Всякая душа - потемки

Свет в окне второго этажа все еще горел, впрочем, как и во все предыдущие дни, но сегодня все было иначе. Он чувствовал это и вглядывался в светлое оконное пятно так напряженно, что когда на мгновение прикрыл глаза, картинка никуда не делась. Все эти дни он каждый вечер приходил сюда – в заброшенную, опустевшую конюшню за особняком Разумовского и вглядывался в темноту. Отсюда прекрасно был виден задний двор особняка Мироновых и окна спальни Анны тоже было видно прекрасно. Накануне ему даже показалось, что он видел ее за легкой, белой вуалью – шторы были не задернуты и в неясном, мягком полусвете, возник хрупкий силуэт. Это продолжалось совсем недолго, и он не мог понять ни тогда, ни сейчас, было ли это на самом деле или ему настолько хотелось этого, что воображение само нарисовало картинку. Он упрямо отгонял от себя постоянно возникающее чувство вины – оно приходило каждое утро, как он открывал глаза, и усиливалось каждый вечер, как он приходил сюда. Прошло уже более чем четверо суток с той фатальной ночи. Ночи фатального счастья и фатальных ошибок. Через сутки после всего, глядя на светящиеся окна напротив, проклиная себя и весь этот чертов неустроенный и враждебный мир, он тщетно пытался понять, когда он ошибся в первый раз. Он пытался найти точку отсчета того, что послужило причиной всему, что случилось тогда, но так и не смог ее отыскать. Все настолько сложно переплелось и состояло из случайностей, странных совпадений, деталей прошлого и настоящего, что он никак не мог найти в этом хаосе рассыпавшейся мозаики главную деталь – ту, с которой можно попытаться собрать все воедино. Если бы тогда, тем утром, когда он шагал по безлюдной улице Затонска после встречи с филером, ему кто-то сказал, что все обернется таким непостижимым образом – он ни за что не поверил бы в это. Тогда, в ту ночь, когда он до конца осознал, что здесь, в Затонске, все далеко не так просто, как представлялось ему и похоже, как представлялось Варфоломееву. После всего, что произошло в бункере, и с Варфоломеевым все было неясно. Ясно было лишь одно – то, что и он и Анна попали в сложный переплет, в некую большую игру между двумя, не терпящими друг друга, ведомствами или силами. И то, что корни этого противостояния тянулись из прошлого, он тоже осознал. Только осознание это пришло поздно – эта, последняя мысль, вызвала горькую усмешку. В конюшне было холодно настолько, что парок от его дыхания словно зависал в воздухе и он, уже задумчиво глядя на эту белесую взвесь понял, что пора уходить. Он видел, как за угол особняка, к парадному входу, подъехал экипаж, но было сложно разглядеть что-то в темноте. Через пять минут, в окне, за которым он наблюдал, резко стало светлее и беспокойство, ушедшее было, вернулось – в окне мелькнула большая, неясная тень и он угадал, почувствовал непостижимым образом, что это Милц. Появление доктора в столь поздний час мгновенно вызвало еще большее беспокойство. Он неосознанно поднялся, подступил ближе и вгляделся в ночь – за тем, единственным, интересующим его, окном, явно виделось некое движение, и он попытался припомнить интерьер комнаты. Он был там всего один, единственный раз, но запомнил, видимо, навсегда. Именно тогда он понял – что бы он ни делал, как бы ни сопротивлялся и не противился – он ничего не сможет сделать с собой. Эта девушка была дорога ему, как никто и никогда, и тогда, когда он едва не потерял ее, он понял это отчетливо. Сейчас это воспоминание пришло совершенно некстати и лишь усилило беспокойство до дрожи в пальцах – он вспомнил и понял, что если там доктор, то он сейчас либо раскладывает, либо что-то забирает со стола. Это понимание не добавило света. Внезапно к окну подступила тень, шторы шевельнулись и чья-то рука быстро и плотно задернула их. Все погрузилось во мрак, не оставив ни малейшего просвета и он вздрогнул от ощущения потери. Этот кто-то, не ведая о том, словно лишил его остатка тепла, погасив маленький огонек надежды. Теперь стало очень холодно, настолько, что он физически ощутил озноб.