Всякая душа - потемки

Анна начала рассказывать уже за чаем. До этого она с аппетитом отобедала, чему Петр Иванович порадовался несказанно, но делала она это молча, очевидно, думая о чем-то своем, и он не осмелился прерывать ее размышления. Он разлил чай и ему показалось, что она этого даже не заметила, однако, она положила в чай сахар, и уже помешивая, негромко начала говорить. Петр Иванович слушал этот удивительный рассказ и ни разу не перебил, хотя пару раз и нестерпимо хотелось. Он помнил эту историю, но теперь она представилась совсем иначе. Анна замолчала на мгновение, а затем произнесла нечто такое, от чего Петр Иванович уже не смог сдержать удивленное восклицании: - Что?! Это принес Егор…господи боже… Анна, наконец, взглянула ему в лицо и объяснила все до конца, связав все воедино – о пугающем видении, о том, что вызвало этот странный обморок и о том, что ей рассказал сам Егор: - Он совершенно ничего не помнит, совсем. Сказал…словно мешок на голову и…ничего. Поэтому…мне нужно выйти сегодня – она взглянула ему прямо в глаза и добавила быстро, прежде чем он успел возразить – Я должна ему помочь. Мне нужно дойти до Фоминых, я думаю его мать вспомнит что-то и мы сможем…хоть что-то прояснить. Петр Иванович осмысливал сказанное и после паузы, все же возразил: - Я не думаю, что после всего тебе стоит выходить. Давай так – завтра вернутся твои родители, они расскажут, как все восприняли…это- он кивнул в сторону, так и лежащей на полу газеты – а после мы попытаемся вместе все выяснить. Ему пришлось чуть повысить голос, потому как на каждое его слово, Анна отрицательно качала головой в желании что-то сказать и сказала тотчас, как он умолк: - Нет. Ты же знаешь…завтра мне никто не позволит выйти. Петр Иванович вгляделся в ее лицо, увидел в нем знакомое упрямое выражение и понял, что в чем-то она права. Действительно, если все хуже, чем они думают, Анне никто не позволит выйти даже на крыльцо. Он мгновение еще размышлял о том, как выйти из этой безвыходной ситуации и , наконец нашел, единственное, на его взгляд, верное решение: - Ну что же…если так, пойдем вместе, я провожу тебя – услышала Анна и уже знала, чем возразить ему. Она знала о том, что он непременно предложит ей это и ответила моментально о том, о чем подумала еще тогда, когда прочла статью: - Нет, представь себе…если все плохо…бог его знает, что может случиться. Нам двоим точно не стоит быть в городе вместе…это…я не знаю, чем теперь это может обернуться. Но…я знаю, что если выйду так, как задумала – никто не узнает. - Меня никто не узнает, поверь мне, я проверяла уже – неожиданно, мягко улыбнулась она- а у Фоминых, перед домом я платок сниму и…все получится. - Я не понял, как- « так»? Что ты еще задумала? – Петр Иванович забеспокоился не на шутку, она была прямо-таки одержима своей идеей и это уже начало пугать, как испугало и это слово, пришедшее на ум- слово из статьи Ребушинского. На этот раз пасквильник превзошел самого себя – мало того, что он свел все, что писал за две недели в один огромный, запутанный, перекрученный и перевранный грязный клубок, он умудрился подвести под весь свой бред « аргументацию», основанную на мнении обо всем этом человека, который имел репутацию и вес среди горожан - отца Федора. И вывод всего этого мерзкого мракобесия тоже был соответствующим - там было все- бичевание пороков от распутства до перечисления всех смертных грехов. Единственного, чего не было во всем этом кошмаре, Ребушинский все же не смог видимо, выложить общественности внятного видения о путях выхода из этого « мрачного, мистического тупика». В конце статьи было лишь мнение отца Федора с экскурсом в историю о том, какими методами от подобных проблем избавлялись « веками». Так или иначе, эта статья выглядела неким приговором людям, которые, по мнению Ребушинского, были повинны в том, что город оказался в этом « тупике». Петр Иванович прекрасно понимал, что на самом деле газетчик так не думает - и от этого понимания становилось еще более мерзко. Мерзко и страшно. И сейчас, когда лишь одно слово, случайно возникнувшее в сознании, вызвало все эти больные мысли, ему в самом деле стало страшно. Сейчас ему уже не казалось правильным то, что Виктор и Мария