Всякая душа - потемки

Солнечный свет слепил глаза, он был настолько ярким, что сложно было что-то разглядеть, но вскоре глаза привыкли к свету, и Анна поняла, отчего это. Снег, белый, искрящийся, он был настолько белым, что слепил глаза. Безлюдная аллея, уходящая вдаль, была залита этим слепящим светом. Деревья, белые, заиндевевшие на морозе, сверкали, словно диковинные елочные украшения и на душе, несмотря на мороз, было легко и тепло. Тень легла на все вокруг так быстро и внезапно, что стало не по себе. Анна подняла взгляд, в удивлении вглядываясь в абсолютно безоблачное, синее небо. Взгляд скользнул вниз - аллея уже не была пуста – вдалеке показалась странно яркая, высокая фигура. Фигура пугающе быстро приблизилась, и Анна узнала, кто это. Это был Егор, Егор Фомин в странном, театральном наряде. Что-то очень знакомое было в этом наряде, ярком и странном и мгновенно вспомнилось, что это- Джокер, этот костюм полностью соответствовал одной из игральных карт. На губах Егора возникла странная, несвойственная ему, улыбка – уголки губ лишь слегка приподнялись, словно в усмешке, он прикоснулся легко к краешку колпака, словно приветствуя Анну, чуть склонил голову и исчез. Солнце снова светило, тень ушла, но на душе уже не было так легко и спокойно- Что-то не так – прозвучало в сознании и Анна открыла глаза. В спальне было тепло и тихо, а из окна лился яркий, солнечный свет – что это было, почему Егор, и почему именно сегодня? Она уже понимала, что это не просто сон. Он был слишком странным для обычного сна, но сейчас размышлять еще и об этом, ей было некогда. Ей нужно было убедиться в том, что она не ошиблась ночью. В том, что все это было наяву, а не приснилось ей. Умом она понимала, что все было на самом деле, и как подтверждение этому на глаза тотчас попался окровавленный носовой платок, но упрямство взяло верх. Она подошла к окну и снова позвала Якова, прижавшись лбом к холодной оконной раме и закрыв глаза. Ей снова стало страшно, она уже пожалела о том, что делает, но сожалеть было поздно. Ни холода, ни малейшего дуновения ветра не ощущалась, и она открыла глаза и огляделась. Все было по прежнему, было тепло, тихо и уютно. На столе стоял подсвечник с оплывшими уже, свечами, извне доносились некие звуки – кто-то негромко говорил внизу, и слышалось звяканье посуды. Анна уже смелее позвала снова – ничего не произошло, но как только, уже осмелев окончательно, она произнесла призыв громче, что-то изменилось. …Сырой, словно осязаемый холод проникал в душу, свет ушел, вокруг нее были серые, каменные стены, пальцы скользили по грубому, холодному камню в надежде найти выход и внезапно в абсолютной, звенящей тишине прозвучал чей-то тихий, приглушенный смех. Это было настолько неожиданно и страшно, что она вздрогнула так сильно, что пальцы оцарапались о камень, странным образом выступающий из стены. Смех неожиданно смолк, за спиной послышался шорох и от ужаса пальцы еще сильнее впились в острый, холодный камень… Анна пошатнулась от боли и ужаса…и все исчезло. Ладонь саднило, перед глазами снова плыли разноцветные круги, но дыхание уже начало выравниваться. Она еще раз судорожно вздохнула и смогла отнять онемевшие пальцы от оконной рамы и взглянуть на ладонь. На ладони наливалась ярко алыми каплями, глубокая царапина. Взгляд скользнул по раме, и Анна поняла, откуда это – она настолько сильно вцепилась в раму, что с защелки, старой и много раз покрашенной, отслоилась краска и острый, как бритва, засохший край, впился в ладонь. Теперь стало больно. Анна неосознанно взмахнула рукой, метнулась к этажерке и, прижав к ладони вчерашний платок, попыталась осознать то, что увидела – Господи, что это, что это было – успела она подумать, но стук в дверь прервал размышления. Стук был странным – коротким и неуверенным. Так стучать мог только один человек и мгновенно вспыхнувшая радость, отогнала все иные мысли. Она не успела ни ответить, ни подойти, как дверь распахнулась, и Анна пролетела эти несколько шагов - в одно мгновение. - Господи, как хорошо, что ты здесь, ты вернулся… Она лепетала все это, уткнувшись в плечо этого родного человека, а он немного растерянно гладил ее по голове и приговаривал дрогнувшим голосом: - Ну будет, будет, Аннетт, что