- Надо уходить, завтра, возможно, что-то выяснится – мысль не была, ни теплой, ни ясной, она просто прозвучала в беспокойном сознании не для того, чтобы решить о чем-то, а для того, чтобы заглушить беспокойство. Он быстро прошел мимо особняка, через задний двор, на ходу потирая замерзшие уши и стараясь ни о чем не думать. Как бы то ни было, на улице оказалось холоднее, чем в брошенной конюшне. Ветер не летел порывами, а просто дул – не сильно, но беспрерывно свистел в ушах, он выдвинул капюшон подальше и поежившись, убрал руки в карманы пальто.- Нужно сменить уже это одеяние- пришла внезапная мысль и он удивился, что она пришла лишь сейчас. Но днем он выходил в ином виде, а вечером мог себе это позволить, вечером в Затонске было совершенно пусто и опасаться было нечего, да и плащей, подобных этому, в городе было немало. Он знал, что эти люди, те, что приняли Жука за него именно из-за этого маскарада, они непременно вернутся. Вернутся, как только узнают о том, что документы все еще здесь, в Затонске. О том, что эта треклятая папка у Анны, знали лишь двое - он сам и Франт, но и в этом он теперь уже уверен не был, как не был уверен во многом. Об этом он понял тогда, когда после всего, уже к ночи, добрался до города. Голова гудела, было жутко холодно и, видимо, мыслил он тогда недостаточно ясно, так как ноги сами принесли его именно сюда. Он понимал тогда, что здесь ему быть нельзя, и он должен уйти сейчас, но пока там, в окне, не появился свет, он не сдвинулся с места. Там мелькали неясные тени, словно кто-то не один метался по спальне, видимо, так оно и было, но то, что свет зажегся и она не одна – успокоило. Сейчас он не знал, как сможет объяснить ей все и как объяснит ей то, что его не было здесь, когда она была в беде, но он знал, что она любит и это решало все. Так как она – безусловно и безоглядно, его в этой жизни, никто никогда не любил и сейчас, для того, чтобы все это не было напрасно он должен попытаться сделать так, чтобы все, что привело их к этому трагическому финалу, закончилось и никогда не вернулось. Сразу за оградой он свернул направо, все дальше и дальше удаляясь от окна, за которым осталась она. Пошел снег и он понял, что все же потеплело – ветер стал чуть сильнее, но уши уже не жгло так отчаянно и дышать стало чуть легче. Он огляделся вокруг – город спал. Спали дома, глядя в мир темными, слепыми окнами, спали собаки – было тихо и даже на звук его шагов, ни одна не откликнулась ленивым лаем, спали фонари – в подступающих уже утренних сумерках, они выглядели уже тускло и туманно. Город словно вымер и ему на мгновение показалось, что он один в этом холодном, снежном мире, словно фигурка в волшебном шаре и стоит кому-то встряхнуть шар развлечения ради - все вокруг закрутится непостижимо и немыслимо и земля снова начнет уходить из-под ног. Наконец-таки он добрался до места, куда шел и толкнув дверь, услышал знакомый голос: - Ну наконец-то, Яков Платонович, я уж было на поиски хотел… Голос удалился, хлопнула дверь, но он не сразу шагнул следом. Эти слова как-то больно отозвались в душе, и память мгновенно воскресило иное – трепетные, теплые руки, дрогнувший голос, неясно прошелестевший – Отдохнуть вам надо – и через мгновение – нежные губы, отвечающие ему с немыслимой нежностью и страстью. Она коротко и взволнованно задышала, а затем он услышал стон – тихий, нежный, глубокий, сводящий с ума. Тогда он едва заметил, как раздел ее, не оставив на теле даже тесемки. Память возвращала все короткими, яркими вспышками – ее короткое дыхание, тонкие пальцы, невнятный шепот и взгляд – она открыла глаза и ее пальчики взлетели, расстегивая пуговки на вороте его сорочки, справились с верхними, волнуясь и путаясь, она снова закрыла глаза, губы что-то горячо зашептали, но он уже не понимал слов, а только чувствовал, ощущал и слышал, слышал этот шепот, остался только этот шепот и стон. И эти звуки были словно невероятная, доселе неведомая музыка. Музыка, имеющая свой звук, такт и ритм, звучащая то нежно, то страстно и, наконец, превращающаяся в