причины не доверять тебе?       Шоичи закусил губу, делая вид, что рассматривает кольца, но думая совсем об ином. О Генкиши. Он ведь так и не рассказал о предательстве иллюзиониста. Да и поверят ли ему? Или решат, что он зря клевещет, желая втереться в доверие, чтобы самому потом предать? «Я не должен ничего говорить, — решил Шоичи, захлопывая крышку шкатулки. — Бьякуран знал всё — и о моём предательстве, и о тайном проникновении Мукуро на базу. Значит, знает и про Генкиши. Если я заведу разговор об этом... только выставлю себя идиотом, желающим выслужиться, а не предупредить». Нет, он должен молчать.       Бьякуран — обычный Бьякуран, лишённый пышного белоснежного оперения своих крыльев, — повёл его к лифту. Двери бесшумно сомкнулись перед носом Шоичи. Девять лет о Бьякуране не было ни слуху, ни духу, да и сам Шоичи не давал о себе знать, а теперь они ведут себя так, словно всё в порядке, словно они не разлучались на целую жизнь. Правильно ли это? Не следует ли поговорить? Но о чём говорить? Бьякуран мог многое рассказать, а вот что мог сказать Шоичи? Поведать о своих занимательных буднях в бункерах на испытаниях очередного механизма или на разработках какого-либо оружия? Любой нормальный учёный готов посвятить жизнь своему детищу — как Спаннер Москам, но у Шоичи ничего такого не было. Он хватался то за одно, то за другое, помогал одному проекту, начинал другой, доводил до ума третий — чужой. Его знали все учёные Вонголы, он пользовался авторитетом и к нему часто шли за советами, но он не имел ничего, чем смог бы гордиться. Девять лет, прожитых впустую.       — Шо-чан, — мягко позвал Бьякуран. — Ты расстроен?       — Почему вы не забрали меня с собой девять лет назад? — Шоичи, стоя к нему спиной, дотронулся ладонью до сомкнутых дверей. Стало до безумия обидно, стало жаль свою жизнь, спущенную в трубу.       — Я не мог.       — Или не хотели. Что вы сделали с моей жизнью? — Он сжал пальцы в кулак. — Девять лет... Всё впустую... Это вы виноваты.       На плечо легла ладонь. Шоичи не обернулся, а Бьякуран не стал настаивать. Просто подошёл вплотную, зарылся носом в рыжие волосы, обжигая затылок дыханием.       — Знаю. Я ошибся.       Стало стыдно за эту нелепую вспышку гнева, злости, обиды. Разве он не должен благодарить хотя бы за то, что ему дали шанс, а не пристрелили на месте? Не должен. Ничего он не должен.       — Простите.       Воздух в маленьком замкнутом пространстве казался насыщенным электричеством. Стало тяжело дышать — стены лифта давили. Было страшно обернуться и взглянуть в глаза Бьякурана – он чувствовал стену между ним и собой. Стену, возведённую не Бьякураном. И разбить эту стену Шоичи должен был сам, но не знал, как.       Повисло тяжёлое молчание, но Бьякуран так и не отстранился, что было красноречивее любых слов. Бьякуран всегда играл словами, и цены в них не было, но его рука, греющая плечо, его сердцебиение, ощущавшееся спиной, были бесценны.       Лифт ехал целую вечность, прежде чем створки дверей разъехались в стороны. Шоичи оказался на крыше громадного небоскрёба, но здесь не дули ветры, не пробирал до костей озноб от холодного осеннего воздуха. Присмотревшись, Шоичи понял, в чём дело. Запрокинув голову, он рассматривал стеклянный купол, растворявшийся высоко в небе.       — Нравится? — спросил Бьякуран, выпуская плечо Шоичи и проходя вперёд. — Я подумал, тебе было бы интересно взглянуть в ожидании ужина.       Кивнув, Шоичи подошёл к стеклянному куполу и взглянул вниз. Закружилась голова, но он не отходил – можно не бояться упасть, купол не даст разбиться об асфальт. По стеклу застучали первые капли дождя. Они собирались в тонкие струйки и стекали вниз, расчерчивая купол.       — Бьякуран-сан.       — Да?       Шоичи заметил открытые форточки — сквозь них под купол плавно втекала дождевая свежесть. Запах дождя пропитывал лёгкие, кружил голову и будоражил сознание.       — Спаннер, мой напарник... Помните его?       — Помню.       — Он... — Шоичи запнулся, не зная, как сформулировать эти странные слова. — Перед началом атаки на Рим он сказал, что если я покину Вонголу, то он желает уйти со мной. Вы позволите?       — Разумеется.       Они ещё долго стояли под стеклянным куполом, отделявшим их от неба. Бьякуран бесцельно бродил по крыше от угла к углу, рассматривая мутную пелену дождя. Шоичи наблюдал за ним, пытаясь поймать ускользающий образ, ассоциирующийся с ним.       — Вам здесь не нравится? — спросил он, поняв, наконец, на кого так похож сейчас Бьякуран. На белого тигра в клетке, мечущегося от одной стены из стальных прутьев к другой. Словно он был бы рад разбить этот купол, вдохнуть полной грудью чистый влажный воздух, позволить волосам и коже вымокнуть под дождём и смотреть в небо — настоящее небо, без стеклянных стен.       Бьякуран остановился и странно на него посмотрел. В его взгляде не было колкости или холодности — странная смесь теплоты и... настороженности?       — Если у вас нет дел... Мы могли бы после ужина уйти отсюда, — Шоичи имел в виду здание базы. Он понимал, для чего Бьякурану это место. Здесь можно делать многое, даже принимать посетителей, любуясь небом над головой, но не каждый оценил бы порывов резкого ветра на такой высоте, холода, знойного солнца или дождя.       — Завтра, — улыбнулся Бьякуран. — Завтра я буду весь день свободен.       — У вас нет дел?       — Куча, — он улыбнулся шире, совсем как ребёнок. Шоичи вздохнул, чувствуя, как ржавчина стыда разъедает его. Он понимал, что Бьякуран хочет отложить эти дела ради него. Ради того, кто обвинил его во всех смертных грехах. В том, что оказался неспособен самостоятельно управлять своей жизнью.       