ты в самом деле, ну вернулся…не с войны же… Анна отстранилась и уже улыбалась ему, не замечая, как по лицу бегут слезы. - Все, все, ну-ка, Аннет, прекращай все это…- Петр Иванович был растерян, но сейчас он не мог позволить себе раскиснуть, достаточно было того, что он уехал тогда, толком не попрощавшись, но тогда он и в страшном сне не мог представить себе то, что случилось здесь после его отъезда. Ее руки, судорожно обнимающие его за шею, опустились, и он заметил окровавленный платок, зажатый в хрупком кулачке. - Ну-ка, что тут у нас, дай-ка я взгляну… Он отчего-то никак не мог взглянуть ей в глаза и эта несчастная, раненая ладошка, показалась спасением. Анна послушно, как в детстве, доверчиво раскрыла ладонь и от этого доверчивого жеста, что-то дрогнуло в душе и очертания начали расплываться перед глазами. Петр Иванович мысленно обругал себя, рассердился, моргнул и, уже усаживая племянницу на стул, деловито, насколько смог, проговорил, осторожно снимая платок: - Сейчас поглядим…помощь окажем…и что же с нами случилось такое? Он неосознанно говорил с ней, как в детстве и неосознанно же, присвистнул, увидев ладонь: - Однако!...Я не доктор, но, сдается мне, перевязать надобно – и он, наконец, взглянул Анне в лицо. Она улыбалась, совершенно не обращая внимания на свою ладонь, улыбалась так тепло и обрадовано, что на душе Петра Ивановича полегчало – она никогда не умела сердиться на него. Да и ни на кого другого - промелькнула быстрая, легкая уже, мысль и он, улыбнувшись ей, отправился вниз за аптечкой. Переполоха не случилось, но поговорить тет-а-тет у них не вышло. Вместе с ним явились все с весьма обеспокоенными лицами, начались восклицания и вопросы, на которые пришлось отвечать, выдумывая причину на ходу, и через несколько минут Анна снова осталась одна. Оделась она быстро, выхватив из шифоньера первое попавшееся платье, с перевязанной ладошкой делать это было не слишком удобно, но она справилась. Ей немыслимо хотелось, порадоваться возвращению дядюшки открыто, но, вспомнив о том, о чем она думала ночью, Анна решила, что порадоваться, как и поговорить обо всем, ей будет легче позже, когда они смогут поговорить наедине или в пятницу, тогда, когда родители отбудут к Вишневским без нее. – Мама, конечно же, не будет в восторге, но, иного выхода нет. Правда теперь, будет сложнее выбраться из дома – эта мысль заставила ее остановиться в растерянности – планы рушились, как карточный домик, снова – волею судьбы или случая.- Ничего, я что-нибудь непременно придумаю, нужно что-то придумать, иначе они не позволят мне выйти из дома. И решение пришло – не самое лучшее, обманывать родных ей не хотелось, но иного пути она не видела. Против таких аргументов они не смогут возражать - эта мысль успокоила окончательно и она, легко толкнув дверь, вышла на площадку. В столовой, как ни странно, было тихо. Говорили вполголоса, но Анна прекрасно расслышала все сказанное и остановилась, обратившись в слух. - Вот значит как, и что же полиция? – послышался тихий голос Петра Ивановича и в ответ отец, так же тихо, но чуть возмущенно, ответил: - А что полиция…ищем, говорят…темное дело. Был там сегодня – как повымерли все, пусто…ищут они. Ты знаешь, сдается мне, что и не ищут. Говорят, днями нового начальника сыскного пришлют…такие дела. - Нда…а я всегда пытался сказать тебе, что ты неправ относительно Штольмана…да ты не слушал..- снова послышался голос Петра Ивановича и в тоне прозвучала укоризна. - Ой, вот не надо только об этом, еще и ты начни мне пенять…ты лучше скажи мне, как Анне сказать обо всем – это было сказано уже чуть раздраженно, но последние слова заставили ее шагнуть в дверной проем, сердце как-то больно стукнуло и у нее вылетело, едва она переступила порог: - Что сказать? Ты узнал что-то? Что?! Они оба обернулись к ней, и ей на мгновение показалось, что она вернулась в прошлое - к летней беседке, в то кошмарное утро, когда она узнала, что она « ошибка» и ее «не должно быть». Выражения их лиц были точно такими, как тогда - обеспокоенными, чуть растерянными и ни один из них не мог смотреть ей в глаза. Виктор Иванович опомнился первым, быстро подступил ближе и успокаивающе проговорил, быстро и взволнованно: - Нет, нет, я не узнал…ничего о том, о чем ты подумала. Мы говорили о другом….