некое, постоянное, невероятно страстное, нарастающее крещендо, а затем, краем ускользающего в страстном и нежном мареве, сознания, он уловил ее короткое и ликующее- «да» и мир разлетелся на тысячи сверкающих осколков, образующих острое, ни на что не похожее ощущение невыразимого восторга, острого и горячего восторга оттого, что мир разлетелся одновременно для них обоих - в унисон. - Имя, она шептала имя – Яков очнулся, обнаружив себя у стены в коридоре. Он задумался, заблудился в своих воспоминаниях настолько, что забыл, где находится. Он позволил себе это, попав в тепло и ощутив себя в безопасности, что было непозволительной роскошью, но досада на себя не пришла. Это воспоминание было нужно ему и нужно именно сейчас. Тогда он не успел сказать ей все, что должен был и хотел сказать. Он помнил свое косноязычное признание в том, что « все изменилось», но не успел объяснить всего. Тогда он не смог подобрать слов для того, чтобы попытаться рассказать о том, что почувствовал, когда увидел ее там, в этом грязном, темном бункере и услышал ее тихое и отчаянное – « помоги мне».Увидел то, чего быть не должно, не могло быть, но он увидел. Он не забывал об этом ни на минуту и пока шел тогда по вечернему, темному уже городу, в поисках пролетки, моля небеса о том, чтобы не опоздать, он понял, что она всегда знала об этом. Она знала о том, что они должны быть вместе, но он, со своим материалистическим взглядом на мир, постоянно давал ей понять, что говорить обо всем этом не стоит. « Возникает некая иллюзия…иллюзия связи» - неожиданно вспомнил он и это воспоминание еще раз, больно и отчетливо напомнило о том, насколько он был неправ. - Яков Платонович, ну что же вы запропали? Мне уходить уже скоро, не дай Бог увидит кто. Как ваше предприятие? Я там свежий « Телеграф» принес, предупредить хотел, вот уж воистину- писаки безбожные, не принимайте близко…что пишет, шельма такая…Мне сказать вам нужно нечто важное… - Я сейчас, Александр Петрович, устал немного- прервал этот поток слов Штольман и из всего, вычленил главное: - Что там…в « Телеграфе»? - Да вы уж сами, сами посмотрите, я и высказать не возьмусь…экая брехня, прошу прощения, но право слово…зло берет. Чайку горячего организовал тут…да и вообще… Куницын, наконец, умолк, не дождавшись ответа, и как-то осторожно снова прикрыл за собой дверь. Яков стянул плащ, пальто, пристроил все это на вешалку, и мысль пришла, короткая и ясная – Кто бы мог подумать. Еще три дня назад, ему и в голову не пришло бы, что именно этот человек, случайным образом оказавшийся рядом с ним в тот злополучный вечер, поможет так, как не помог бы никто. Прошло уже почти четыре дня с того момента, как он вышел из номера в твердой уверенности в том, что вскоре вернется и его « запасной вариант» не пригодится никогда, но судьба распорядилась иначе. Все снова сошлось странным образом, так, что события начали развиваться слишком быстро для того, чтобы успеть оценить глубину опасности. Стук был тихим и он едва расслышал его тогда, но звук повторился и он поспешил одеться и открыть дверь, прежде, чем проснется Анна. Уже от порога он оглянулся, еще раз окинул взглядом ее безмятежное личико, разметавшиеся по подушке локоны и тонкую, обнаженную руку, доверчиво лежащую там, где недавно был он сам. Тогда он вышел за дверь, а затем все закрутилось, сжалось тугой пружиной, пружина отщелкнулась и мир снова разлетелся на куски, но совсем иначе – просто, страшно и непостижимо. После встречи он через черный ход вышел на улицу в поисках того, о ком доложил Жук, огляделся с минуту и двинулся к центру города. Он знал, что через оговоренное время, Жук выйдет через парадный вход и отправится на вокзал. Если люди Увакова увяжутся следом у него, Штольмана, будет больше возможностей для маневра в поисках Лассаля. Ему нужно было выяснить, почему все сложилось так, как сложилось. И все бы вышло, так, как задумывалось, но он недооценил степень ненависти этих людей. Степень ненависти в желании отомстить за собственный промах. И Брауна, и документы, увели прямо у них из-под рук, это не