Всякая душа - потемки

Странный звук – короткий, дробный и звучный, ворвался в сон, показавшись ударом грома. Анна вздрогнула и открыла глаза, мысленно она еще кружилась, ощущая легкие, изящные движения и горячие, крепкие руки, уверенно ведущие в танце, но взгляд уже видел иное – знакомую с детства спальню, неплотно задернутые шторы на окне и льющийся сквозь широкую щель, утренний свет. Было тихо, она прислушалась и подумала было, что звук ей приснился, но нет – через мгновение он послышался снова – такой же резкий, дробный, словно сыплющийся звук и она, подхватившись с постели, подлетела к окну. Она не успела ни о чем подумать, но душа отчего-то сама решила, чего ожидать. Сердце радостно стукнуло, она, нервно раздернув шторы, взглянула за окно и радостное предчувствие, подступившее было, сменилось беспокойством – под окном был совсем не тот, кого она, почему-то, ожидала увидеть. Под окном, запрокинув голову и улыбаясь ей, стоял Егор Фомин. Он был без шапки, в расстегнутом, широком пальто и даже отсюда было видно, что улыбается он как-то неуверенно. Анна бессознательно махнула ему рукой, но разговаривать жестами она не умела, и пришлось открыть окно. Рама выскальзывала из ослабевших рук, но Анна справилась- через минуту окно с треском открылось и она услышала Егора: - Анна, доброго утра вам, мне бы поговорить с вами. Очень надо… Он говорил это, запрокинув лицо вверх и Анна, снова заметив промелькнувшее на его лице странное, растерянное выражение, поспешила ответить: - Ты жди меня здесь. Подожди. Я спущусь скоро! Егор улыбнулся и кивнул ей, и Анна захлопнула окно. Все эти действия так живо напомнили об ином, что сердце сжалось в ощущении дурного предчувствия. Совсем не так давно, она также говорила с Илларионом и думала, что сможет помочь, но оказалось, что не смогла. Тогда, в первый раз после того, что произошло в усадьбе Гребневых, к ней пришел Яков. Пришел навестить, просто навестить, узнать, как она себя чувствует. – « Очень нервный, это ясно слышалось, и это объяснимо…» - вспомнила она дядино о вчерашнем визите Штольмана. Тогда он тоже был таким – бледным и нервным, теребящим манжет сорочки – таким она увидела его тогда, когда вышла из спальни. Но он мгновенно изменился – его лицо так изменило радостное удивление, удивление оттого, что она так рада его видеть и что выглядит она лучше, чем видимо, он ожидал. Они оба были рады тогда видеть друг друга, и если бы разговор не зашел об иконе, все могло быть иначе.- Но, видимо, нет, не могло – пришла грустная мысль. Анна хорошо помнила, как после его слов о том, что Илларион убит, вернулось то, о чем она думала тогда, в те дни – о том, что она всем несет несчастья. Он пытался успокоить ее, получалось плохо, и тогда он сорвался и ушел.- Наверное, не смог видеть меня такой, не смог – пришла еще одна, странная мысль и Анна осознала, что задумалась слишком глубоко. Егор ждал ее внизу, она не была уверена в том, что ей удастся выбраться с черного хода незамеченной, и она была не одета. – Господи, что же это я – мысль была уже смятенной, она в мгновение пролетела пару шагов до шифоньера, вынула вещи и принялась одеваться. Все эти торопливые манипуляции тоже напомнили ей о том же дне, и впервые она подумала о том, что они слишком мало говорили друг с другом. - Я не знаю, почему он ушел тогда, что он имел в виду, когда говорил о том, что « я о вас так никогда не думал» и он весьма много говорил того, чего я не понимаю и о чем хотелось бы спросить.