Ужин был превосходен. Шоичи перенервничал так, что смёл всё подчистую со своих тарелок. Вино — терпкое и бархатное на вкус — щекотало кончик языка при каждом глотке. А после, когда наступил глубокий вечер, Бьякуран проводил Шоичи в спальню, оказавшуюся его собственной. Здесь пахло миндалём и кофе — ненавязчивый приятный запах, расслабляющий и убаюкивающий.       — Я приду только ночью, - проговорил Бьякуран, наклоняясь к сидящему на кровати Шоичи и глядя ему в глаза.       — У меня есть просьба, — Шоичи подался вперёд, почти дотрагиваясь губами до чужих губ. Было страшно дразнить Бьякурана, но так безумно хотелось позволить это себе. Слишком часто Бьякуран дразнил его... раньше. — Вы сказали, что отдадите мне кольцо Солнца... Значит, доверите и пистолет.       — Пистолет? Зачем он тебе? — Если просьба и напрягла Бьякурана, он ничем это не выдал.       — Если вы позволили мне жить, это не значит, что все остальные обязаны проникнуться ко мне мгновенной симпатией.       — Я не позволял тебе жить. Это был твой выбор.       — Пусть так, — согласился Шоичи, легонько потершись кончиком носа о щёку Бьякурана. Протянув руку, он дотронулся подушечками пальцев до выпирающей ключицы — верхние пуговицы рубашки Бьякурана были расстёгнуты, демонстрируя и шею, и ключицы.       — Хорошо, тебе принесут оружие, — пальцы Шоичи соскользнули ниже, под ткань рубашки, и Бьякуран игриво улыбнулся. Шоичи, почуяв неладное, отдёрнул руку и отстранился. Он не собирался мешать и отвлекать, а с Бьякурана станется послать всё к чёрту и остаться. После девяти лет разлуки казалось невероятным расстаться хоть на миг.       Бьякуран целовал его долго, напористо и глубоко, подтверждая опасения Шоичи и вынуждая его первым разорвать поцелуй. Усмехнувшись, Бьякуран всё же ушёл, оставив его наедине с кроватью и темнотой.       Пока он раздевался, пришла Мария и принесла Беретту — аккуратную и компактную, идеальную для рук, привыкших к компьютерной мышке. Пожелав ему доброй ночи, Мария ушла, а Шоичи, спрятав оружие под подушку, придвинул к себе ноутбук Бьякурана, надел наушники, включил музыку и улёгся под одеяло. Кошмары войны с улицами, устланными гниющими под летним солнцем трупами, всполохами огней и пулемётными очередями казались страшным сном, оторванным от реальности.       Он не заметил, как задремал, а из дрёмы провалился в глубокий сон. И из сна его вырвали чьи-то холодные руки, легшие на горло. Шоичи дёрнулся, открывая глаза и встречаясь взглядом с холодными янтарными глазами. В ушах надрывался громкий рок, под который Шоичи всегда хорошо засыпал, шею сдавливали пальцы, лишая доступа к кислороду. Из горла вырвался хриплый вопль, тут же заглушённый ладонью, прижатой ко рту. Шоичи чувствовал на себе тяжесть чужого тела и видел в чужих глазах спокойную готовность убить.       Генкиши сдёрнул с него наушники и нарочито неторопливо отбросил их в сторону. А когда-то этот человек был единственным, кто стоял между ним и непокорным отрядом Гаммы... Генкиши ничего не говорил — молча изучал взглядом лицо Шоичи, будто задумывая порезать его на куски. Его больше не душили — одной рукой зажимали рот, другой вжимали в постель, больно стискивая плечо.       — Значит, ты всё-таки ему нужен, — проговорил Генкиши равнодушным тоном. — Он ведь расстроится, если ты умрёшь? — он наклонился ниже — так низко, что щёк коснулось его ровное дыхание. Можно ли дышать так спокойно, когда собираешься убить? Можно ли быть столь равнодушным к смерти?       Из наушников, валявшихся на полу, неслась музыка, а под подушкой дремал пистолет. Но ведь до него не дотянуться из этого положения. Под изучающим взглядом Генкиши думалось из рук вон плохо — вырваться не выйдет, искусный мечник заведомо сильнее учёной крысы. Но Шоичи всё же попытался — резким ударом двинул Генкиши в челюсть свободной рукой. Хватка не ослабла, но голова Генкиши откинулась назад, даря драгоценные секунды для того, чтобы рука нырнула под подушку, выхватила пистолет, нажала на спусковой крючок...       Шоичи громко выругался — чёртов предохранитель!       В запястье мёртвой хваткой вцепились чужие пальцы, выворачивая его. Шоичи расставаться с оружием, равно как и с жизнью, не желал. Ему показалось, что они боролись целый час, прежде чем оба скатились с кровати на пол. Времени хватило лишь на то, чтобы снять пистолет с предохранителя, но не на прицел — Шоичи выстрелил наугад, в темноту.       От грохота выстрела заложило в ушах. Шоичи вновь поднял руку, целя в спину рванувшего к двери Генкиши, но спустить курок не успел. Он выскочил в коридор, но ни следа убийцы не обнаружил и поспешил прижаться спиной к стене, прекрасно помня, что Генкиши — иллюзионист.       — Ирие-сама, — Шоичи прищурил глаза, лишённые линз очков, но всё равно не смог разобрать, какая именно Червелло перед ним. — Мы слышали выстрел.       — Меня пытались убить, — Шоичи вернулся в спальню, натянул брюки и надел очки.       Ему показалось, что футболка, в которой он спал, пропиталась чужим запахом. Стало мерзко.       — Кто?       Шоичи вздрогнул, услышав знакомый голос. Он обернулся и увидел перед собой Кикё. Его длинные яркие волосы волнами опускались на плечи, и это было единственной «вольностью» его строгого официального облика. Светлый костюм пятном белел в темноте. Следом за Кикё вошёл Бьякуран. На его лице не было привычной маски доброжелательности — он был зол, и Шоичи против воли внутренне сжался, столь тяжёл был его взгляд. Он должен был ответить, но не мог себя заставить произнести ни слова.       