- он взял ее за руку, подвел к диванчику и, усадив, опустился рядом. - Я о другом совсем хотел поговорить с тобой. Видишь ли…- он запнулся, перевел взгляд в пол, и продолжил уже, не глядя ей в лицо – Я так понимаю, ты…намерена выходить…я не советовал бы этого делать. Тебе будет…неловко. - Неловко? О чем ты? Если о том, что люди…будут косо смотреть, так я уже видела это – Анна усмехнулась и добавила, глядя отцу в лицо – Они косо смотрели давно. Просто вы не хотели этого замечать. Виктор Иванович быстро взглянул на Петра, тот лишь пожал плечами и кивнув головой, вступил в беседу: - Я могу составить компанию…- он не успел договорить, как Виктор Иванович возмущенно вскочил на ноги и, подлетев к нему ближе, с возмущением же, воскликнул: - Вот знал я, знал…- он нервно прошелся по столовой, на ходу взъерошив волосы, коротко и нервно и, обернувшись, отчеканил: - Никто никуда не пойдет! Не хотел я…да видно придется - он, не договорив, выскочил из столовой, Анна с Петром Ивановичем успели лишь растерянно переглянуться, как Виктор Иванович вернулся, потрясая зажатыми в руке, газетными листами: - Видит бог…я не хотел, да видно придется - повторил он то, что сказал ранее и хлестко швырнул на стол газеты. Петр Иванович подступил к столу и, развернув верхний лист, внимательно вгляделся в текст. Анна поднялась и шагнула к столу, но дядя, услышав ее за спиной, быстро сложил газеты, поспешно зажал их в руке и обернулся. - Ну и что? И что?! Весь этот город верит тому, что здесь написано? – со свойственной ему, забавной манерой, воскликнул он, заложив газеты подмышку и сев на краешек стола. - Дай мне, я хочу прочесть – протянула руку Анна – Если там обо мне, я имею право знать. Она смотрела серьезно и печально, Петр Иванович мысленно проклял весь этот город и газетчика в том числе, но не отдать газеты не мог. Не так ему виделась эта встреча, но все сложилось так, как сложилось. Он вздохнул, отдал Анне газеты, и она стремительно вышла туда, откуда пришла. Виктор Иванович успел лишь растерянно проговорить: - Куда ты…а завтрак? Но ее шаги уже слышались на лестнице, Миронов нервно ударил ладонью о край косяка и услышал, как наверху хлопнула дверь. *** Анна сидела в спальне за столом и не могла разобраться в своих ощущениях – отвращение, гнев и возмущение слились воедино, заставив задрожать пальцы и натянув в сознании больную, гудящую струнку – Да как же он мог…вот так – возникла первая после прочтения первых двух статей, мысль, но когда она поняла о чем будет то, что еще не вышло в печать, появилось еще одно чувство, что-то еще помимо возмущения и гнева. Поначалу она не поняла, что это, а когда поняла, стало гадко вдвойне. Это был страх. Он не пришел сразу, когда она прочла первую, самую первую статью, вышедшую тем утром, когда ей было настолько нехорошо, что пришлось пригласить доктора. Тогда, первый раз после всего, в доме появился Милц. Выглядел он неважно и отчего-то очень суетился. Анна вспомнила это только сейчас – он суетился и прятал глаза. – Видимо, он тогда уже прочел это – догадалась она теперь. Однако у доктора были и иные причины, вести себя подобным образом и о причинах этих он сказал Анне еще тогда. Видимо, ему было сложно после всего держать это в себе, и он с радостью высказал бы все Штольману, но его не было, и доктор высказал все это Анне. Из его несколько путаной речи, стало понятно, что он искренне был благодарен Штольману за то, что тот, зная обо всем, связанном с Элис, не стал давать делу ход. - Он, видимо, давно догадался или знал…а я…- Милц махнул рукой и на лице его Анна в первый раз увидела некое безысходно – досадливое выражение. Но тогда это признание – извинение, сказанное не ко времени и ни к месту, лишь добавило боли, тогда она даже не смогла ничего ему на это сказать и он снова принялся извиняться, теперь уже за свою несдержанность. Сейчас, вспомнив обо всем, она поняла, отчего он внезапно начал извиняться тогда. Он всегда был в курсе того, что пишут в газетах и, видимо, когда он прочел это, ему стало стыдно. Стыдно за то, что написал совсем другой, гораздо менее сведущий о том, что случилось на самом деле, человек, но этот человек позволил себе судить