- Это она додумывала, уже заплетая косу, и вспомнила наряду с прочим о том, что и сама о многом не говорила ему и даже не знает, что из всего, о чем нужно вспомнить и сказать – главное. То, о чем нужно сказать в первую очередь и что имеет значение сейчас. Пальцы замерли, забыв о том, что должны были делать. Анна, замерев, смотрела на свое отражение. Она вспомнила. Вспомнила о чем нужно сказать ему - о том, что имеет значение сейчас. Это касалось трех людей, и все они были здесь, в городе, в тот, последний, роковой день и накануне.- Мне нужно увидеть его и обо всем ему рассказать, это должно помочь. Она только сейчас всерьез задумалась о том, почему он до сих пор не объявился, если смог быть здесь сегодня, когда подумал было, что с ней все плохо – « он не мог…обнаруживать себя» - вспомнилось мгновенно и она внезапно вспомнила, что наконец-таки сегодня наступила пятница. – Я смогу выйти сегодня…если родители уедут- в то, что они уедут, она уже не верила, но поняла, что, если так- нужно постараться выглядеть бодрее. – Иначе ничего не выйдет – она подошла к зеркалу – на нее смотрело бледное, осунувшееся личико с огромными, беспокойными глазами. – Да…убедить будет непросто – вздохнула Анна, пощипала себя за щеки, немного поправила прическу, придав чуть легкомысленный вид, вынув завитки на височки, и поспешила за дверь. Все же ей повезло – в доме еще было тихо, только в столовой негромко что-то звякало, видимо, Прасковья собирала стол к завтраку. Анна осторожно, спустилась по лестнице и бочком, оглядываясь по сторонам, пробралась вдоль стены до двери черного хода. Егор стоял прямо перед дверью и прежде чем он успел сказать что-то, она схватила его за рукав и отвела в сторону- туда, где стена была глухой - без окон. Егор послушно отступил к стене, и Анна спросила тотчас, уже пугаясь его молчанию: - Что такое? Случилось что-то? Егор выглядел плохо – бледный, с темными кругами под глазами и потерянным, испуганным взглядом. Он замялся, помолчал, взглянул с тоской в сторону дороги и произнес с некой странной злостью: - Нехорошо мне в последние дни. Сначала сны были…нехорошие…не помню ничего. Мать говорит- кричал что-то, но я не помню, а она не поняла. А вчера…я пропал… Анна смотрела на него, ощущая подступающую тревогу, но сейчас задумываться было не ко времени и она спросила быстро, сама удивившись, насколько: - Как пропал? Пропал как тогда, с Епифановым?- она спросила быстро, но осторожно, неосознанно взяв его за рукав пальто, Егор кивнул, не глядя ей в лицо и , отняв руку, завозился в кармане: - Я…не знаю, где это взял, откуда это, но знаю, что вам принести должен – услышала Анна его очень тихое, проследив за тем, что он вынимает на свет. Она не сразу осознала, что видит перед собой, а когда осознала, ахнула вслух и протянула внезапно задрожавшую руку. Через мгновение пальцы уже ощущали знакомую, прохладную кожу- перед ее потрясенным взглядом, оказалась синяя тетрадь Элис. Анна стояла, не в силах отвести взгляд от того, что держала в руках и очнулась от голоса, прозвучавшего рядом: - Что мне делать…Анна? Она взглянула в лицо Егору и ей стало неловко, она словно забыла о его существовании, всматриваясь в эту маленькую, синюю книжицу. Но не только от этого ей было неловко – она не могла пригласить Егора в дом, как не могла и выйти к нему прогуляться – там, дома, вероятно, все уже поднялись и к тому и к другому отнесутся без восторга. Эти мысли были горькими и не принесли облегчения, рассудок лихорадочно искал выход и выход нашелся. - Ты знаешь о том, кто приходил к тебе? Кто сказал тебе об этой тетради?