Лишь когда Бьякуран подошёл к нему, дотрагиваясь пальцами до подбородка, его отпустило. Мягкость прикосновения успокоила.       — Генкиши.       Кикё бесшумно выскользнул за дверь, а Бьякуран приподнял лицо Шоичи за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Шоичи предпочёл бы отвернуться, но покорно взглянул в сиреневую сталь.       — Зачем?       — Не доложил, — ответил Шоичи резче, чем следовало бы. Его затрясло. Он вдруг понял, что мог умереть, если бы не проявил предусмотрительность и не попросил оружие. Одно дело, когда вокруг ревёт пламя и смерть, не таясь, шагает за твоей спиной, и совсем другое — когда она тихонько подкрадывается ночью, забирается к тебе в кровать и смыкает свои когти на горле. — Он решил, что я занимаю какое-то место в ваших планах.       Бьякуран прислушался к чему-то. «Микро-наушник?» — промелькнуло в голове.       — Ложись спать, — бросил он и направился к выходу.       — Нет, — Шоичи схватил Бьякурана за рукав. — Я видел много смертей во время этой войны, но ни разу меня не пытались убить, пока я спал.       Бьякуран несколько долгих мгновений всматривался в него. Похоже, он понял, потому что дотронулся пальцами до запястья Шоичи, давая разрешение идти за ним.       В коридоре этажом выше Шоичи протёр глаза, решив, что ему кажется. Он видел двоих Генкиши. Один стоял рядом с Торикабуто, закутанным в тёмно-синий плащ из тяжёлой ткани, и Кикё, положив ладони на рукояти мечей, а другой сидел на коленях, пока Закуро защёлкивал на его запястьях наручники.       — Врезать ему? — спросил Закуро хриплым прокуренным голосом и бросил весёлый взгляд на Шоичи. Шоичи предпочёл сделать вид, что он мимо проходил.       — Врежь! — ответила за него Блюбелл. Девочка была одета в одну рубашку, мужскую, прикрывавшую её ноги почти до колен.       Закуро ухмыльнулся и врезал. Раздался противный хруст, и голова второго Генкиши от силы удара запрокинулась назад. По его подбородку потекла струйка густой тёмно-красной крови.       — Может, вернёшь себе первозданный облик? — поинтересовался Бьякуран сахарным голосом. — Тебе не идёт, Мукуро-кун.       Лицо Генкиши пошло рябью, кожа поменяла цвет, а волосы удлинились и расцвели тёмно-синим цветом. Действительно Мукуро? Да, правый глаз окрашен алым, а зрачок имеет неестественную форму иероглифа.       Бьякуран подошёл к Мукуро ближе, мягко, почти ласково, взял его за подбородок, провёл по щеке пальцами другой руки.       — Бьякуран не любит, когда портят его игрушки, — фыркнул Закуро. Поймав пронзительный и полный холодной злости взгляд Бьякурана, он мгновенно заткнулся.       Мукуро едва заметно нахмурился.       — Если вы о тех документах, что я украл — право, не стоит так кипятиться, я уже положил их на место.       — Закуро про Шо-чана, — жизнерадостно пояснила Блюбелл, усаживаясь рядом с ним и с интересом рассматривая.       Мукуро поднял на Шоичи заинтересованный взгляд, словно только сейчас его заметил. Неужели он столь хорошо играл свою роль, прикидываясь Генкиши?       — Тсунаёши думал, ты умер.       — Тсуна? — переспросил Шоичи, невольно подавшись вперёд. — Он жив?       — Когда я видел его три дня назад, он напивался.       Шоичи чувствовал направленный на него взгляд Бьякурана, но был поглощён Мукуро. Зачем иллюзионисту Вонголы желать его смерти? Они были едва знакомы. И Тсуна не мог приказать ему устранить предателя. Тсуна не такой человек. Это не Мукуро... Слишком открыто и слишком рискованно для него. Он бы не стал рисковать собой ради какого-то механика, хоть трижды предателя. Это не он, не может быть он.       Пальцы Бьякурана легко и нежно скользнули по скуле Мукуро и дотронулись до опущенного века, надавливая на глазное яблоко. Шоичи замутило от одной мысли о том, что Бьякуран собрался делать. И боль в животе — резкая, острая, холодная, словно внутренности вспарывали выдержанным во льду ножом, — усилилась, стоило лишь взглянуть в отчуждённые и равнодушные глаза настоящего Генкиши. Шоичи был готов поклясться — это именно Генкиши встретил его в Риме, именно от рук Генкиши так болела шея.       — Это не Мукуро, — хотел выкрикнуть Шоичи, но из горла вырвался лишь хриплый шёпот. Он прочистил горло, но не смог повторить свои слова — наткнулся на холодный взгляд Кикё, так резко контрастировавший с лёгкой улыбкой на его тонких бледных губах.       — Не пытайся защитить его, Шо-чан, — ответил Бьякуран, улыбаясь.       — Но это не он! Я... «Я — что? Докажу? Чем? У меня нет никаких доказательств».       — Хватит выгораживать вонгольскую крысу, — бросил Закуро, презрительно кривя губы. Его ладонь легла на плечо Шоичи — неприятное прикосновение, от которого хотелось избавиться, но хватка оказалась крепкой. — Пора бы решить уже, на чьей ты стороне.       — Отпусти его, — улыбка не покидала губы Бьякурана, а голос оставался мягок, но Закуро мгновенно убрал руку.       Шоичи хотел потереть плечо, но замер, заворожено наблюдая, как пальцы Бьякурана погружаются в правую глазницу Мукуро. По его лицу потекла кровь — тёмно-красная, как то вино, что Шоичи пил вечером. Кровь стекала по подбородку к шее, пропитывала ткань белой рубашки. Скованные за спиной руки дёрнулись, но Мукуро не издал ни звука, и словно не замечал, как кровь пачкает уголок его губ. Он казался напоенным своей болью, погруженным в неё настолько, что не мог даже кричать.       