Всякая душа - потемки

Анна проснулась, и какое-то время лежала, не думая ни о чем – отчего-то ей было спокойно, спокойно и легко. Она слышала, как мерно стучали ходики, эти звуки тоже успокаивали, и она поняла, отчего ей так хорошо – она наконец-таки выспалась. Без кошмаров, пугающих снов и видений. - Егор! Который же час, Господи – внезапно больно ударила расслабленное сознание, беспокойная мысль, она в испуге распахнула глаза и тотчас встретила дядин взгляд – задумчивый и серьезный. Он мгновенно улыбнулся ей и произнес быстро и успокаивающе: - Тихо, тихо, что такое, тебе приснилось что-то? Это его « тихо, тихо» моментально напомнило о другом человеке, она села и быстро взглянула на часы – стрелки застыли на без четверти три пополудни и сердце начало стучать ровнее. - Ты…о чем-то рассказать хотела? Я выслушаю, но…может пойдем, поедим? Мы с тобой одни во всем доме. Дядя говорил легко, улыбался ей как-то осторожно, и она улыбнулась в ответ: - Почему нет…они уже уехали? Так рано а…почему мы одни? - Ты отстала от жизни- усмехнулся Петр Иванович – прислуга отпущена, все же праздники…там правда Прасковья наготовила – роту можно кормить с неделю, приходи, я подожду внизу. Он говорил слишком много и слишком легко. Это не ускользнуло от ее внимания, но сейчас портить ту легкость, с которой она проснулась, ей не хотелось совершенно, и она просто кивнула ему, быстро добавив: - Хорошо, я скоро…это даже интересно. - Куда уж там – непонятно проговорил он, уже открывая дверь, и от этих слов на душе стало беспокойно. Она могла себе представить, что написал Ребушинский и это ее не пугало, гораздо больше ее беспокоило иное – как убедить дядюшку в том, что ей непременно надо выйти в город. Поскольку прояснить при помощи духов, ничего не вышло, она решила, что следует поговорить с матерью Егора. Возможно, она что-то помнит из того, что он говорил в кошмарах и это прольет хоть какой-то свет на то, что с ним происходит.- Но, до того, чтобы он отпустил, нужно обо всем рассказать – решив об этом, она уже совершенно не думая ни о чем ином, поднялась с постели, одернула платье, вынула из чемодана тетрадь и спрятала ее под накинутый на плечи платок. Петр Иванович, разогрел жаркое, и уже поднимаясь с сотейником в руках в столовую, вспомнил, где оставил эту проклятую газету и похолодел.- Растяпа, как же я… – обругал он себя и едва не споткнулся, прибавив шаг. Когда он торопливо вошел в столовую, то обругал себя еще раз последними словами – Анна сидела на диванчике, газета лежала у нее на коленях, а сама она задумчиво смотрела в окно и обернулась на его шаги. - Ничего нового я здесь не прочла, не волнуйся так – проговорила она тихо и отчетливо, но он видел, что губы ее слегка дрогнули, и бледность еще не сошла с лица. Он, не глядя, поставил сотейник на стол, опустился на корточки, забрал из ее рук газету и, отбросив ее в сторону, заметил, что на коленях у нее лежит что-то еще – маленькая синяя книжица. - Это гораздо важнее…всего, я тебе все объясню сейчас – услышал он, поднял взгляд и поразился, в который раз за эти дни. Она смотрела строго и серьезно, глаза были сухими, но ничего мрачного и больного он в них не увидел.- Давай, поедим и я тебе все расскажу, я отчего-то проголодалась жутко. *** Штольман проснулся поздно, он понял это тотчас, как открыл глаза – взгляд скользнул по комнате, нашел часы и Яков подскочил на постели- стрелки показывали четверть первого пополудни. - Черт, как же так вышло- пришла первая, потрясенная, мысль, от резкого движения голова тут же ответила неким больным звоном и он понял, отчего так вышло. Вчерашнее нервное перенапряжение и куницынский коньяк сделали свое дело – мозг просто отключился, устав от всего и позволил себе отдохнуть. Ладонь нервно прошлась по щеке, ощущая, что щетина, пробившаяся за эти четверо суток, уже далеко не щетина.