обо всем так, как вздумалось ему. В этой, первой статье было все – и то, что он писал ранее – о том, что над городом сгустились некие тучи темной силы, вызванной местными спиритами и о том, что происходило позже – о найденном в заброшенном доме трупе, арестованном хозяине оружейной лавки, разрытой на кладбище могиле и убийстве Разумовского и многое другое- Все было связано воедино, перемежалось выспренними восклицаниями « доколе», претензиями к полиции и взываниями к горожанам в виде риторических вопросов – Как жить и что делать. Но самым отвратительным было не это. Самым диким было то, что версии по поводу исчезновения Штольмана в конце этой статьи были расписаны в виде вопросов, на которые, видимо, читатели должны были ответить сами, и за каждый из этих вопросов Анна готова была ударить Ребушинского по лицу. - Кто он, Яков Штольман – герой нашего времени, или убийца? - Загадочное исчезновение начальника сыскного отдела, что это – месть преступного мира, грехи прошлого или побег от правосудия? - Кровавое утро- фрейлина императрицы и ясновидящая в соседних номерах – не здесь ли кроется тайна, волнующая город? Когда Анна поняла, что это не просто вопросы, а анонс для другого номера, то следующую газету раскрыла даже с неким брезгливым интересом – каким бы негодяем ни был Ребушинский, он мог иногда знать нечто такое, чего не мог знать никто. Однако, ничего нового в этой статье для себя Анна не нашла – там был краткий пересказ предыдущей статьи и добавлено о том, что « из достоверных источников мы знаем, что существует свидетель, видевший, как из ворот княжеского парка в то утро, когда произошло убийство, вышел человек. Однако, до сего времени, никто не удосужился зафиксировать показания свидетеля – это ли не произвол?» - Как странно, почему же его не допросили – подумала Анна и тут же поняла, почему. Жиляев, как и Уваков, отбыли в Петербург. Эти люди, похоже, также были неприкасаемы в таких « мелких» делах, как убийство и Анне снова, от осознания этого, стало гадко. Она никак не могла решиться открыть свежий номер. Вспомнился отец с белым, искаженным возмущенной гримасой, лицом и она могла себе представить, что там написано. Анна нервно водила кончиками пальцев по газетному листу, собираясь с силами, и снова вспомнило о неприкасаемых – это слово воскресило воспоминание. Когда-то Яков говорил с ней о князе на зимней, холодной аллее и тогда слово « неприкасаем» прозвучало с досадой и горечью. – А я не поверила ему тогда. Не поверила до конца. А ведь он никогда не лгал мне, никогда, ни единого разу – этот вывод она сделала еще тогда, три дня назад, когда попыталась припомнить все, что связано с князем и именно тогда она поняла, насколько поверхностно судила тогда о многих вещах. Стук в дверь отвлек ее от мыслей, она подумала о том, что правильно поступила, заперевшись на ключ и ответила на стук чуть севшим от взволновавших воспоминаний, тоном: - Я занята. Я спущусь позже. Стук умолк, послышались шаги и все стихло. Нужно было решиться и прочесть. Анна коротко вздохнула и развернула газету. Эта статья оказалась гораздо короче предыдущей и начало отличалось мало – снова повторялось то, что было в более сжатом виде, но с середины текста начались пространные рассуждения – о дуэлях, светских правилах, известных дуэлянтах и причинах их дуэлей - карточных долгах и женщинах, затем было упомянуто убийство князя и после утомительного повторения об исчезновении Штольмана и бездействии полиции, было написано нечто такое, что заставило содрогнуться от отвращения. –« Из достоверных источников, нашему изданию известно о том, что господин Штольман в ту зловещую ночь был в гостинице, так что же на самом деле случилось в тут злополучную ночь? Судьба спутала карты, и ревность породила месть, месть – ярость, а ярость – убийство? Кто ответит на этот вопрос? Полиция безмолвствует, жизнь города замерла от ужаса, и Бог забыл о нас. Что думает о нас Бог, забыл ли он нас или наказывает – на этот вопрос в свете всего происходящего читайте в следующем выпуске.» И вот тогда пришел страх. Анна, кончиками пальцев, брезгливо, словно страшась дотронуться – отодвинула от себя газеты, и нервно затеребив кружево скатерти, поняла, откуда и почему пришел страх. Этот последний анонс, он вызвал это чувство. Анна могла себе представить, о чем пойдет речь в следующей статье. Вероятнее всего, это будет разговор с отцом Федором относительно всего, что случилось в Затонске за последние дни. Представив, о чем там может пойти речь, Анне стало не по себе. Она слишком хорошо помнила тот, последний разговор с отцом Федором, когда он едва не проклял ее на заснеженном церковном кладбище.