отправились к Вишневским – на этом собрании были не те люди, которые могли причинить зло и для того, чтобы случилось что-то непоправимое, достаточно чиркнуть спичкой. Все эти сумбурные мысли пролетели в сознании за доли секунды, он внезапно понял, что задумала Анна, лихорадочно попытался найти довод для возражения, но не успел. Анна накрыла его руку своей ладонью, перевязанной марлей и произнесла очень тихо, но серьезно, как никогда: - Ты пойми…все это связано. Эта тетрадь…из-за нее убили человека, из-за ее пропажи все сорвалось тогда, все могло быть иначе, не сделай я тогда этой глупости… - Так ты себя винишь?! Ты решила…вину искупить? Да ты с ума сошла, Аннетт, при чем здесь ты, господи…просто тогда так вышло. Я не могу тебя одну отпустить. Да мне Штольман твой за это голову снимет!- привел он последний, убийственный по его мнению, аргумент, но похоже, он ошибся. Это подействовало совершенно обратным образом. Анна стремительно поднялась с места и воскликнула, уже гневно и негодующе: - Он тебе голову снимет?! Да как же ты понять не можешь, кто-то намеренно все это делает, для того, чтобы голову снимать было некому! Я не могу понять, кто это, но для того, чтобы избавиться…мне нужно знать, знать, понимаешь?!- ее уже била нервная дрожь и Петр Иванович испугался. Он внезапно осознал всю сложность ситуации. Она была права – если что-то уже вмешалось, оно не отступит, пока не получит желаемое. То, что она выкрикнула в ответ на его « аргумент», заставило его вздрогнуть, и он понял, что она не отступится. Внезапно она застыла, глядя на лежащую, на столе тетрадь, на бледном лице возникло странное, отрешенное выражение, плечи опустились, в ее глазах заблестели слезы и она, уже опустившись на стул и глядя перед собой, произнесла совсем тихо: - Я думаю это Разумовский…я сейчас это поняла. Только он на такое…способен. Но…я позвать его не могу, не могу – и она внезапно расплакалась, всхлипывая по детски и закрыв лицо руками. Петр Иванович растерянно провел ладонью по шевелюре и почувствовал, что пальцы дрожат. Он не знал, как ей помочь, он – Петр Миронов, взрослый, умудренный опытом, человек, не видел никакого выхода. Он поднялся, наклонился к ней и обнял за вздрагивающие плечи: - Ну…полно, полно, Аннетт, мы придумаем, непременно придумаем что-то, не надо но, если ты знаешь, что это…князь, зачем тебе выходить? Плечи под его руками дрогнули, Анна вытерла лицо ладошкой, совершенно детским жестом и при виде этого жеста у него самого едва не выступили слезы. Однако заговорила она уже иным тоном, и в этом тоне Петр Иванович ясно услышал нечто нервное и злое: - А что это мне дает? Он не придет – он сам мне это сказал. Он, видимо, уже тогда все замыслил, да я не поняла. И…я не знаю…даже если я попытаюсь его позвать, боюсь, это плохо кончится, это уже…но если я выйду, возможно, что-то прояснится. Ты же знаешь, как это бывает…я чувствую, что мне нужно пойти. Все, прости, я больше не могу, мне нужно собраться.- с этими словами она поднялась, шевельнув плечами, высвобождаясь из-под его рук, сердитым жестом смахнула остатки слез и быстрым шагом отправилась куда-то с сторону флигеля. Петр Иванович растерянно посмотрел вслед уходящей племяннице, шагнул было следом, остановился да так и застыл в проеме, держась рукой за косяк. Вспомнилось- Я надеюсь на тебя – и он снова, растерянно провел ладонью по лицу.- Надо было выйти вчера – пришла еще одна, совершенно ненужная, мысль, он вернулся в столовую и опустился на стул. Взгляд скользнул по столу и задержался на маленькой синей книжице. Теперь, после всего, что рассказала Анна, вся история, произошедшая прошлой зимой, виделась яснее. Как ясно было и то, что все, что случилось позже, тесно связано. Одно было совершенно неясно и непонятно – действия полиции сейчас. Виктор рассказал ему о том, о чем поведал Трегубов, о визите Варфоломеева, о том, что Штольман выполнял здесь некое его « негласное поручение», но то, что с него до сих пор не сняты подозрения в убийстве Разумовского, выглядело весьма странно. Петр Иванович всегда считал себя неглупым, не лишенным логики, человеком и эта странность никак не укладывалась в логичную схему. Как ни крути, выходило, что Варфоломеев, так кстати