могло не взбесить, но тогда Яков не оценил, насколько это взбесило и унизило Увакова. Об этом он узнал много позже, через сутки после всего, а тогда он упустил время. Тогда ему непременно нужно было зайти к себе, забрать оружие и переодеться во что-то такое, чтобы не быть узнанным. Это не заняло много времени, никто в спящем городе не заметил, как он вошел и как через несколько минут из его квартирки вышел человек, одетый странно для подобного рода квартала – брюки, заправленные в валенки, длиннополая овечья дубленка и меховая шапка с опущенными ушами – в таком виде заправского деревенского конюха, Штольмана не узнала бы, наверное, и Анна. Эта мысль тогда вызвала улыбку. На крыльце он надел варежки, с удовлетворением отметил, что в таком виде быть на улице гораздо теплее и уже уверенно отправился вдоль улицы, высматривая знакомый, клетчатый макинтош. Сумерки уже накрыли город, темнота отступала, и Штольман уже добрался до центра, когда, взглянув вдоль улицы, понял, что что-то пошло не так. У крыльца гостиницы стоял человек. В серых, утренних сумерках, узнать его было невозможно, но отчего-то он показался странно знакомым. Но, ни подумать о чем либо, ни что либо сделать - он не успел. Дверь гостиницы распахнулась и на крыльцо вышли двое – один повернулся лицом и в свете фонаря, тускло разгонявшего серые сумерки, Штольман узнал этот прямой нос, острую эспаньолку и синий, клетчатый макинтош, но не сдвинулся с места. Эти люди – Лассаль и незнакомец, которого в сумерках и со спины Штольман не смог разглядеть, вывели с крыльца человека в черном плаще с накинутым на голову капюшоном и если бы Штольман не видел того, что видел, то подумал бы, что это он сейчас с белым, неловко запрокинутым лицом, идет, едва переставляя ноги между этими двумя людьми. На крыльце замешкались. Лассаль оставил их, быстро зашел за угол и через мгновение к крыльцу подъехал экипаж, в котором Штольман узнал экипаж Разумовского. Кое-как, весьма грубо, погрузив, уже, похоже, бесчувственного Жука, они вспрыгнули следом, экипаж тронулся с места и быстро покатил вдоль улицы. Штольман стоял, оцепенев от потрясения. Экипаж скрылся за углом, он быстро подошел к крыльцу и огляделся - на белом снегу алели капли крови. Яков взглянул на дверь – на косяке тоже была кровь, ее было немного, но она была свежей. Ситуация вышла из под контроля так стремительно, что времени на раздумья не осталось. Бросаться сразу было бы глупо, и он это понимал, но и отступать было невозможно. Эти люди, возможно, убили или тяжело ранили человека, один из них и вовсе играл некую неясную роль во всей этой истории и Штольман, уже не задумываясь, зашагал к стоянке извозчиков. Он шел быстро, времени было мало, и когда увидел перед собой запряженную пролетку без возницы, то понял, что судьба подарила ему некий шанс. У него не было четкого плана, справиться с двумя вооруженными людьми одному, было весьма проблематично, он это понимал, но помощи было ждать неоткуда и оставалось надеяться лишь на себя. Он вскочил в пролетку и через минуту, она уже катила вслед за княжеским экипажем. Однако, когда пролетка вывернула из-за угла, никакого экипажа впереди не оказалось. Он нагнал их поздно, сообразив, что кроме как выехать из города, ехать им было некуда, развернул пролетку и вскоре выехал на тракт. Дорога была извилистой, пролетка то и дело увязала в снегу, на улице было уже совсем светло, и он уже подумал было, что ошибся, но за следующим поворотом, увидел стоящий на дороге экипаж. Даже издалека все выглядело так, словно в экипаже никого не было. Он спрыгнул на снег, вынул револьвер и осторожно подобрался к экипажу. Он был пуст. Ни Жука, ни Лассаля, никого другого не было. Вокруг, близко, стояли лишь заснеженные деревья. Он начал осторожно обходить экипаж и совсем рядом, в снегу, увидел четкую цепочку следов, уходящих в лес – следы были четкими и оставил их один человек. Яков еще раз взглянул на экипаж, прежде чем пойти по следам и на светлой ткани облучка, заметил пятна – ярко алые, они выделялись на светлой рогожке и выглядели