- тихо спросила Анна, совершенно не предполагая, кто бы это мог быть, но надеясь услышать ответ. Егор, глядя в землю, отрицательно мотнул головой: - Нет, словно пелена какая-то приходит…темно…словно мешок на голову…и не помню ничего. Совсем. Егор опустился по стене на корточки, взявшись за голову, да так и остался сидеть, в этой безысходной позе. Анна смотрела на него, испытывая жалость и сочувствие и пытаясь понять, что происходит. Тогда, в подвале дома Курочкиной, когда Павла уже ударили и Штольман уже держал ее в руках, перед тем, как сознание начало уходить и его руки подхватили ее, она слышала, как он сказал кому-то, на слова о том, кто это мог быть- « …наш знакомый, Жан». Теперь она знала, о ком это было сказано и знала о том, что Жан действительно хладнокровный убийца. Он исчез из города, также, как и Штольман – Как и Варфоломеев, Уваков, Жиляев и Нина – все они исчезли и все могли знать о тетради, но лишь один из всех, кто был причастен, был мертв.- Разумовский – эта мысль была холодной и страшной настолько, что по спине пробежала волна ужаса.- Нет, этого быть не может, он сказал мне- Я больше никогда не приду…не приду, сказал, словно издеваясь и радуясь этому. Тогда кто, кто еще, Павел? Вполне возможно, там, в мире духов, совершенно неясно кто и что знает, и о чем они думают. Или Жан, возможно, что он мертв, или возможно, что мертв кто-то еще из всех… Все эти мысли были беспорядочными и путанными, ясности не было никакой, однако, нужно было что-то делать и единственным правильным сейчас, было попытаться успокоить Егора и предложить ему помощь. Анна осторожно присела перед ним на корточки и заглянула в лицо. Он поднял взгляд, и она содрогнулась от жалости – взгляд был загнанным и больным. - Давай так…я помогу, я придумаю что-то. Мне…нужно кое-что проверить, а потом мы встретимся, в городе. Давай в чайной, ты знаешь чайную на Загородной? – все это она выговаривала убедительно, сама поражаясь, насколько убедительно выходит то, в чем она сама уверена не была. Но это возымело действие – на лице Егора появился румянец, взгляд стал живее и он слабо улыбнулся: - Знаю, когда? Анна потянула его за рукав, поднимая на ноги, стряхнула снег с его пальто и проговорила спокойно, словно говорила о чем-то обыденном: - Давай после обеда, к пяти, договорились?- она, насколько смогла, легко, улыбнулась ему и с облегчением увидела, что он немного успокоился. - Хорошо. Я тогда домой сейчас, а после - туда. Я ждать вас буду. Спасибо вам. Он кивнул ей на прощание и, как водится, чуть бочком, сутулясь, побежал в сторону города. Анна посмотрела ему вслед, от внезапно подступившего ощущения холода, поплотнее укуталась в платок и осторожно открыв дверь, нырнула в темное подлестничное пространство. Теперь можно было перевести дух.- Нужно спрятать тетрадь – эта мысль пришла первой, и она осторожно пробралась обратно до лестницы, заметив по пути, что все уже собрались в столовой. Поднявшись наверх, она спрятала тетрадку в чемодан, под белье, которое так и не вынула тогда, и вышла обратно, не раздумывая. Ей нужно было убедить родителей в том, что она останется, а они уедут. Она успела спуститься и шагнуть вдоль стены, но войти в столовую не успела. - Так что же теперь, Витенька…что нам делать теперь?- услышала она некий потерянный мамин тон и пораженно остановилась. Такого тона она не помнила никогда. В нем слышалась растерянность и страх – именно эти две вещи. Звучало весьма странно, если не сказать хуже и Анна вся обратилась в слух, застыв у стены и ощущая дежавю. Послышались нервные шаги, и голос Виктора Ивановича произнес чуть задумчиво, но беспокойно: - Что делать? Думаю, ты была права, нам придется ехать на этот чертов бал или как там это все…к Вишневским. Если мы не поедем, все решат, что он прав и…я не знаю, что будет тогда. - А как же Аня? Она поедет с нами? – тихо спросила Мария Тимофеевна и Анна услышала такой же тихий ответ: - Я не думаю…не думаю, что ей следует узнать обо всем именно сегодня…и плохо представляю себе, что будет, если она поедет с нами. Пусть все утрясется…если утрясется.