- Уж он даст « оценку» всему – пришла смятенная мысль. И теперь то, о чем сказал отец, уже не казалось чем-то несущественным. За все это время, что дар снова дал о себе знать, Анна привыкла к тому, что люди с каждым новым происшествием, смотрели в ее сторону все более и более косо. Но так явно, как это было совсем недавно – когда Ребушинский только начал свой крестовый поход, обвинив Мироновых в том, что происходит, такого явного неприятия Анна не чувствовала никогда. Она помнила, как они шли тогда домой, а люди провожали их взглядами – кто в открытую, кто искоса, но в каждом обращенном лице было любопытство, недоверие и страх. И поэтому Анну сейчас посетило именно это чувство – она уже могла себе представить, на что способны люди от страха и отчаянья, и от дурного предчувствия больно стукнуло в висках. Она поднялась, машинально отперла дверь, аккуратно собрала со стола газеты, подошла к печи и присев на корточки, принялась складывать лист за листом. Она комкала очередной лист в пальцах, бросала съежившуюся большим, угловатым комком, бумагу в печь и сложив все до единого, листы, чиркнула спичкой – пламя занялось- ярко и быстро, а она смотрела, не в силах отвести взгляд. В душе что-то дрожало. Эта ночь с кошмарами и возвращением дара вместе с визитом князя, этот день, начавшийся со странного, пугающего сна и пугающего видения и эти слова – напечатанные на бумаге с безразличной жестокостью, ради сенсации – все это вместе внезапно словно выбило почву из-под ног и чтение пасквилей стало последней каплей. Ей уже не хотелось анализировать то, что случилось, искать причины и ниточки, внезапно она ощутила себя страшно одинокой и потерянной. Бумага сгорела, обернувшись серым пеплом, грязным и темным, как то, что было написано в ней, и Анна закрыла дверцу. Мыслей не было никаких, она прошла к столу, и устало опустилась на стул. Снова послышался стук в дверь, и она не стала оборачиваться, зная, кто там. Петр Иванович вошел и остановился за ее спиной. Анна скользнула взглядом, не оборачиваясь и увидела себя и дядю в зеркальном отражении. В этот момент Петр Иванович, хотел было положить ладони ей на плечи, но передумал, руки убрал, не зная, куда их деть и услышал, как Анна усмехнулась: - Не бойся. Я не стану впадать в истерику. – голос прозвучал тихо, но твердо и он быстро взглянул в зеркало – Анна смотрела на него серьезно, но не трагически, в глазах ее не было ни отчаянья, ни слез и он облегченно перевел дыхание. Он знал, что нужен ей, как никогда и должен ей помочь, но, после всего, что рассказал Виктор, он растерялся и не знал, с чего начать. Анна поднялась, молча, не глядя ему в лицо, взяла его за руку и усадила на диванчик, рядом с собой – так они часто делали в прежние дни, когда хотели поговорить по душам. Она так и не выпустила его руки из своей ладони и, вглядываясь в ее лицо, Петр Иванович понял, что сейчас ему придется нелегко. Она смотрела вниз, нервно теребила складку на юбке и ее рука в его ладони время от времени вздрагивала. Он терпеливо ждал и она, наконец, заговорила. Она рассказала ему все, что помнила, с того момента, как он уехал. Петр Иванович слушал ее версию событий и понимал, насколько вовремя он вернулся. Виктор рассказал о том же совершенно иначе и словно совершенно не о том. И хотя в страшном рассказе племянницы больше было о ней и о том, о ком она не могла не говорить, но и еще одно постоянно сквозило в ее рассказе и это вызывало горечь. В ее словах была обида – обида на него, родителей, на тетю. Она не обижалась на Ребушинского, Отца Федора или горожан, он понял это тотчас, пока она говорила обо всем – она пыталась их понять. Но родных она понять не могла. Из всего этого жуткого рассказа Петр Иванович уяснил одно – единственным человеком после его отъезда, который понимал и пытался ей