- Этак в стрельца превратиться можно – усмехнулся он, но бриться в таких условиях, как сейчас, не стоило – узнать в нем прежнего Якова Штольмана с каждым днем становилось сложнее. Он оделся, вышел в столовую и понял, что Куницын уже возвращался сегодня- поверх вчерашней непрочитанной газеты, лежала свежая, сверху была оставлена некая записка, но читать ее сразу Яков не стал. Он потрогал чайник- тот был горячим и Штольман понял, что Куницын ушел совсем недавно. - И ведь не разбудил, вот ведь человек – пришла некая легкая, спокойная, мысль, он налил чаю, размешал сахар и только потом, усевшись в кресло, взял в руки записку. Текст был весьма странным и Яков воочию представил Куницына, произносившего это- "Яков Платонович, вы близко к сердцу-то не принимайте, дуракам закон не писан, да и люди-то все разные. Я вернусь к трем и мы поговорим, вы только не уходите, пока не вернусь, что-то важное сообщу!!" После прочтения этого сбивчивого, сумбурного послания у Якова сложилось четкое впечатление о том, что Куницын зачем-то обязательно хочет удержать его здесь. Странным было то, что показалось именно так, ведь вчера ни о каких вылазках, речи не было, и Яков интуитивно почувствовал, как нечто тревожное вползает в душу чем-то темным и неприятным. Забыв о чае, он отложил записку и взглянул на газеты. Он вгляделся внимательней и понял, что ошибся – газеты были сложены по дням, то, что он не прочел вчера, было оставлено сверху и на душе стало еще тревожнее, чем было. Однако, намек он понял и, недолго думая, взял верхнюю. Ничего нового для себя он в этой статье не нашел, но то, что было написано в конце, вызвало далеко не самые светлые воспоминания. Он словно снова оказался на заснеженном затонском кладбище и увидел хрупкую фигурку, потерянно жавшуюся к ограде заброшенной могилы. Что ей тогда сказал отец Федор, он так и не узнал, он только позже отчетливо понял, что сказал он нечто очень дикое и имеющее для Анны огромный смысл, но тогда он посчитал, что не имеет права втягивать ее в свои непростые проблемы и оттолкнул ее. Он помнил ее взгляд тогда – непонимающий и больной, она отступала от него, заливаясь слезами, но когда он было шагнул за ней в попытке оправдаться, было уже поздно. Теперь он был уверен в том, что поступил тогда неправильно, но тогда это казалось единственно верным. Это воспоминание больно царапнуло душу и откуда-то он понял, почему Куницын написал все это, он, таким странным образом, решил подготовить его к тому, что было в этой паршивой газетенке. Штольман был готов убить Ребушинского за многое, что он читал за последние дни, но это, видимо, было чем-то особенно гадким. Яков машинально, глядя на свежий номер, залпом выпил чай, и уже не задумываясь ни о чем, развернул газету. Когда он дочитал последние строчки, то понял, что держит в руках бомбу, бомбу, которая может взорваться в любой момент и первой мыслью после прочитанного было- Анна…надо было вчера…- он не додумал эту мысль, как пришла другая- Эта тварь сама не понимает, что делает…тварь – мысли не складывались в предложения и холодная, слепая ярость начала захлестывать разум. - Тварь - еще раз отозвалось в рассудке, и осознал он себя уже в ванной. Из зеркала на него смотрел совершенно чужой человек – обросший, с горящим яростью взглядом и нервно сжатым ртом. - Нет, так не годится…это слишком даже для маскировки…шут с ним со всем – на этом обрывочные мысли закончились, он сходил за горячей водой и принялся возвращать себя в этот мир. Сознание еще вспыхивало негодованием, но монотонное, требующее точности и аккуратности, занятие, успокоило. Через четверть часа он с удовлетворением оглядел дело рук своих, бросил в лицо пригоршню холодной уже, воды и не вытирая лицо, вернулся в столовую. На часах было уже четверть третьего и он с досадой понял, что на какое-то время отключился от всего – настолько диким ему показалось то, что он прочел, что ощущение времени ушло в попытках осознать весь кошмар написанного и просчитать возможные последствия. Сейчас все виделось уже немного иначе, пока он занимался