- услышав это, Анна едва не выскочила вперед, мгновенно подумав о плохом, но следующее заставило ее остановиться. - Пусть отлежится пару дней. Потом я дам ей прочесть это. Надеюсь…до того времени, кто-нибудь прибьет этого писаку за его художества – последнее Виктор Иванович проговорил мрачно и настолько зло, что Анне стало не по себе, однако, она поняла, в чем причина всему этому – Ребушинский, он снова написал нечто такое, что заставило родителей отреагировать подобным образом. Она стояла и размышляла о том, что услышала. Как бы то ни было – все складывалось проще, чем ей казалось еще несколько минут назад. Теперь выходило, что не нужно было никого обманывать ради того, чтобы выбраться из дому, и они точно уедут, и, похоже, что уедут без нее. Все это показалось лишь удачей. Ей оставалось лишь сделать вид, что она ни о чем не догадывается и завести разговор о болезни – со вторым справится было проще всего – выглядела она жутко, да и ощущала себя не лучше – едва придя в себя после длившегося почти сутки обморока, испытав потрясение ночью и почти не меньшее- утром, здоровья ей все это не прибавило.- Мама еще не знает, что я уже встала- успела она подумать, услышала приближающиеся шаги и поняла, что это Мария Тимофеевна идет сюда с целью подняться наверх, проведать и, возможно, разбудить. Она мгновенно взлетела на три ступеньки, голова внезапно закружилась и когда услышала восклицание мари Тимофеевны: - Аннушка, зачем же ты встала?!- она пошатнулась и неосознанно ухватилась за перила. - Ну что же ты, милая моя, зачем же…пойдем в постель, завтрак и сюда можно подать…- все это Мария Тимофеевна проговорила, поддерживая дочь за талию и заглядывая ей в лицо. Из столовой вышел Виктор Иванович, Анна взглянула на него и поняла, что сейчас нужно спуститься вниз. Папа выглядел едва ли лучше ее самой, и ей стало так жаль его – растерянно глядящего на них снизу - что она не нашлась сразу, что сказать. Положение спас Петр Иванович. Он тоже вышел к лестнице, посмотреть, что случилось и, оценив ситуацию и зная чуть больше всех остальных, вместе взятых, довольно легко проговорил, разряжая обстановку: - Я оценил пирожки…не удержался…что у вас тут? Я о чем-то должен знать? Все как-то моментально зашевелились – Виктор Иванович обернулся и ни слова не сказав, вернулся в столовую. Анна улыбнулась и, высвободившись из маминых рук, осторожно спустилась вниз, приняв поданную дядей, руку, а Марии Тимофеевне ничего не осталось, как пойти следом. Зная о том, о чем говорили родители, Анна не стала ни о чем говорить сама, посчитав, что молчание на этот раз то, что нужно. Так и вышло, Виктор Иванович, осторожно подбирая слова, объяснил, что они с мамой непременно должны быть у Вишневских. Ему де, нужно встретиться там с кем-то из судейских, обговорить нечто важное и откладывать нет никакой возможности, а Мария Тимофеевна, с несвойственной ей легкостью добавила о том, что « Мы, конечно же, не оставили бы тебя, но здесь твой дядя, он, надеюсь, проследит за всем, как положено». Слова эти давались ей непросто, и было похоже на то, что в них вложен некий двойной смысл, некое предостережение для Петра Ивановича, но это Анну уже мало беспокоило. Как мало беспокоило и то, о чем мог написать Ребушинский. У нее не было выбора, что бы он ни написал, однако, узнать об этом следовало до того, как выйти из дома. Это она осознала твердо и, взглянув на дядю, поняла, что