примчавшийся на помощь, отчего-то « забыл» сказать полиции о том, что Штольман никак не мог быть банальным убийцей. Миронов не верил в сказки о « невмешательстве в дела следствия» высоких чинов и такое странное поведение того, кто дал Штольману это сложное « негласное поручение», пугало. Тем паче, что двое странных петербуржских чиновников, устроивших здесь форменный произвол, спокойно отправились в Петербург с подачи того же ангела- спасителя. Петр Иванович очень хорошо запомнил то, что его потрясло в рассказе брата- то, что и Анну обвиняли в убийстве и попытались обвинить в деле о государственной измене. Он прекрасно понимал, что этот, явившийся внезапно, человек такого высокого уровня, спас ее тогда. Но отчего-то на этом его благородная миссия закончилась. Виктор рассказывал об этом, как он выразился « бреде» с усмешкой, видимо, посчитав, что опасность миновала, но на душе у Петра Ивановича было неспокойно. Что-то еще было во всей этой истории, чего он не знал. Он чувствовал это, но не мог понять, отчего ему так муторно. Мысли вернулись к Штольману и он еще раз подумал о том, что за все время, что он знал этого немного странного человека, он смог понять его. И Миронов был твердо уверен в том, что тот не способен на убийство. Убийство хладнокровное, рассчитанное, да еще и таким диким способом, как был убит князь. Петр Иванович понимал, что Штольман так и не стал здесь своим и остался « пришлым чужаком», но факт того, что полиция ищет его не только для того, чтобы убедиться в том, что он жив или мертв, поразил. Миронов знал о том, что мир и люди в этом мире далеки от совершенства и всегда относился к этому бесспорному факту философски - снисходительно, но сейчас ему было не до философии. Сейчас пришла реальная, подступившая совсем близко, беда и как справиться со всем этим, он не знал. Тетрадь так и лежала на столе, он взял ее в руки, пролистал, затем вышел, дошел до кабинета и запер ее в ящике стола под ключ. Он еще раз пожалел о том, что не вышел ночью за ворота, вздохнул поглубже, вышел за дверь и шагнул в сторону флигеля, Анна ушла уже с полчаса как и беспокойство больно стукнуло в висок. Он уже понял, что ее идея с маскарадом это единственный выход для того, чтобы без проблем добраться туда, куда она так рвалась. Там, впереди, послышались странные звуки, он догадался, что открылась дверь чулана и через мгновение навстречу ему вышла Анна, теперь, глядя на нее, он понял, что она имела в виду, когда говорила о том, что ее никто не узнает. Он и сам ни за что не узнал бы ее в подобном виде. Старые, растоптанные валенки, на пару размеров больше, чем нужно, длиннополое нечто, напоминавшее не то пальто , не то салоп, подвязанное цветным поясом и чумазое, почти до самого носа закутанное в платок лицо – только глаза остались прежними – ясными, чистыми и узнаваемыми. Эти глаза прищурились, в них промелькнуло нечто, напомнившее Петру Ивановичу что-то легкое и почти забытое и Анна, как на балу, приподняв подол этого странного одеяния, покрутилась перед ним. Она стянула платок, открыв немного лицо, и улыбнулась ему: - Ну, вот видишь, ничего страшного, даже ты не узнал бы. Петр Иванович очнулся от потрясения и попытался улыбнуться в ответ – вышло не слишком хорошо, но внезапно ему в голову пришла, наконец, великолепная идея и он смог улыбнуться смелее: - Да уж…барышня-крестьянка из тебя вышла…изумительная…а, тебя не смущает, что…может статься Фомины тебя на порог не пустят в таком-то виде? Ты об этом не думала? Он попытался пошутить, но Анна шутки не приняла. Она подступила ближе и сказала серьезно, глядя ему в глаза: - Я не знаю. Надеюсь, что пустят. Я надеюсь, что смогу хоть что-то понять, да и Егор ждать меня будет, я обещала. Я…попросить тебя хочу об одном. Ты посмотри, вспомни что-нибудь о том, каким образом можно…избавиться от этого. От духа, который…ненавидит. Я помню Ферзя – она откуда-то угадала, что он хотел тотчас же ответить, и успела возразить ему прежде, чем он скажет хоть слово: - Я помню, но здесь…что-то иное, что-то более сложное…я не могу объяснить. Она замолчала на мгновение, взяла его за руку и добавила уже иным тоном, тихо и убеждающее: - И не вздумай ходить за мной, не надо, мне спокойнее