пугающе свежими. Он коснулся их, пальцы ощутили влагу, и от этого ощущения повеяло холодом и смертью. Но ему внезапно стало жарко, он стянул эту нелепую шапку, выпрямился, взглянул в сторону уходящих следов и ощутил, как сознание накрывает холодная, слепая ярость, но шагнуть вперед, не вышло. Позади, послышался скрип снега под тяжелым шагом, и он не успел обернуться. Страшной силы удар взорвал мозг дикой болью, и мгновенно наступила темнота. Он пришел в себя от холода, очнулся от собственной дрожи и с трудом открыл глаза – перед глазами было небо странного, почти черного цвета. Через время небо стало серым и словно пульсирующим – оно, то становилось темнее, то светлее и эти перемены цвета странным образом совпадали с болью в черепной коробке – частой и пульсирующей. Подняться было нелегко, но он все же попытался и смог сесть – боль стала невыносимой и казалось, что если не взяться за голову ладонями, она расколется надвое. Стало легче, под пальцами, справа, ощущалось нечто холодное и липкое, но сознание начало проясняться и когда он, снова открыв глаза, огляделся, прояснилось быстрее – он был один на этой пустой, заснеженной дороге – ни экипажа, ни пролетки не было. Как не было и этого теплого одеяния деревенского конюха. Револьвер, как ни странно, как и шапка, были рядом, в снегу. Яков подобрал револьвер – он был пуст. Добирался до города он долго, голова раскалывалась на части, каждый шаг отдавался болью, время от времени приходилось останавливаться, отгоняя подступающую дурноту частыми, короткими вдохами морозного воздуха и когда вдалеке показались огни городской окраины, мыслил он уже неясно и окончательно пришел в себя уже здесь, вглядываясь в темноту за окном. Он только позже осознал, что ему невероятно повезло – он не попался на глаза полиции, избежал встреч со знакомыми и не остался, не замерз там, на дороге. Уже здесь, оглядевшись, подобрал нечто странное и, накинув на себя, стал вглядываться в окна напротив. Когда он понял, что Анна дома, пришло понимание, что ему совершенно некуда идти. Оставаться здесь было нельзя, как нельзя было и пойти куда бы то ни было в город, как бы неясно он не мыслил, он понял, что эти люди, вероятнее всего, вернулись сюда. Тогда он не знал всего, как не знал и теперь, но на улице уже было совершенно темно, и он рискнул. Он решил добраться до дома Суриных. Он знал, что дом пустовал, стоял он на отшибе, и тогда это казалось вполне приемлемым решением. Но судьба снова распорядилась иначе. Он уже почти добрел до знакомого, едва держащегося в снегу, ветхого заборчика, как позади, послышались быстрые, легкие шаги. В голове снова вспыхнуло болью, он ухватился за этот шаткий заборчик, но обернуться, снова не успел. Очень знакомый голос заговорил быстро, легко , очень близко и, похоже, не совсем трезво: - Яков Платонович…господи боже, вот уж кого… Вы как здесь, что такое …А я, понимаете ли…возвращаюсь вот, от мадам, проветриться решил, от возлияний, знаете ли голова кругом… Некто тоже ухватился за заборчик, снова заглядывая ему в лицо, Яков смог взглянуть на него и голос смолк. На него, уже со странным, несвойственным этому человеку, серьезным сочувствием, смотрел Александр Петрович Куницын. Он пришел в себя быстро, почти мгновенно и если бы Яков тогда мыслил яснее, он бы, судя по всему, весьма удивился этому обстоятельству, но тогда ясность мысли была от него далека. Куницын, молча, вглядывался ему в лицо и заговорил снова, уже взволнованно и не менее часто, но более трезво: - Так, так, так…это что же, как же это…выходит не врут…ах ты, боже мой, да что ж мы стоим, нельзя вам быть здесь, вас весь день полиция ищет. Нехорошо как-то ищет…да и Ребушинский, шельма…вы вот что, дорогой мой, здесь постойте, я мигом. Куницын исчез из поля зрения, словно его и не было и внезапно Якову стало безразлично, куда именно он исчез. Он взглянул на фонарь над головой – фонарь светил как-то странно, свет то появлялся, то исчезал, словно кто-то выкручивал фитилек, а затем давал свету появиться снова и, мигнув в очередной раз, он погас, погрузив