он тоже в курсе событий. Он ни словом не возразил на мамино странное высказывание, что для него тоже было весьма странно. Они словно все знали о чем-то и дружно скрывали это от нее, объединившись. – Ну хоть ради чего-то они могут быть вместе – пришла совсем невеселая мысль, она неосознанно, грустно усмехнулась и поймала на себе дядин взгляд, он смотрел с сочувствием, словно задумавшись, серьезно и обеспокоенно, и на ее усмешку чуть улыбнулся. Допили чай, мама отправилась собираться, отец сказав, что « до отъезда надобно в город прогуляться» - срочным порядком отбыл одеваться и они остались вдвоем. Теперь не нужно было изображать неведение и Анна, собравшись с духом, спросила, размешивая сахар и не глядя на дядю. - Что там, в газете? Петр Иванович, зная племянницу, не удивился вопросу, он еще там, возле лестницы, догадался обо всем, поэтому скрывать не стал. Сказать было нужно, но сложно и он задумался, как бы высказать все поделикатнее. - Мне нужно прочесть самой, не мучайся так – услышал он ее тихое, и поразился. - Видишь ли…твой папенька убрал это под замок, я и прочесть не успел, и он прав…в чем-то конечно прав, но…если ты хочешь, я могу сходить купить свежий номер. Анна поднялась с места, так и не выпив чай, обняла его за плечи и легко поцеловала в макушку – Конечно, ты просто ангел…когда вернешься, поднимайся ко мне, мне сказать тебе надо что-то…очень важное. Он оглянулся на нее, попытался поймать ее руку и спросить о чем она, но не успел – она отступила назад и добавила, улыбнувшись странной, грустной улыбкой: - Потом, позже…сейчас мне нужно…подумать. Анна уже уходила из столовой, выпрямив спину и держась как-то необыкновенно прямо, и Петр Иванович не посмел ее окликнуть. С начала этой злой, холодной зимы, она изменилась настолько, что осознание этого изменения терзало душу. Ему было больно от того, что это все случилось с нею, но изменить ничего было нельзя. Можно было постараться что-то исправить - он поднялся и отправился в переднюю с твердой уверенностью в том, что, как бы ни было все сложно, он сможет ей помочь. Анна поднялась, заперла за собою дверь на ключ и остановилась посреди комнаты, размышляя над тем, что делать дальше. Сейчас было чуть спокойнее и прежде чем вернется дядя Петр и снова придется прочесть нечто мерзкое, нужно было попытаться разобраться с тем, с чем к ней пришел Егор. Разумовского звать было бессмысленно, он ясно дал ей понять тогда, что больше не явится на ее зов, а о том, что он не намерен ей помочь ни в чем, Анна поняла еще тогда, в тот злополучный день. Ей было досадно, что она не поняла этого раньше и наивно верила в то, что этот человек мог помочь бескорыстно.- Он и ключ мне тогда отдал, вероятно, оттого что знал то, что Нина уже стоит там – возле особняка или за дверью.- эта мысль не добавила ни боли, ни досады, она просто пришла, как само собой разумеющееся утверждение и Анна еще раз убедилась в том, что Разумовского звать бессмысленно. Она ничего не знала о других, о тех, кто был так или иначе причастен к знанию об этой тетради, но в том, что Варфоломеев, Уваков и Жиляев живы и не имеют к Егору никакого отношения, она была уверена. Оставались трое - Нина, Жан и Павел. Логично было бы для начала попытаться связаться с Павлом и Анна, тяжело вздохнув, опустилась на стул и, закрыв глаза, попыталась сделать это. Однако, ничего не произошло. Она звала и звала его, до звона в ушах в желании хоть что-то прояснить, но вселенная не отозвалась на этот раз. Как не отозвались и другие. Другие были живы – это она ощутила точно – что-то было иное в том, как нечто отвечало ей, и она прекратила попытки, почувствовав, что