обыденным делом, рассудок четко осознал, что делать теперь, когда « открылись новые обстоятельства» - он подумал о том, что случилось именно так – так было проще и привычнее. Разум просчитывал возможные варианты действий и когда он услышал, как в двери как-то особенно осторожно поворачивается ключ, то даже смог усмехнуться. Он обернулся на быстрые, легкие шаги, увидел перед собой изумленное лицо Куницына и улыбнулся ему. Тот какое-то время потрясенно смотрел, не в силах вымолвить ни слова, затем лицо его словно осветилось изнутри, он обрадовано заулыбался и заговорил быстро и немного нервно: - Яков Платонович…а я вот пораньше прибежал, вы прочли уже я гляжу…прекрасно выглядите… - Да неужели?- усмехнулся Штольман. Наблюдать за реакцией Александра Петровича было весьма забавно, какой бы странной ни казалась ситуация. Куницын, не раздеваясь, плюхнулся в кресло и заговорил уже облегченно, улыбаясь и чуть путаясь: - Ох, отдышусь, если позволите…все не так страшно, как я было подумал. Весьма…неприятно все это- он махнул рукой в сторону брошенной Штольманом в угол газеты – но…знаете ли…- он перевел дыхание и неожиданно спросил: - Чай есть у вас? В горле пересохло… Яков разлил чай в два стакана и, помешивая сахар, спросил уже серьезно, выждав, пока Куницын успокоится: - Что в городе? - Да что в городе – Куницын отхлебнул чаю, зажмурился от удовольствия и проговорил уже спокойнее- Метель…метет как ненормальная, с самого утра, шагу невозможно ступить- затем он спохватился, что говорит не о том, еще раз отхлебнул из стакана и добавил уже серьезно: - Значит так. Человек этот, тот, о ком я вчера, так и бродит. Совершенно беззастенчиво, стервец такой, о Мироновых справлялся у больничных, но к докторам не совался. В полиции затишье, ждут нового начальника сыскного…что-то там у них не так, как положено быть, я не понял в чем дело-то, не знают, кого пришлют, депеши так и нет – бардак, право слово. Трегубов там…как бы удар его не хватил…рвет и мечет. Старшие Мироновы к Вишневским укатили – не ближний свет, какого рожна именно сейчас, ума не приложу, хотя…там Петр Иванович, это утешает…в какой-то мере… - А люди? Что в городе говорят? – прервал этот поток слов Штольман. Куницын говорил много даже для него, но Яков поймал себя на мысли о том, что в этот раз, это его уже не раздражает и сделал вывод - либо привык, либо со многим согласен. - А что люди? Люди, как всегда – мотают на ус. Пока, слава богу, гром еще не грянул…только – Куницын запнулся и взглянул в лицо Штольману с неким острым беспокойством – Я об Анне Викторовне беспокоюсь…как-то…кошки на душе скребут, нехорошо как-то на душе, ну как случится что… - Вы же говорите- гром не грянул – сам не понял, для чего проговорил Яков, он понимал о чем беспокоится Куницын и то, о чем он беспокоился, до крайности беспокоило его самого, но он был уверен в том, что Анна, после того, что случилось еще вчера- всей этой истории о странном обмороке, будет дома. Он не мог себе представить, чтобы она попыталась выйти. Это хоть немного успокаивало. - Может мне поехать, разузнать а, Яков Платонович?- с некой надеждой в тоне, произнес Куницын и Яков в очередной раз поразился степени участия этого, казалось бы, весьма легко относящегося ко всему на свете, человека. - Больше никого странных чужих в городе не появилось?- не ответив на эту мольбу, спросил он. Куницын моргнул, видимо, задумавшись о чем-то, и ответил, переспросив машинально: - Чужих…странных…Да нет, вроде как, один странный в гостиницу заселился ночью, с поезда видать, так странный он разве что тем, что чаевые не дает – портье жалился, так это вроде не преступление… - Вот как, чаевые не дает, говорите – задумчиво произнес Штольман. это место было не тем местом, куда он мог бы пойти без проблем, он уже было пожалел о том, что привел себя в порядок, но сожалеть было поздно. - Мне, возможно, помощь ваша потребуется, Александр Петрович, ничего сложного, нужно портье…отвлечь…впрочем – ему было непросто это сказать, он не имел ни малейшего желания втягивать Куницына во все это еще и таким образом, но выхода, похоже, не было. Он уже пожалел о том, что слова вылетели, но они уже были сказаны. Эта странная особенность, он моментально вспомнил о том, что знал одного человека, принципиально не дающего чаевые. Узнал он об этом совершенно случайно, в уже легком разговоре о жизни в Затонске, после сложного, требующего серьезного подхода, но деталь эту запомнил. Этот капитан Шилов, он сказал это тогда с неким пренебрежением относительно провинциальной жизни и усмехнувшись, добавил о том, что – « Даже портье и горничные, непременно ждут копейки сверх положенного, но я принципиально даю твердую таксу». Штольман тогда разговор не поддержал, в чем выражается сумма « твердой таксы» не уточнил, ему это было неинтересно и не слишком приятно. Однако запомнил это хорошо. Появление именно сейчас, человека с именно такой странной, казалось бы, мелкой, особенностью, было бы слишком большим совпадением, чтобы им оказаться. Это нужно было выяснить, и отчего-то Штольман был уверен в том, что окажется прав. Все эти странные игры начинали раздражать. Похоже было на то, что человек этот приехал инкогнито, раз уж в полиции о нем не слышали и слухов о приезде некого « чиновника из Петербурга» в городе тоже не возникло. Но сначала ему нужно было выяснить совсем о другом, то, что сказал Куницын, начинало беспокоить все больше и все снова развивалось слишком стремительно, чтобы попытаться успеть. От размышлений его отвлек восторженный возглас Куницына: - Яков Платонович, да я с дорогой душой, не откажусь, сделаю в лучшем виде – уснет- разбужу, проснется – убаюкаю… Он уже откровенно радовался новому приключению, и Яков в очередной раз поразился тому, насколько быстро этот человек может переключаться со сложного на простое. - Не надо…будить и убаюкивать…это лишнее, Александр Петрович – изучающее глядя на Куницына произнес Штольман, Александр Петрович потерялся под этим серьезным, изучающим взглядом и поспешил исправить свою оплошность: - Нет…конечно, я пошутил, вы уж не сердитесь, свойство мое такое, Яков Платонович…Так когда выступаем? – он снова не удержался и снова осекся, но Штольман неожиданно чуть улыбнулся. Яков понял, что этот человек неисправим, не стал больше испытывать судьбу, да и выхода иного не видел, он вздохнул коротко, и внимательно глядя Куницыну в лицо, спокойно проговорил: - Давайте так, встретимся на углу Главной и Столярной в три пополуночи, сможете? Я потом вам скажу, что нужно будет сделать, только слово дайте мне…без самодеятельности. Но сейчас я уйду, мне нужно уйти, как стемнеет. На лице Куницына отразилось множество разных эмоций, но он все же смог ответить на то, что посчитал главным: - Да, конечно, я буду в три…без самодеятельности, хорошо…- он помолчал с минуту и все же осторожно спросил: - А вы…куда же, ведь опасно… Штольман вздохнул, понимая, что хитрость не удалась. Он надеялся на то, что Куницын не станет спрашивать ни о чем, порадовавшись приключению или озаботившись серьезным подходом, но он ошибся. Все же Куницын искреннее озаботился его, Штольмана, безопасностью, его снова посетила странная мысль о непостижимости случайностей и он ответил так, как посчитал нужным: - Не беспокойтесь, Александр Петрович, убивать Ребушинского я не намерен, но…мне нужно выяснить кое-что…для себя. Куницын долго, с минуту, вглядывался ему в лицо, затем его собственное лицо просияло, и он заговорил, быстро и улыбаясь: - Вот это правильно, а то как же, надо, надо…все выяснить. Давайте еще по чайку, а, Яков Платонович? – он поднялся, засуетился, уже снимая, наконец с себя пальто и разматывая шарф и, наблюдая за тем, как он, разливая чай, уже снова заговорил о погоде, Яков в очередной раз удивился, подумав о том, что в лице Александра Петровича Куницына, судьба и государство потеряло великого дипломата, позволив ему быть тем, кто он есть.