все вокруг в непроглядный мрак. Каким образом Александр Петрович смог тогда провернуть дело с пролеткой, как они добрались до этого дома и сколько времени прошло до того момента, как он очнулся, Яков не знал. Но одно он теперь знал точно – иногда помощь приходит в этом мире с совершенно неожиданной стороны и быть абсолютно уверенным в чем либо, нельзя быть никогда. Пришел в себя он лишь на следующий день и Куницын, как ни странно, оказавшийся рядом в мгновение ока, поведал ему о том, что происходит в городе. Он говорил много, как всегда, но, как ни странно, почти все о чем он говорил, было по существу вопроса. Куницын был любопытным, легким и веселым человеком и, слушая его, Штольман понял, насколько ему повезло. Этот весельчак и повеса знал всех в этом городе, все знали его и поскольку он был тем, кем был, ему было известно такое, чему и Ребушинский мог позавидовать. И еще одно было в этом человеке, то, что пригодилось в этой запутанной ситуации – никто и никогда не заподозрил бы его в том, что беглый начальник сыскного, пропавший таинственным образом, мог быть каким-то чудом связан с этим человеком. Он смог спокойно ночью прогуляться в квартиру Штольмана, забрать оттуда вещи, между делом выяснить, не появились ли в городе странные люди, узнать о том, что происходит в доме Мироновых и поведать ему, как бы между прочим о том, почему он поступил так, как поступил. Причин было две, одна из них была странной, но вполне соответствовала представлениям Штольмана об этом человеке, а другая заставила вспомнить о той, чей образ являлся каждую ночь во сне. Куницын воспринял все, что случилось, как некое весьма интересное приключение, время от времени он забывался, начинал говорить обо всем, легко и взахлеб, и Яков лишь диву давался, насколько человек может быть увлечен тем, что произошло именно в таком ключе. Это было первой, но не главной причиной всему. Второй и главной, оказалась Анна – Александр Петрович не мог говорить о ней без некого странного, благоговейного восхищения и когда он рассказал о том, когда он так проникся, Яков поразился. Он не знал о том, что Анна тогда вызывала дух Караваева, она об этом ему тогда не рассказала, и он теперь прекрасно понимал, почему. Тогда он был озабочен тем, как оттолкнуть ее как можно дальше от себя и обезопасить этим от всех бед, она, видимо, понимала это, насколько могла понять и лишний раз не хотела идти на конфликт. Что-то еще произошло тогда, ночью, чего он не смог понять. Тогда, когда он вернулся и увидел ее застывшее, бледное от нервного ожидания, лицо, а затем она выскочила из кабинета. Тогда он едва успел ее догнать с предложением проводить, но она отказалась, справедливо напомнив ему о том, о чем в тот момент он уже сожалел. А затем обняла его так, что ему и тогда показалось, что она знает нечто такое, о чем говорить не может. Теперь все это виделось в совершенно ином свете и, думая об этом, он понял, что должен увидеть ее. Увидеть и объясниться. За эти дни ничего не прояснилось и, похоже было на то, что прояснится все это нескоро. Было совершенно непонятно, как быть и что делать дальше, но судя по тому, что рассказывал Куницын о том, что происходило в доме Мироновых, с каждым часом становилось понятно, что оставлять Анну в неведении дольше он не имеет права. - Яков Платонович, что же вы, право слово, я не понял, что-то случилось? Куницын снова вышел в коридор, Яков, наконец, понял, что действительно, пауза размышлений, затянулась слишком надолго и поспешил успокоить Александра Петровича: - Нет, я надеюсь, что нет. - Ну так вы проходите, чайник остыл уже и потом…мне надо вам рассказать кое-что, весьма важное, знаете ли… Это прозвучало обиженно и Якову стало неловко – этот человек, похоже, искреннее пытался ему помочь по мере сил, и последнее было сказано чуть иначе, не обиженно, а уже серьезно и как-то печально, что моментально вывело из состояния задумчивости и вызвало обеспокоенность. Такие ноты в тоне Куницына звучали весьма редко и мысль о том, что могло породить подобное, вызвало тревогу. - Что