помочь, был Штольман. Ни Виктор, ни Мария Тимофеевна, похоже, до сих пор так и не поняли этого и, судя по всему, не оценили. И он никак не мог понять, почему. – Это нужно исправить – позволил он себе единственную мысль и, пропустив то, что Анна сказала совсем тихо, глядя мимо него, переспросил: - Прости, Аннетт, что ты сказала? - Я сказала…что…он жив- ответила она так же глядя мимо и мгновенно поднявшись, в три шага оказалась у окна. - Ты, ты знаешь это точно? Дар все ж таки вернулся? - потрясенно произнес он уже ей в спину, но ощущение того, что он что-то сделал не так, мгновенно вызвало досаду. Анна чуть обернулась было, но снова взглянула в окно и произнесла, не оборачиваясь, тихо и жестко: - Я посчитала – ты слушаешь… Петр Иванович мгновенно подхватился с диванчика, подступил ближе и взяв ее за плечи, быстро заговорил: - Да я слушал. Слушал! Прости меня, прости, я просто подумал о том, что…твоим родителям не мешало бы объяснить…некоторые вещи. Нужно…развенчать мифы, нельзя же, чтобы они вечно думали… Она так резко обернулась, что он отшатнулся, но, взглянув ей в глаза, понял, что все не так плохо, как кажется. Она смотрела без обиды и возмущения, она смотрела светло и легко, и он несмело улыбнулся ей. Услышав все это, Анна внезапно ощутила, что с души, словно сошла, некая невидимая, но прочная сеть, которая опутывала и не давала раненой душе встать на ноги- дядя не горевал, не сетовал, не клял никого – он просто подумал о простых вещах, но так, что это тотчас вселило надежду: - Да, наверное, ты прав…мне еще многое нужно рассказать тебе, ты не представляешь… - Почему же нет, могу себе представить – снова улыбнулся Петр Иванович- Я рад, что ты…не в ипохондрии и…выслушаю все. Я для этого и вернулся, собственно… Дверь распахнулась, они обернулись – на пороге стояла Мария Тимофеевна. При виде открывшейся ей сцены на лице ее явно промелькнуло неудовольствие, но она взяла себя в руки, и чуть вздернув подбородок, произнесла слегка натянуто и нарочито бодро: - Ну…что же вы не спускаетесь. Мы ждем. Все же…- она хотела что-то добавить еще, но передумала и нервно кивнув, закрыла за собой дверь. Сцена была странной даже для Марии Тимофеевны и Анна, взглянув в лицо дяде, неожиданно для себя, рассмеялась. Петр Иванович поразился этому факту – еще месяц назад Анна никогда не позволила бы себе такого, но теперь он и это мог понять. Однако, поддерживать посчитал дурным тоном и просто потянул Анну за собой к двери, позволив себе пошутить: - Пойдем, пойдем, что-то подсказывает мне, что теперь все будет иначе. Что именно будет иначе, Анна уточнять не решилась, но сама фраза прозвучала так жизнеутверждающе, что она снова подумала, в который раз за это утро - Как хорошо, что он вернулся. Они уже спускались по лестнице, когда Анна услышала дядино легкое: - Да, Аннетт, я тебе подарок привез, потом покажу…все же Рождество…- он осекся внезапно- Анна резко остановилась на последней ступеньке, но не обернулась, лишь плечи странно опустились и словно стали еще более хрупкими. Она остановилась на мгновение, а затем снова пошла дальше, но Петр Иванович словно физически ощутил, как ей стало больно и, глядя в ее напряженную, тоненькую спину, он поклялся себе в том, что сделает все для того, чтобы помочь ей. Завтрак прошел, как ни странно, вполне спокойно, правда, ничто как будто не напоминало о празднике, и Анна вспомнила, почему. Вчера вечером, после неудачной папиной шутки, они долго сидели молча, а затем мама, произнесла глядя на нее удивительно понимающим взглядом: - Завтра…просто устроим обед, да? Она кивнула ей тогда, посчитав, что мама внезапно прониклась ее печалью, но сегодня Мария Тимофеевна выглядела как-то иначе и Анна просто ждала, во что выльется то, что она видела на лице Марии Тимофеевны в своей комнате полчаса назад. Она не сразу поняла, когда мама и дядя встретились, но судя по разговорам за столом, поняла, что приехал он рано, и встретились они гораздо раньше сцены в спальне. Она поняла, что дядя многое узнал еще до того, как поднялся к ней и, возможно, поэтому был невнимателен. Теперь она была рада этому факту, то, что она сказала под влиянием минутной слабости, наряду с прочим, явно было лишним. До чая добрались без потерь, поддерживая непринужденную беседу о погоде и сравнивая затонскую и петербуржскую, но в воздухе явно витало некое странное напряжение и все прошло бы гладко, если бы Мария Тимофеевна не завела разговор сама. - Что пятница, Витенька, мы едем к Вишневским? Я косвенно уже и согласие дала, но нужно же ответить на приглашение…если мы точно будем. Надеюсь, мы будем? – она проговорила все это, ни на кого не глядя, а заинтересованно размешивая сахар в чашке, но последний вопрос задала, уже быстро взглянув Виктору Ивановичу в лицо. Тот отодвинул свою пару и высказался неким осторожным тоном: - Эээ…видишь ли, Машенька…я все же не думаю..