Сделалось дурно, к горлу подкатил ком. Колени задрожали и подогнулись, бросая Шоичи на пол, но, даже тяжело осев, он не мог отвести взгляда. Жилка на запястье Бьякурана напряглась, и он рванул глазное яблоко из глазницы. Что-то горячее обожгло щёку. Шоичи хотел зажать себе рот ладонью, чтобы его не вырвало прямо здесь, но не сумел шевельнуться. Бьякуран бросил глазное яблоко себе под ноги и потянулся окровавленными пальцами ко второму глазу, но Шоичи уже не следил — он смотрел на вырванный глаз с ярко-красной радужкой и застывшим в месте зрачка чёрным иероглифом. С влажным шлепком на пол упал второй глаз — ярко-синий, словно отлитый из стекла.       Перед лицом мелькнула тонкая детская рука, подхватившая с пола оба глаза.       — Я положу их в банку, — радостно заявила Блюбелл, рассматривая их. А потом бросила взгляд на Шоичи. — Твои глаза тоже красивые.       Он внутренне похолодел, хоть и знал: Бьякуран не допустит, чтобы к нему притронулись. Шоичи сидел на полу, смотрел на Венков и понимал: они ждут, что он станет следующим. Не обязательно прямо сейчас — когда-нибудь потом.       Шоичи поднял глаза и наткнулся на взгляд пустых окровавленных глазниц. Ему казалось, что Мукуро смотрит прямо на него и что плоть в его глазницах шевелится, как живая.       Шоичи вырвало. Всё, что оказалось в желудке, отправилось на пол, смешиваясь с кровью. Когда его плечи перестали трястись от спазмов желудка, кто-то осторожно потянул его за руки, заставляя встать. Губ коснулось что-то мягкое — платок. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы понять: Бьякуран поднял его на ноги и вытирал рот платком.       «Я ненавижу это место».       — Пойдём.       Его потянули за руку, и Шоичи подчинился — побрёл на автомате за Бьякураном. Он никогда не был столь близок к смерти и сумасшествию, как за один сегодняшний день.       Когда остывшая постель мягко обняла Шоичи, его прошиб озноб. Лишь когда Бьякуран вернулся спустя пятнадцать минут, лёг рядом и обнял его, уткнувшись носом в затылок, его перестало трясти. В объятиях Бьякурана казалось, что ни Генкиши, ни Венки, ни даже собственные кошмары не доберутся до него. Но когда он засыпал, перед мысленным взором в темноте расцветал слепой взгляд вырванных разноцветных глаз.       К удивлению Шоичи, кошмары ему не снились. Он вообще не видел снов в эту ночь — спал, как убитый. Либо присутствие Бьякурана и его тёплое дыхание успокаивали даже во сне, либо Шоичи настолько привык к диким вещам, происходящим вокруг. Кошмары вообще больше не беспокоили его — ни в ту ночь, ни в последующие, даже когда они уехали из Сан-Франциско на другую базу Джессо.       — Что это? — Шоичи уставился на клочок бумажки, сунутый ему в руку Бьякураном. Цепочка из чисел, логически между собой никак не связанных.       — Код от нового сейфа.       Стоял ясный день — удивительно погожий после целой недели хмурой серости, так и не опавшей дождями. Солнце настойчиво заглядывало в окна, отвлекало, слепило глаза — уже по-осеннему холодное, но всё ещё яркое.       — Зачем? — от мысли о том, что Бьякуран так просто доверяет ему ключ к столь важной вещи, как шкатулка с кольцами, стало не по себе. Не от размеров оказанного доверия — от беспечности. Код был написан на вырванном из тетради кусочке бумаги в клеточку.       — На всякий случай.       Шоичи со вздохом спрятал клочок бумаги в книгу, которую читал, развалившись на кровати. Он практически не выходил из спальни Бьякурана, развлекаясь с его ноутбуком. Пару дней назад Бьякуран собственноручно и с довольной улыбкой притащил несколько кип книг — большая редкость в это время. Приятно было ощутить под пальцами хорошую бумагу, пахнущую типографской краской и шуршащую при пролистывании страниц.       Выходить никуда и не хотелось. Шоичи не торопился навязываться и требовать работы для себя — хотел морально отдохнуть от всего, что увидел и что пережил за это время, а Бьякуран не нагружал его ничем, кроме бестолковой болтовни ни о чём.       Шоичи никогда не ложился спать, не дождавшись Бьякурана, даже если тот приходил далеко за полночь, а под подушку неизменно клал пистолет. Бьякуран замечал это, но ни о чём не спрашивал. Лишь однажды он заговорил о серьёзных вещах — об Убежищах и об их местонахождении. Шоичи знал лишь о трёх, включая римский, и без промедления назвал координаты. Он ничего не почувствовал, выдавая секретную информацию. И его даже не обеспокоило отсутствие реакции на столь явное предательство. В конце концов, всё идёт так, как должно.       — Вставай, — Бьякуран, валяясь рядом, потянулся к книге и выхватил её из рук Шоичи. — Мы едем отдыхать.       — Что, сейчас? — опешил Шоичи. — Куда?       Вместо ответа Бьякуран дотронулся губами до его губ, обдав густым ароматом шоколада и миндаля. Война по поводу сладостей в постели шла до сих пор — приходилось прикладывать немало трудов, чтобы выгнать Бьякурана из кровати, когда тот заваливался с целой кипой упаковок зефира, печенья, конфет и шоколадок. Один раз, когда Шоичи наблюдал за ним, довольно поглощающим сладости, сидя прямо на полу, горло вновь сдавило судорогой, а в глазах потемнело. Шоичи вспомнил Мукуро с окровавленным лицом, и его снова затрясло. В тот раз Бьякуран долго успокаивал его.       — В лес, — Бьякуран потянулся к прикроватной тумбе, доставая из коробки конфету и отправляя её в рот. — Пока ещё тепло.       Захлопнув книгу и спрятав её подальше, памятуя о листке с кодом, Шоичи поднялся с кровати. В последний момент Бьякурана отвлекли и позвали в кабинет, в котором он проторчал сорок минут — пришлось развлекать себя разборкой его ноутбука, на который Шоичи вчера пролил кофе. Если подумать, Бьякуран выглядел куда менее занятым, чем Тсунаёши. Он находил время для безделья, но при этом всё равно чертовски много работал и успевал всё. Шоичи начал подозревать, что сутки Бьякурана отличаются от суток всех нормальных людей, и что в них гораздо больше часов — минимум тридцать. Может, именно по этой причине поднять Бьякурана рано утром практически невозможно?       — Ирие-сама, — в спальню, постучавшись, вошли Червелло, застав Шоичи с отвёрткой в зубах. — Бьякуран-сама просил проводить вас до машины.       — Я бы и сам дошёл, — ответил Шоичи, выплюнув отвёртку.       В коридоре он столкнулся с Кикё, но сделал вид, что не заметил его. Этот человек не внушал ни капли симпатии, и приветствовать его хотелось меньше всего. Но своё гнусное дело Кикё успел сделать — от одного его вида испортилось настроение. Шоичи никогда не замечал в себе излишней раздражительности или конфликтности, но Венки ему просто не нравились. За исключением Торикабуто, чьё лицо скрывалось за резной лакированной маской, а тело было закутано в синюю хламиду — он пугал. Но — Шоичи забрался на переднее сиденье рядом с местом водителя и вставил в уши наушники, — вполне вероятно, что весь этот маскарад призван лишь запутать и запугать врага. Возможно, под маской скрывается лицо обычного среднестатистического человека, а под плащом — тело средней комплекции. Иллюзионисты — вообще странные люди, любящие выпендриваться. Иллюзионисты...       Шоичи поднял глаза и увидел Бьякурана, оживлённо беседующего с Генкиши. Бьякуран, одетый в простую одежду, больше подошедшую бы подростку, а не боссу крупнейшей мафиозной семьи, смотрелся нелепо рядом с Генкиши в строгом чёрном костюме и чёрной же рубашке.       Генкиши тоже заметил Шоичи. Пришлось поспешно уткнуться в плеер. Оружия с собой не было — осталось лежать под подушкой, — но разве помог бы пистолет против иллюзиониста, к тому же — прославленного мечника-виртуоза?       Хлопнула дверца машины и загудел мотор — Бьякуран сел рядом и сразу завёл машину. Шоичи снял наушники и поправил очки — вчера ему, наконец, привезли новые, сделанные под его лицо. Они больше не сползали к кончику носа, но привычка никуда не делась.       — Вы доверяете ему? — спросил он, наблюдая, как серая лента асфальта стремительно бежит под колёса автомобиля.       — Кому?       — Генкиши.       Бьякуран помолчал, притормаживая на перекрёстке, а Шоичи не стал отвлекать. Опустив стекло, он устроил локоть в оконном провале и вдохнул пропитанный выхлопными газами воздух. Сомнительное удовольствие — дышать такой дрянью, но закрывать окно он не стал. Виднелся кусочек яркого лазурного неба, по которому лениво плыли облака.       — Я никому не доверяю, Шо-чан.       Шоичи открыл было рот, чтобы спросить: «И мне тоже?», но вовремя прикусил язык. Ему уже ответили на этот вопрос заранее. Ключ от козыря Бьякурана лежит в книге Шоичи. Либо это — проверка, либо — и в самом деле, доверие.       Он хотел спросить про Мукуро — жив ли ослеплённый иллюзионист? — но не стал, а молча отвернулся к окну, подставляя лицо ветру.       Бьякуран был серьёзен, когда говорил о лесе — автомобиль быстро выехал к окраине города. Трасса вилась вдоль пригородных построек, уступавших место пожелтевшим полям и темнеющему лесному массиву где-то вдалеке. Бьякуран, вопреки обыкновению, выглядел сосредоточенным, успевая вести машину на большой скорости и разговаривать по телефону, отвечая на настойчивые звонки.       Автомобиль свернул, съезжая с трассы и прямо по полям прокладывая себе путь к лесному массиву. Деревья горели ярким золотом и кровавым багрянцем осени.       — Там, дальше, есть сосновый бор, — проговорил Бьякуран, когда они подъехали ближе и свернули; дорога пропала из виду. — Пешком до темноты не доберёмся, так что доедем.       Мотор заглох, и Бьякуран первым выскочил из автомобиля, слишком громко хлопнув дверцей. Крутанув на пальце металлическое кольцо, соединявшее ключ зажигания и брелок сигнализации, он обернулся, дожидаясь, пока Шоичи нехотя выползет из салона. Он пригрелся и даже успел задремать, а ветер здесь оказался холодным.       — А как же ваш телефон? — поинтересовался Шоичи, заметив, что мобильный остался лежать на переднем сиденье.       — Я занят, — улыбнулся Бьякуран.       Они долго гуляли по лесу. С деревьев сыпались пожелтевшие листья, падали на плечи и путались в волосах. В воздухе витал аромат пыльной сухости и сладковатой гнилости. Медный ковёр под ногами приятно хрустел — Бьякуран не преминул поваляться на мягких пожухлых листьях, выпачкав свою лёгкую куртку в земле. Шоичи с улыбкой наблюдал за тем, как он развлекался, смеясь, словно ребёнок. Человек, ценящий все краски жизни, но спокойно отбирающих их у других.       — Шо-чан, ты помрачнел, — заметил Бьякуран, сидя в ворохе палой листвы. Над головами заливисто чирикали птицы, а клонившееся к горизонту солнце заливало своим ярким светом красно-золотое море, раскинувшееся перед ними.       — Вы ведь так и не дали мне ответа на мой вопрос, — Шоичи подтянул колени к груди и обнял их. На Бьякурана он не смотрел — его взгляд бесцельно блуждал между деревьев. — Зачем вы развязали войну?       — По-поему, ответ очевиден, — Бьякуран заложил руки за голову, и откинулся на спину. — Я не могу иначе. Этот мир ждёт меня.       — Вы разрушаете его.       — Видишь ли, пепел — это самое благодатное удобрение. И на пепелище вырастают самые красивые цветы. Законы природы всегда действенны.       — И... вы думаете, что поступаете правильно? — Шоичи уже жалел, что начал этот разговор — боялся разозлить Бьякурана, сворачивая на неприятную для него тему. Но ему ответили.       — Нет, конечно. А кто поступает правильно? — голос Бьякурана звучал мягко и вкрадчиво, словно он объяснял ребёнку, почему небо голубое. — У всех своя правда. Я просто делаю то, что мне хочется.       — И что вы будете делать, когда мир окажется в ваших руках?       Бьякуран приподнялся на локтях, внимательно посмотрел на Шоичи и улыбнулся – легко и светло, как улыбается небо с первыми лучами солнца на рассвете.       — Я подарю его тебе.       Щекам стало жарко. Бьякуран мог лгать, плести тонкую и изящную паутину лжи, чтобы запутать и не дать добраться до правды, но Шоичи был готов добровольно отдаться этой паутине, позволить обмануть себя. Может, в конце его будет ждать жестокое разочарование, но у него всегда есть выбор. Выбор, который ему предоставили. Он хочет жить, но право смерти у него никто не отнимет.       — Иди ко мне.       И Шоичи послушно лёг рядом, прижимаясь к тёплому боку Бьякурана, бедром ощущая острые углы коробочек, прячущихся под курткой. Наверняка где-то спрятана и кобура пистолета. Каково это — жить, не расставаясь с оружием ни на секунду? Должно быть, для Бьякурана это — насущно, как воздух.       — Если бы я попросил вас отправиться со мной в какое-либо место, но без любого оружия, вы бы согласились? — он устроил голову на плече Бьякурана и уткнулся носом в шею, вдыхая причудливую смесь запахов осени и аромата кожи, пахнущей шоколадом.       — Конечно, — последовал ответ.       — Не стоит быть таким легкомысленным, Бьякуран-сан. А если бы это была ловушка? Если бы я был предателем? Даже отряди вы своих Венков следить за вами, они ничего не успели бы...       — Но ведь Шо-чан не предатель, — перебил его Бьякуран, и Шоичи тяжело вздохнул. Порой с ним было невозможно серьёзно разговаривать — казалось, что он просто не понимал некоторых вещей, столь простых и доступных каждому адекватному человеку.       Когда погружающаяся в зимнюю дрёму земля начала отнимать тепло тел и сковала ноги и руки холодом, они отправились обратно к машине. К бору удалось добраться только с наступлением темноты, и Бьякуран предложил переночевать прямо в машине. Будь на его месте любой другой человек, даже Тсунаёши, Шоичи бы покрутил пальцем у виска и велел ехать обратно, но Бьякуран казался нерушимой белой крепостью, которая защитит от всего, даже от холода и темноты.       Отходить от машины далеко они не стали — просто прогулялись по бору, вдыхая полной грудью запах смолы. Если в обычном лесу каждый шаг сопровождался звонким шорохом, то здесь, под сенью сосен, царила торжественная тишина. Мягкое покрывало из сосновых иголок приглушало шаги, делая их почти неслышными. Бьякуран набрал полную охапку шишек.       Вокруг разливалась бархатная темнота с хвойным ароматом. Высокие прямые стволы сосен взрезали черноту неба, усыпанную звёздным крошевом. Это было волшебно — смотреть в ночное небо не одному. Звёзды весело подмигивали и что-то шептали голосом ветра.       Ссыпав шишки в багажник, Бьякуран достал плетёную корзину. Шоичи ожидал увидеть в ней хлеб, сыр, овощи и фрукты — то, что можно безбоязненно возить с собой целый день, не ожидая, что оно испортится, но наполовину корзина оказалась заполнена сладостями.       — Знаете, Бьякуран-сан, — проговорил он, отбирая термос и отвинчивая крышку; содержимое термоса дыхнуло теплом, — что с вами будет на необитаемом острове?       — Что? — не без интереса откликнулся Бьякуран, наблюдая, как Шоичи разливает по стаканам пряный напиток и роется в корзине в поисках по-настоящему съедобных вещей.       — Вы не выживите.       Сыр и хлеб всё же нашёлся, вернее — сладкие булочки, вызвавшие у Шоичи острый приступ желания прикрыть глаза ладонью. Он совсем позабыл о тех воспоминаниях общих студенческих лет другой жизни, когда Бьякуран был таким же. Вдруг стало страшно, что Тсуна вновь провернёт ту операцию с изменением будущего, пусть кольца Вонголы и оставались целыми. Это похоже на замкнутый круг. Раз за разом проживать одну и ту же жизнь, приходя к одному финалу и вновь возвращаясь на стартовую точку, чтобы всё опять побежало по проторенной дорожке. Пальцы сжались на кружке.       Шоичи так глубоко ушёл в раздумья, что пропустил тот момент, когда Бьякуран оказался слишком близко. От него пахло сладостями, и на губах у него чувствовался вкус карамели. Бьякуран забрал кружку, отставляя её в сторону, и Шоичи почти физически почувствовал желание — острое, резкое, столь же дикое и необузданное, как тогда, в их первую за девять лет встречу.       Он не сопротивлялся — позволил снять с себя куртку, полетевшую в пожухлую траву, шарф, свившийся у колёс автомобиля. Холодный осенний воздух сомкнул на плечах, затянутых в тонкую ткань джемпера, объятия, подстёгивая как можно быстрее оказаться внутри машины.       В салоне было тепло — работал подогрев воздуха. Было страшно издать хоть лишний звук, когда холодные пальцы Бьякурана забрались под джемпер, вынуждая вздрогнуть — царственная тишина лесной ночи была столь великолепна, что казалось невозможным осквернить её.       — Что-то не так? — Бьякуран навис над ним, упираясь свободной рукой в сиденье и внимательно глядя в глаза — почувствовал напряжённость и скованность Шоичи.       — Ничего, просто здесь так тихо. Мне не по себе.       Ладонь скользнула вверх, к груди, щедро одаривая холодом и заставляя против воли вжаться в сиденья. В сиреневых глазах, подёрнутых поволокой возбуждения, танцевали крохотные огоньки, придававшие взгляду что-то животное. От этого взгляда стало ещё больше не по себе, и хотелось попросить не закрывать глаз, а смотреть на него так.       — Могу включить музыку.       — Нет, не нужно.       Шоичи сомкнул пальцы на шее Бьякурана, притягивая его к себе и крепко целуя, лишая возможности возразить. Окружение имеет значение только первые минуты, пока кровь ещё не успела вскипеть, пока разум не отключился, подчиняясь доминированию инстинктов. Ладони Бьякурана быстро согрелись, но для охлаждённой их прикосновениями кожи груди касание губ показалось нестерпимо горячим, а дыхание — обжигающим. Мозг наотрез отказывался работать, кружась в стремительном танце огненного вихря; понимание того, что Бьякуран собирался делать, пришло лишь тогда, когда его волосы щекочуще скользнули вниз по животу, пока пальцы расправлялись с пряжкой ремня. Хотелось стыдливо отвернуться, отказаться, попросить остановиться, но что-то тёмное и испорченное в глубине сознания замирало в предвкушении. И тишина ночи растворилась в рвущихся наружу стонах.       Когда Шоичи увидел лося, заглянувшего в окно машины, первой его мыслью оказались не самые цензурные слова. И не только мыслью — Шоичи выругался вслух, крепко и с выражением, вызвав недоумение Бьякурана, прервавшего своё занятие.       — Откуда здесь лось? — поинтересовался он.       Шоичи было плевать, откуда здесь лось — он, словно завороженный, следил за движением кончика языка Бьякурана, облизнувшего губы. Тело горело, требовало прикосновений, но ленивый взгляд лося лишал возможности хотя бы двинуться.       «Спасибо, что не медведь», — мысленно возблагодарил он небеса, когда лось наконец ушёл, оставив Шоичи наедине с заливавшимся хохотом Бьякураном.       — Где ты нахватался таких слов? — спросил он, наклоняясь к лицу Шоичи, выдыхая ему в губы, очевидно, пытаясь вновь настроиться на нужный лад. Решив, что в данной ситуации можно побыть наглым и списать всё на травматический шок, Шоичи облизнул губы и потянулся руками к чужому ремню, расстёгивая пряжку и нащупывая пальцами язычок молнии. Он знал — Бьякуран мог веселиться ещё долго, а вот ему самому веселиться не хотелось — хотелось крепких поцелуев и отражения желания в сиреневых глазах.       Бьякуран намёк понял — усмехнулся, и приник к губам, резко и глубоко целуя, позволяя вновь с головой окунуться в ощущения.       Несколько раз за ночь Шоичи просыпался в неудобной позе — затекала шея. Размяв мышцы, он засыпал вновь, но при каждом пробуждении видел бодрствующего Бьякурана, с вдумчивой серьёзностью пробегавшего глазами по строкам электронной книги. Лишь наутро, сонно зевая и потягиваясь, разминая суставы, Шоичи задался вопросом: почему он так и не лёг спать? Заднее сиденье оставалось свободным, да и на переднем можно было прикорнуть. Возможно ли, что он просто не рисковал засыпать один на один с тёмным лесом, в котором могут таиться враги? Идёт война по всей Европе. И в любом месте можно наткнуться на отряды, мечтающие устранить вождя ненавистной семьи Джессо. Бьякурана, к сожалению, слишком многие знали в лицо — он, не стесняясь, светился везде, где только можно, а не запомнить его специфическую внешность просто невозможно. А возможно, всё было куда банальнее — просто попалась интересная книга, лишившая сна.       — Давайте я поведу, — предложил Шоичи. Бьякуран выглядел бодрым, но его вялая улыбка говорила об усталости.       — Ты умеешь водить машину? — удивился он. — Когда научился?       — В девятнадцать лет, — Шоичи забрал у него ключи и вылез из автомобиля. — Вы многое пропустили.       Потяжелевший взгляд Бьякурана он был готов списать на недосып, но вовремя сообразил, что его слова прозвучали почти как обвинение. Возможно, стоило извиниться, но он не стал — молча сел на место водителя, глотнув предварительно отвратительно тёплой воды из бутылки и пристегнул ремень безопасности.       — Ты всё ещё злишься.       Не вопрос — утверждение. Вопреки ожиданиям, голос Бьякурана оказался мягок. Но на Шоичи он не смотрел — устроив локоть в окне и подперев ладонью подбородок, он разглядывал посветлевшую гущу соснового бора. Воздух, напоенный хвойными ароматами, бодрил и прояснял мысли в голове. Высокие стволы казались золотисто-янтарными в свете утреннего солнца.       — Нет, — ответил Шоичи, заводя машину. — Мне просто жаль потраченных лет.       — Ты мог отыскать меня.       — Мог. Но я идиот, Бьякуран-сан. Для вас это новость?       Автомобиль отозвался гулким рёвом и неспешно тронулся вдоль чёткой полосы сосновой стены. Они ехали в молчании; лишь добравшись до автострады, Шоичи прибавил газу, набирая скорость. Всю дорогу до города у Бьякурана разрывался от звонков мобильный телефон, но он игнорировал громкую мелодию и не брал трубку. Наконец, Шоичи это надоело, и он, не отвлекаясь от дороги, нашарил телефон, завалившийся к коробке передач.       — Бьякуран, какого чёрта? — раздался в динамике хриплый низкий голос, подозрительно напомнивший голос Закуро. — Я с час не могу дозвониться!       — Бьякуран-сан не может ответить, — ответил Шоичи.       Мимо пронеслась ярко-зелёная спортивная машина.       — А? Кто это?       — Ирие.       — Пошёл ты в жопу, Ирие, - посыл был столь равнодушный и безразличный, что Шоичи почти обиделся. — Дай телефон Бьякурану.       — Не могу, он занят.       — Чем это?       — Смотрит в окно.       Шоичи на мгновение скосил взгляд. Бьякуран наблюдал за ним и, судя по улыбке, откровенно веселился. Что ж, по крайней мере, в его глазах больше не было той тяжести. Не стоит ворошить прошлое каждый раз. Что сделано, то сделано. Они не искали друг друга, и винить в этом некого. Только себя. Стоит поучиться контролировать слова и не злить Бьякурана лишними упоминаниями о его и своих ошибках.       — Передай ему, что Юни сдохла.       — Что?.. Юни?..       Взгляд Бьякурана стал сосредоточеннее, но телефон он не потребовал.       — Да, наложила на себя руки. Дрянь мелкая. Что с её трупом делать-то?       — Бьякуран-сан скоро вернётся на базу. Потерпите, — перебивая возражения, ответил Шоичи. — Трупы не разлагаются за какой-то час.       Сбросив вызов и протянув телефон Бьякурану, Шоичи вновь сосредоточился на дороге, где-то на задворках сознания понимая, что только что нажил себе личного врага в лице Закуро.       Когда они добрались до базы, Юни лежала прямо на полу посреди коридора. Белая как мел, с испачканным кровью лицом. Пол был чист, значит, умерла она в другом месте — вероятно, кто-то приволок её тело сюда. Пустые синие глаза незряче смотрели в потолок. На запястьях и лице тускло желтели синяки. Юни походила на разбитую фарфоровую куклу, которую мастер не успел закончить, и выронил из рук. Не завил в мелкие кудри тёмные волосы, не наклеил густые длинные ресницы, не скрыл дефекты в виде синяков, не тронул по-детски маленький рот красной краской, не обрядил в нарядное платье, украшенное золотым шитьём и кружевами. Юни выглядела блёклой, как заготовка для чего-то прекрасного. «Возможно, она решила, что Бьякурану вновь потребуется сила Нон-Тринисетте», — подумал Шоичи. Было жаль её. Она ошиблась и рассталась с жизнью зря.       — Кто дал ей пистолет? — поинтересовался Бьякуран, с интересом рассматривая распростёртый у его ног труп.       — Тот, кто охранял её, — ответил Кикё. — Сказал, что не мог смотреть на мучения девочки — у него самого осталась дочь. Я уже распорядился отыскать её.       — Хорошо, — бросил Бьякуран. Он сунул руки в карманы джинсов и беззаботно улыбнулся, словно позабыв о погибшей девушке. Наверняка у него ещё были планы на неё, но злости или раздражения он ничем не выдал. — Пойдём, Шо-чан, хочу взглянуть на ход операции в США, — он взглянул на наручные часы. — Осталось десять минут.       — Разве США не подчинились вам? — Шоичи на ходу стянул с себя куртку и повесил её на руку, оставшись в джемпере.       — Нашлись умники, попытавшиеся настроить власти против меня.       Бьякуран улыбался так, словно был донельзя доволен сложившейся ситуацией. В кабинете он скинул куртку и плюхнулся на диван перед ноутбуком. Избавившись от своей ноши, Шоичи присел рядом, без особого интереса заглядывая в экран. Изображение камеры дрогнуло, или взрыв оказался такой силы, что сотряслась земля. Статуя Свободы, подпирающая каменным пламенем своего факела ярко-голубое, без единого облачка, небо, стала медленно оседать, утопая в тёмных клубах дыма и пыли. Словно сами недра земли пожелали поглотить этот символ фальшивой свободы. Бьякуран умело выбрал цель — намёка не поймут только идиоты.       Звука не было, но воображение услужливо рисовало в сознании страшный грохот, разрывающий барабанные перепонки, рёв пламени, лизавший ступни гигантской статуи, треск крошащегося под собственным весом камня и истошные вопли туристов. Шоичи сам не заметил, как увлёкся созерцанием торжества разрушения. То была пугающая картина и вместе с тем — картина потрясающей красоты. Разрушать, чтобы созидать. Иначе нельзя — ничто не вечно, и старое должно уступать дорогу новому.       От волнения разболелась голова, и Шоичи, решив, что увидел достаточно, прикрыл глаза, осторожно массируя свои виски. Хорошо сидеть в тепле и уюте чистого кабинета. Но он слишком хорошо помнил, каково это — дышать копотью и вонью тления. Наверное, его кожа навсегда впитала эти запахи, и они уже никогда не растают. Стоило прикрыть глаза, и перед внутренним взором расцветала тусклыми красками картина бойни в Риме. Тогда тоже пахло дымом и кровью, и металл жетона холодил кожу, напоминая: ты можешь остаться лежать лицом в асфальт, и по тебе пройдутся гусеницы боевых машин, и черви будут пожирать твои внутренности, гниющие в лучах безжалостного солнца, и мухи будут копошиться в твоих глазах.       Его передёрнуло. Пусть он больше не видел кошмаров, но безликие тени бойцов, попавших под обстрелы, товарищей, простых людей не желали оставлять его. Они прятались за спиной, дожидаясь часа своего торжества. И когда он наступал, они выглядывали, трогали лицо руками, дышали гнилью, клали на язык горечь пропитанного ядовитыми испарениями химических газов воздуха.       Руки Бьякурана мягко обняли его и притянули к себе. Шоичи с наслаждением прижался к чужой груди, вслушиваясь в спокойный, размеренный ритм биения сердца. Может, он сходит с ума?       От Бьякурана приятно пахло, и Шоичи вдыхал запах его тела в надежде переключиться, избавиться от пугающих образов, танцующих перед глазами. Кривляния смерти. Он протянул руку, дотрагиваясь пальцами до кожи шеи Бьякурана — мягкая, тёплая.       — Я бы хотел навестить свою семью, — проговорил Шоичи, едва шевеля губами. Он открыл глаза, впиваясь взглядом в окружающую обстановку. Он ведь многое видел — в тех воспоминаниях, пришедших из иного будущего, и в той битве с Вендиче. И он выдержал всё. Но это лето слишком сильно покалечило его психику. Он хотел исцеления и не знал, возможно ли оно. — Они живут на юге Италии.       — Там ведутся активные боевые действия, — пальцы Бьякурана мягко дотронулись до виска, скользнули по скуле к подбородку. — Я могу послать за твоими родными.       — Нет, я должен сам.       Почему должен? Кому должен? Себе. Слабая и беспомощная попытка спасти хоть кого-то. Тех, с кем он провёл своё детство — сестру и мать.