будет, если я буду знать, что ты здесь. Она подступила совсем близко, легко прикоснулась губами к его щеке и добавила тихо, уже не глядя ему в лицо: - Если…вдруг здесь появится Штольман, ты, пожалуйста, сделай так, чтобы он был здесь, когда я вернусь, хорошо? Петр Иванович кивнул машинально, Анна все же на мгновение взглянула в его глаза, отступила на шаг и стремительно развернувшись, легкими шагами отправилась обратно- к выходу из флигеля. Хлопнула дверь, Петр Иванович с минуту постоял, прислушиваясь, не вернется ли она и мгновенно рванулся к чулану. Анна оставила зажженной лампу, все было прекрасно видно и он без труда нашел во что переодеться. Действовать нужно было быстро, и у него все получилось. Не прошло и пяти минут, как он закрыл на ключ дверь флигеля, стремительно пролетел до передней, через пару минут он уже запер за собой парадную дверь и бегом, на ходу поднимая воротник и щурясь от летевшего в лицо снега, отправился к воротам. *** Она уже пожалела о том, что надела на ноги, но возвращаться было немыслимо. Все выходило не так быстро, как ей хотелось, однако, через пять минут Анна уже выбралась на дорогу. На город уже опускались ранние зимние сумерки, все вокруг уже превращалось из бело-серого в нечто голубоватое, метель кружила вдоль дороги, рассыпая охапки мягкого, белого снега и Анна на мгновенное взглянула вверх – с темнеющего, уже вечернего, неба, летело нечто густое, мягкое и пушистое. Это подхватывал ветер и опускал на все вокруг беспорядочно и хаотично, словно подтверждая то, что происходило за земле, в ее, Анны, жизни и в душе. Она вздохнула, поняла, что забыла взять перчатки, засунула начавшие зябнуть руки в рукава – на манер муфты и шагнула навстречу судьбе. *** Куницын уже ушел и Яков, взглянув за окно, понял, что пора выходить. День уже уходил, превращаясь в ранние зимние сумерки, метель так и мела и он подумал о том, что это к лучшему. В такую погоду вероятность того, что встретится кто-то из тех, кто сможет узнать, была ничтожна. Он уже просчитал маршрут – добраться туда, куда ему было нужно было нелегко, но вполне безопасно – для этого не нужно было проходить по центру города, можно было обойтись окольными путями, а затем стемнеет окончательно и все станет проще. Если возле особняка все чисто, тогда можно будет отправиться, либо в город, либо по адресу, который принес Куницын. Он мог бы пойти туда сразу, но отчего-то был уверен в том, что сначала следует пойти проверить, не бродит ли Лассаль возле дома Мироновых. - Днем он туда сунется навряд ли, но сейчас пришло самое время. О том, что Мироновы недавно уехали, знает, похоже, уже полгорода- эта мысль беспокоила больше всего и с каждой минутой беспокоила сильнее. Яков не думал, что Лассаль был здесь все эти дни. Вероятнее всего, он вернулся, зачем – этот вопрос возник сразу после того, как Куницын описал внешность « опасного человека» , но так и остался без ответа. Размышляя обо всем этом, Яков собрался, проверил наличие револьвера и его боеспособность, с удовлетворением отметил, что все в порядке и снова надвинув капюшон подальше вперед, вышел на крыльцо. Куницын оказался прав - погода и в самом деле была « премерзкая» - ветер метался вокруг, словно что-то искал и не находил. Он бросался в спину, отлетал обратно, как будто заново разгоняясь, в обиде на то, что не находит то, что искал и снова налетал, подхватывая с собой огромные охапки снега- белого и холодного и бросая все это, нервно и жестко. Выходило по разному- то в спину, то в лицо, ключ в замке поворачивался как-то натужно, и мысль пришла, странная и соответствующая происходящему – экая круговерть. Дверь наконец таки, закрылась, он засунул ключ в карман, одернул плащ и усмехнулся – эта привычка сейчас была совершенно не нужна – ветер трепал тонкую ткань так, как ему вздумается и уже шагая по дороге вдоль пустого, зимнего парка, Яков и вовсе пожалел о том, что надел его – полы трепыхались за спиной, как парус или крылья, хлопали и мешали думать, отвлекая от мыслей. Идти было далеко, шаги стали мерными, отбивая некий ритм и это, отгоняя ненужное сейчас, беспокойство, вызывало иные размышления, раскладывало факты из прошлого и настоящего в рассудке в аккуратную, стройную