- он видел, что Мария Тимофеевна уже явно собралась возразить еще не зная о чем речь и поспешил закончить, чуть повысив тон – Не думаю, что Анне стоит быть на этом…собрании. На лице Марии Тимофеевны возникло удивленное выражение, было похоже на то, что она искренне не понимает причины: - Но…как же это? Ведь мы вчера лишь об этом…Аня, ведь ты вчера согласилась?!- она перевела взгляд на дочь. Анна все решила для себя еще ночью, но все равно оказалась не совсем готова и не слишком уверенно ответила: - Я не знаю, мама. Я…не очень хорошо себя чувствую – начала было она и тут на помощь пришел отец и с неожиданным энтузиазмом подхватил: - Да. Сегодня ночью Аннушке было нехорошо…я признаться, даже за доктором хотел посылать, да она заупрямилась. Мария Тимофеевна перевела взгляд с лица Анны на Виктора Ивановича и снова взглянула на Анну. В ее лице что-то дрогнуло и она внезапно, ни слова ни говоря, поднялась и в мгновение ока без слов вылетела из столовой. Виктор Иванович вскочил и, бросив салфетку мимо блюдца, обронил уже на ходу, словно размышляя вслух: - Не поверила, видимо, да что же ты будешь делать – и он исчез так же быстро, как Мария Тимофеевна. Шаги стихли, вдалеке послышались приглушенные голоса, и Анна с Петром Ивановичем остались одни. Повисла неловкая пауза, Петр Иванович кашлянул, поднялся, молча, прошел в переднюю и через минуту вернулся со свертком в руках: - Пойдем-ка – поманил он Анну – покажу тебе кое-что…интересное. Анна растерялась – не так она представляла себе это утро и еще этой ночью у нее были совершенно иные планы на этот день. Все изменилось за такой короткий срок и то, о чем она так серьезно и легко решила ночью, сейчас казалось чем-то странным и не слишком реальным. Одно было понятно – все возвращается и для того, чтобы вернуть того, кто был смыслом ее жизни, нужно лишь правильно понять, в каком направлении двигаться. Она даже не заметила, как дядя уже подошел ближе, и очнулась лишь тогда, когда он тронул ее за плечо: - Аннетт, ты что-то видела…тогда, когда я вошел? – услышала она обеспокоенный тон и взглянув мельком в дядино взволнованное лицо, ответила быстро, насколько вышло: - Нет. С чего ты взял? Просто задумалась. - Нда?- недоверчиво переспросил он, с минуту смотрел ей в лицо, пытаясь поймать взгляд, вздохнул коротко и решил сменить тему: - Так ты хочешь узнать о сюрпризе или нет? Он пытался отвлечь ее, она поняла это и мягко улыбнулась ему: - Сюрприз? Ты вроде о подарке говорил? - Да, да, давай не будем времени терять, дорогая, пойдем уже…ты мне расскажешь все – он проговорил это быстро, понимая, что здесь за время его отсутствия произошло много того, о чем с ней нужно поговорить, его терзало чувство вины и слова подбирались сложно. Анна была пугающе молчалива, он просто мягко подтолкнул ее в спину и она пошла без слов, что тоже расстроило. Так, тихо и молча, они поднялись наверх и Петр Иванович, желая поднять ей настроение, с улыбкой вручил ей сверток тотчас, как они вошли в спальню. Анна улыбнулась дяде, задумчиво покачала, словно взвесила в руке, сверток, молча прошла к столу, развязала бантик и развернула бумагу – перед ней оказалась совершенно новая карточная колода и книга, изданная на французском. Она прочла название, удивилась несказанно и, не сдержавшись, воскликнула: - Дядя ты…гадалкой мне стать предлагаешь?!