сознание уже уходит от нервного напряжения. В дверь кто-то сильно толкнулся, а затем она услышала голос матери: - Аннушка, зачем ты заперлась? С тобой все хорошо? - Все хорошо, мама, сейчас отопру – отозвалась она, с усилием поднялась, подошла и повернула ключ. Дверь моментально приоткрылась и Мария Тимофеевна с обеспокоенным выражением лица, вступила в комнату. - Да тебе в самом деле нехорошо - услышала она обеспокоенное и взглянула на мать- та выглядела нервно и нервно же добавила, мягко подталкивая дочь к постели- мы вернемся завтра так скоро, как выйдет, я бы отказалась, да поздно уже отказываться, приляг, отдохни и не выходи провожать, отец и так…- она испуганно взглянула Анне в лицо, явно сказав лишнее и Анне внезапно стало ее жаль. Она послушно улеглась в постель, позволила укрыть себя пледом и прикрыла глаза, услышав - Бедная моя девочка…все-то у тебя непросто, господи…спи, завтра увидимся. Мария Тимофеевна легко поцеловала Анну в лоб и осторожно, но быстро вышла за дверь. Глаз открывать не хотелось. На душе было неуютно и как-то пусто. Она попыталась поразмышлять о том, что делать дальше, но мысли текли как-то странно лениво, под пледом стало тепло и уютно и внезапно вспомнилось совсем иное – летний, теплый вечер, мама в беседке и человек, поднимающийся ей навстречу с плеснувшейся в глазах радостью, радостью оттого, что она появилась и свое, сказанное в ответ на этот взгляд легко и беззаботно - Пойдемте в сад?! Петр Иванович задумчиво смотрел в окно столовой и размышлял о том, что делать именно сейчас. Разговор за завтраком был странным. Он лишь диву давался, как это Мария Тимофеевна поддержала Виктора в том, что поехать на был к Вишневским придется, как придется и оставить Анну дома под его присмотром. Она никогда не доверяла ему. Когда Анна была еще малюткой и у нее начали проявляться некие странности, Мария ревновала его к дочери, которая любила его за то, что он понимал ее, как не могли понять родители. Именно с тех пор между ними уселась черная кошка.- Именно уселась, а не пробежала – подумал Петр Иванович и улыбнулся своей шутке. То, что Анне не хотелось ехать, он знал, как знал и то, что ей не настолько плохо, как сейчас могло показаться. Ведь ей достало здоровья вчера выскочить из дому, потом говорить с ним и еще сегодня спуститься сюда. Однако, глядя на ее бледное, прозрачное личико, темные круги под глазами и светлые, странного цвета, губы, он отчего-то вспомнил вчерашнее, слышанное ночью – нервное и обеспокоенное - Что там?! Эти последние пару недель, дались ей явно нелегко, а то, что случилось четыре дня назад, едва не убило- Боже мой, что же еще могло случиться теперь…надеюсь, Штольману хватит воли не убить Ребушинского – он едва не поперхнулся чаем, подумав об этом. Вспомнив о том, что обещал Анне, он поднялся и уже на крыльце, глядя на изменившуюся со вчерашней ночи, погоду, повыше поднял воротник, поправил шарф и отправился в метельный, недоброжелательный, город. Ветер усиливался, Миронов добрел до центра, отловил газетчика, успев купить последний номер у замерзшего напрочь мальчишки, и поспешил вернуться обратно. У него возникло странное ощущение, пока он брел среди белой, беснующейся круговерти, встречая редких прохожих. Было такое чувство, что каждый, кто проходил мимо, смотрел как-то странно, и внезапно Петру стало очень неуютно на знакомых с детства улицах. Он уже не хотел заходить никуда, кроме как вернуться домой и когда добрался до знакомой изгороди, обрадовался этому факту, как никогда. В доме уже царила суета, которую, как ни странно, сумела создать одна Мария Тимофеевна – она ходила туда и обратно, собирая некие вещи, словно уезжала надолго, сетовала на то, что так несвоевременно отпустила прислугу и , похоже было, искренне по этому поводу переживала .