схему. То, что проблемы тянутся из прошлого, он подумал еще тогда, когда впервые увидел здесь, в провинциальном Затонске, знакомую фигуру. Однако тогда эта фигура вела себя вполне лояльно и странные мысли, возникшие было при ее появлении, пришли и ушли, наивно посчитав это за совпадение. Позже они вернулись и то, что Моррель не доехал до Петербурга, занозой застряло в рассудке, но ни времени, ни возможностей, ни полномочий разбираться с этим у него не было. Это злило, но не настолько, чтобы на время не забыть. А потом думать об этом стало некогда, настолько все вокруг запуталось и закрутилось в огромный, сложный, перепутанный узлами, клубок. Одно было очевидно – этот человек затаил злобу еще тогда, зимой восемьдесят шестого и теперь, уже не таясь, желал самого худшего. Та зима ничем не отличалась от всех предыдущих зим, разве что студенты все активнее кричали о чем-то по самым разным поводам. Все это его не интересовало, у него было достаточно занятий и без этого, но судьба распорядилась таким образом, что свела их всех вместе – его, Варфоломеева, Увакова, Разумовского и Нину. И если в деле о польских бандитах и проблемах при дворе он разобрался быстро и благодаря участию Варфоломеева, все это не вылилось в международный скандал, то произошедшее ранее, иначе как судьбой, назвать было сложно. Тогда судьба снова свела их с Варфоломеевым вместе, совпадение было настолько странным, что тогда показалось нереальным. В тот день, когда Жук явился к нему с сообщением о том, что « эти дети…совсем непростые дети, что-то с ними не так», он не сразу придал значение этой фразе и подумал, что разберется с этим чуть позже, но времени не оказалось. Через четверть часа явился курьер с предложением срочной встречи, и когда Яков прибыл, и услышал рассказ о перехваченном письме из Харькова, о том, что все нити тянутся в Петербург, и услышал фамилию адресата, то понял, что неким непостижимым образом в один день два совершенно разных факта сложилось в одно сложное и страшное дело. До того момента понятие о террористах как-то не связывалось в его сознании с собственной службой. Но в этом деле все оказалось иначе. Варфоломеев сам предложил не передавать это дело специальной группе, чтобы избежать утечки информации. И вот этот, казалось бы, совершенно мелкий факт, который был решен за Штольмана, в одном из кабинетов зимнего дворца в присутствии только двух людей, послужил причиной тому, что у него появился личный и весьма неприятный враг. Илья Петрович Уваков, будучи человеком амбициозным, делающим карьеру не благодаря собственным способностям, а благодаря связям и умению вовремя оказаться в нужном месте, на этот раз не получил желаемого. Однако препон чинить не посмел. Это было не тем делом, когда можно было просто попытаться развалить его, но затаить злобу и ощутить зависть он успел в полной мере. Дело было долгим и секретным, продлилось до самой весны и в результате операция прошла блестяще, все предполагаемые преступники были взяты с поличным, покушение на государя было сорвано и даже те, кто осуществлял аресты, с изумлением узнавали о том, что арестовывают террористов, уже будучи на месте. И все бы сложилось наилучшим образом, если бы не дуэль с Разумовским. Яков не хотел думать о том, что и это все результат неких интриг, но теперь, за последние четыре дня перебирая в памяти все детали того, что произошло тогда, мысли приходили разные. Были некие странности в этом деле, тогда они странностями не казались, но сейчас некие неясные подозрения приходили все чаще. Слишком просто все сложилось тогда. И слишком быстро после того, как страсти вокруг несложного, но неприятного дела, касающегося членов императорской семьи, улеглись. Однако…Нина спасла мне тогда жизнь, если бы не деньги Разумовского, легко представить, чем бы все это обернулось – эта мысль упрямо возвращалась всякий раз, как он задумывался обо всем этом и он в очередной раз постарался ее от себя отогнать. Мысли вернулись к дуэли и к тому, что за этим последовало. Нина тогда ни разу не пришла узнать, как он выкарабкивается из всего этого, позже он услышал, что ее снова видели в обществе Разумовского, и ссылка в Затонск поначалу показалась неком спасением от всей