такое? Простите, Александр Петрович, задумался… Штольман, наконец таки, оторвался от стены, шагнул в гостиную и Александр Петрович Куницын, впервые за все эти дни, пожалел этого странного человека. Попасть в такой немыслимый переплет он не пожелал бы и врагу, а Штольман врагом ему не был, и все происходящее вызывало в Александре Петровиче странные, неведомые до сей поры, эмоции. Он никогда не думал, что в общении с этим человеком, ему придется аккуратно подбирать слова, но сейчас был именно такой момент и, разливая чай, Куницын внезапно понял, что сейчас хотел бы оказаться где-то в совершенно ином месте. Но он был здесь, и сказать было нужно. - Мы…не виделись сегодня - осторожно начал он и наблюдая за тем, как Штольман уже разворачивает газету, поспешил остановить - После почитаете, ничего там интересного нет, все те же на манеже, фиглярство и слухи, прибить бы за такое и то мало – он никак не мог сказать главного, слова вылетали быстро и все не те и глядя на то, как Штольман внезапно быстро отложил газету в сторону и взглянул на него с острым беспокойством, Александр Петрович замолчал. - Что такое случилось, Александр Петрович, что с вами…что-то с Анной?- услышал он тихий, но некий странный тон и поразился. Каким-то непостижимым образом Штольман догадался о том, о чем он не мог сказать, и Куницыну отчего-то стало легче. Он смог посмотреть Штольману в глаза и произнес то, о чем с ужасом узнал сегодня вечером: - Она…говорят, что в обмороке…почти сутки уже, фельдшер сказал мне вечером, доктор там, Александр Францевич, никто понять не может, отчего все так… сделалось - совершенно косноязычно, закончил он и увидел, как обращенные на него, странного цвета, глаза потемнели, лицо Штольмана побледнело, и Куницыну показалось, что они вернулись на несколько дней назад – так он выглядел тогда, когда они встретились той ночью. Штольман поднялся настолько стремительно, что Куницын отшатнулся и услышал нечто, сказанное так, словно человек мыслил вслух: - Я знал…нужно вернуться… Штольман с совершенно белым, похожим на болезненную маску, лицом, уже шагнул к двери и тогда Куницын высказал то, о чем напряженно думал, вглядываясь в эти беспокойные, засветившиеся острой болью, глаза: - Постойте, Яков Платонович, ну нельзя же так, да и всего я не сказал… Постойте вам говорю! – уже громче выкрикнул он, осознав, что Штольман его попросту не слышит. И он услышал, остановился, обернулся и нервно спросил, глядя мимо Куницына, словно был уже где-то в другом месте: - Ну что еще, яснее выражайтесь, любезный. Прозвучало грубо, если не сказать по хамски, этот человек совсем не заслуживал подобного обращения и Яков попытался исправить положение: - Я слушаю, слушаю, о чем вы, Александр Петрович? Слова давались непросто, осознать и оценить то, что только что сказал Куницын, он еще не успел, но здесь быть он уже не мог. Он не мог опоздать, только не сейчас. В голове было странно пусто, и лишь желание действия билось нетерпением. - Эти люди, о которых вы говорили, один, по крайней мере из тех фруктов, что вы описали, он здесь, в городе, может и все время был, да нарисовался только сейчас, поселился на окраине, или жил там, Бог его знает…Не надо вам выходить, видел я его собственными глазами, рыскал возле гостиницы, вынюхивал что-то, пренеприятный тип…давайте так, я сейчас узнаю, если все так, как говорят, я найду способ разузнать, не важно, как… - И что?!- услышал Куницын в ответ на свой длинный монолог и не нашелся, что ответить. Он понял внезапно, что все, что он говорил о человеке, который с первого взгляда вызывал некое странное ощущение опасности, Штольман пропустил мимо сознания. И этот вопрос касается совершенно иного. И он прав, даже если он узнает нечто, если все настолько плохо, как говорят, это ничего не изменит. И тогда он предложил единственный, приемлемый вариант. - Давайте так, поедем, сейчас ночь, я выйду, вы подождете…а там уж решим, как быть, судя по всему… -Поедем- услышал он весьма короткий ответ и не успел облегченно вздохнуть, как Штольман уже вылетел за дверь…