- ее внезапно развеселил этот подарок и она даже не удивилась такой внезапной смене настроения- за последние дни такое случалось часто. - Вот этого только и не хватало…давай лучше уж тогда пасьянс разложим – она высказывала все это, вынимая колоду из тонкой, папиросной бумаги и уже было хотела разложить то о чем сказала, как Петр Иванович, наконец, нашелся, что возразить: - Ну почему же сразу гадалкой? Фи…гадалкой. Не гадалкой а…предсказательницей. – он произнес это слово легко, шутя, но затем подступил ближе и забрав у Анны из рук колоду, серьезно проговорил: - Ты напрасно так…легко отнеслась. В Париже сейчас очень модно, знаешь ли, все это и ты знаешь…если иметь способности то, вполне возможно предсказывать будущее… - Насколько все это…реально? – внезапно, очень серьезно и тихо спросила Анна, перебив его красноречие, он мгновенно понял, о чем она подумала и снова растерялся. В тоне ее прозвучала некая больная нотка надежды и он отчего-то уже не был рад своему подарку. Анна, не дождавшись от него ответа, взяла книгу, полистала, вглядываясь в текст, затем усмехнулась и осторожно положила ее на стол. - Ты меня прости, конечно, но…это не мое. Я не хочу…заниматься этим. Она сказала это легко и с улыбкой, и Петр Иванович уже обрадовался тому, что она не заинтересовалась этой идеей. - Разложи пасьянс. Давай просто поговорим- услышал он и подчинился, но прежде чем начать, все же рискнул предложить ей вынуть одну карту наугад. Анна снова усмехнулась, но карту вынула и, показав ему, рассмеялась: - Не выйдет из меня ни прорицательницы, ни гадалки – даже из такого количества карт я вынула это! Да еще и вверх ногами. Петр Иванович взглянул на карту – с глянцевой картинки на него, с загадочной, странной улыбкой, смотрел Джокер. Анна смотрела на карту в дядиной ладони и внезапно улыбка сошла с ее лица. Что-то очень знакомое показалось ей в этой картине. Этот костюм, он был ей знаком, этот странный и яркий шутовской наряд. Она забрала карту, вгляделась внимательней, и внезапно ей показалось, что вместо Джокера с картинки ей странно улыбнулся Егор. Карта выпала из руки, в глазах потемнело и уже уходящим сознанием, она услышала возглас Петра Ивановича: - Аннетт, что с тобой, что такое? *** Сознание вернулось мгновенно, словно открылась невидимая заслонка – вернулось все разом- звуки, запахи и свет – яркий и бьющий в глаза. Анна заслонилась ладошкой, не в силах открыть глаз и услышала знакомый голос: - Анна Викторовна, голубушка, ну наконец-то… Свет отодвинулся от лица, она смогла открыть глаза и прямо перед собой, очень близко, увидела лицо доктора Милца- оно было бледным, темные глаза смотрели с сочувствием и испугом и она поняла что что-то не так. Взгляд скользнул по комнате, и Анна с изумлением осознала, что уже вечер – в спальне было темно, а свет, из-за которого она не могла открыть глаз – был светом свечи, которую Милц зачем-то поднес к самому лицу. - Что со мной было, Александр Францевич? Уже вечер?- неосознанно вырвалось у нее. Милц молчал, и молчание это Анне не понравилось, она протянула руку, в желании тронуть доктора за плечо, и забыла о чем хотела спросить – рука была настолько слабой, что стоило большого труда добраться до плеча доктора, и она повторила уже с испугом: - Что со мной было…скажите мне. Милц, наконец, очнулся от потрясения, осторожно взял ее руку в свою ладонь и ответил спокойно, насколько смог: - У вас был глубокий обморок, Анна Викторовна…очень глубокий. - Насколько глубокий? Не говорите загадками, доктор…я хочу знать…- Она смотрела на него огромными, полными странного свечения, глазами в которых было нечто такое, отчего он не смог ей солгать. Хотел, но не смог и ответил, тихо и осторожно: - Вас не было почти сутки. В ее глазах отразилось изумление, затем его сменил страх, а затем Милц почти физически ощутил, как ей стало больно только оттого, что прошло столько времени. Она закрыла глаза и из-под длинных, темных, дрожащих ресниц, побежали слезинки. Она не плакала вслух, не всхлипывала и ничего не говорила, просто из-под сомкнутых век катились слезы, но это зрелище настолько потрясло доктора, что сердце сжалось от жалости до острой боли. Не зная, что еще сделать и как помочь, он просто погладил ее по руке и, видимо, этот неосторожный, неосознанный жест, дал выход эмоциям. Она прижала обе ладошки к лицу, отвернулась к стене и заплакала, сотрясаясь всем телом. Милц сидел рядом и осторожно, машинально, гладил ее по плечу. За окном стояла глухая, тихая, январская ночь.