Когда она в очередной раз воскликнула о том, что так не вовремя отпустила Григория и Прасковью, Петр Иванович не выдержал и попытался успокоить ее, пошутив: - Да что случится здесь, господи боже, до завтра никто не умрет- уж я прослежу. Мария Тимофеевна как-то дико взглянула на него, но, однако, промолчала и, наконец, пошла одеваться. - Вы справитесь здесь без нас? – услышал он, глядя вслед Марии Тимофеевне и ответил тут же, и снова неудачно: - Ну что ты, конечно же нет, завтра застанете наши хладные трупы. То, что вышло неудачно, он мгновенно понял по тому, что прозвучало за спиной – раздался дробный, нервный звук- Виктор пробарабанил пальцами по столешнице, чертыхнулся и выговорил нервно и зло: - Однако шутки у тебя…пойдем-ка со мной, кое-что покажу тебе. Он уже шел в сторону кабинета, уверенный в том, что Петр идет следом и Петру Ивановичу не осталось ничего иного, как подчиниться. Он уже догадался о том, что хочет показать ему брат и понял, что тому тоже нужно поделиться этой новой, возникшей с неожиданной стороны, проблемой. Когда младший Миронов дочитал до конца, старший нервно наклонился к нему и произнес с такой злостью, что Петру стало не по себе. - Я убил бы его, не задумываясь, но…сам понимаешь, это проблему уже не решит…- он замолчал на мгновение, а затем продолжил чуть спокойнее - я уже сомневаюсь, что нам нужно быть там но…надеюсь что все таки все обойдется. Я надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы Анна выходила?! - Тебе не кажется, что ты немного…драматизируешь?- попытался успокоить брата Петр, хотя сам не особо верил в то, что говорил. - Если бы…я заходил в полицейское управление, полицмейстер пообещал принять меры, надеюсь что так и будет – устало произнес Виктор Иванович и, опустившись в кресло, нервно провел ладонью по лицу, словно в желании проснуться от дурного сна.- Так или иначе, этот визит…прояснит ситуацию, там будет весь…цвет общества, посмотрим… Он не договорил до конца, но Петру Ивановичу все было понятно и без этого. Ситуация выходила скверная, с какой стороны не взгляни и как она повернется, предугадать было сложно. Однако, сказать что-то было нужно и он проговорил быстро и серьезно, как никогда: - Езжайте, ты прав – все станет яснее. И если…все выйдет плохо, мы с Анной уедем из города. Возможно, что мы и ошибаемся, люди…они способны забывать многое и быстро…если бы не напоминал никто. - В том-то и дело, если бы не напоминал…- уже словно размышляя вслух, проговорил Виктор Иванович и поднялся.- Я рад, что ты вернулся, правда, рад. - Я постараюсь сделать все, чтобы с Анной ничего не случилось…я тоже рад, что вернулся – разговор вышел странным, но, однако, им обоим стало легче. Виктор Иванович взглянул на брата уже веселее, нервно и неуверенно прошелся ладонью по виску, взъерошив волосы и, сказал уже легче: - А может и правда, надумали мы все…и все не так уж и плохо, а, как думаешь? Пора, однако, Маша и так извелась вся, я надеюсь на тебя - он хлопнул Петра по плечу, словно стыдясь своей минутной слабости, и быстро вышел из кабинета, не прикрыв за собой дверь. Уехали они через четверть часа и, глядя на отъезжающий экипаж, Петру Ивановичу стало не по себе – он так легко пообещал Анне принести газету, но теперь пожалел об этом. Однако, сказать все одно было нужно, он оставил газету на диване в столовой, осторожно поднялся вверх по лестнице и прислушался- за дверью было тихо, он приоткрыл ее, заглянув внутрь и тихонько вздохнув, шагнул за порог.