этой грязи. Затем пришло понимание того, что его просто убрали из Петербурга, те, кому его присутствие мешало жить и непонимание того, почему Варфоломеев посмотрел на всю ситуацию сквозь пальцы. Сейчас ему совсем не хотелось думать о том, что Варфоломеев уже тогда знал обо всем, что случится позже. Такую степень вероломства он не мог и не хотел представлять. Однако то, что в городе появился Шилов, наводило на разные мысли, и он еще раз подумал о том, что все же, как бы ни было неприятно, а Куницына он задействовал не зря. Единственное светлое, что было во всей этой истории с Шиловым, это то, что он поселился в гостинице, а не отправился в полицию. Ветер взвыл так, что стало слышно даже под капюшоном, налетел порывом и, сдернув капюшон с головы, бросил в лицо целую охапку мягких, холодных хлопьев. Яков тряхнул головой, поправил костюм и взглянув перед собой, в синих уже сумерках, увидел знакомую ограду. Он остановился на распутье и никак не мог решить, в какую сторону пойти именно сейчас. Через проем ворот был отчетливо виден парадный вход особняка Мироновых – все окна в доме были темными и от того, что он увидел именно это, он неосознанно шагнул вперед, вглядываясь в эти окна. С каждой минутой темнело и с каждой минутой становилось понятно, что дом пуст. Уже не раздумывая, он шагнул на подъездную дорожку и быстро пошел к парадному входу, по пути оглядывая все вокруг. Еще не стемнело окончательно, и было видно, что из дома вышли давно - на крыльце были припорошенные снегом следы больших, мужских ботинок, следы уходили в сторону ворот, и стало понятно, что тот, кто их оставил, вышел из дому не менее чем час назад, если не больше. Яков заглянул в темные стекла парадной двери – в доме было абсолютно тихо, пусто и темно. Он прошел вдоль особняка, до флигеля, внимательно глядя вокруг и не забывая смотреть под ноги, но кроме следов от больших, растоптанных валенок, также уходящих к воротам, больше ничего не заметил. Была лишь одна странность – следы от валенок были странными – большие, мужского размера, они стелились по поверхности дорожки легко, так, словно обладатель этих валенок был не слишком тяжел. Яков присел на корточки, разглядывая эти странные следы перед дверью флигеля, и внезапно догадался, что это- Анна. Она ушла куда-то- эта мысль пришла извне, не оправданная ни логикой, ни иными размышлениями, но он знал, что это правда. Он стянул перчатку – кончики пальцев коснулись едва вдавленного, странного следа, уже припорошенного снегом и внезапно он, словно, рядом с собой, услышал: - Нет, не надо, Антон Андреич, я поняла все…Я сама…смогу о себе позаботится…и о своих грехах…Вам никогда не стать им. Даже не пытайтесь. Он такой один. И для меня он…один. Не ходите за мной…. Яков моргнул и отнял пальцы от следа в снегу. Последнее было сказано уже чуть иначе, не так, как вначале - тихо и жестко, а как-то обреченно, но убежденно одновременно – такой тон он слышал от нее один раз - на летней веранде, когда она сказала ему- Если вы бессильны, тогда, может быть, не стоит об этом тревожиться… Почему сейчас вспомнилось именно это, он понять не мог, и сейчас для воспоминаний было совсем не место и не время. Куда и зачем она могла уйти, выходило, что он ошибся, подумав о том, что она не сможет никуда выйти в том состоянии, в котором была или же случилось что-то из ряда вон выходящее. Эта мысль пришла последней, вместе с холодком, пробежавшим по спине – О чем она, о каких грехах- Яков в растерянности оглянулся вокруг, покрутившись на крыльце и внезапно понял, что не знает, что делать теперь. – Он один такой…не ходите за мной – снова вспомнилось ее тихое и какое-то отчаянное, и внезапно он осознал, что это. Осознал то, что это происходит сейчас. Где-то там, в городе, Анна говорила с Коробейниковым. Говорила о нем и о…своих грехах.- Черт!- вырвалось неосознанно и громко, пальцы сами сжались в кулак и ударили по столбику крыльца. Ударили сильно – кисть отозвалась болью, и уже стряхивая ее и надевая перчатку, Яков, взглянув перед собой вдоль дорожки, ведущей в сторону парка Разумовского, заметил в метельной, сине- белой снежной чехарде некое странное движение. *** Анна абсолютно спокойно миновала большую часть пути, никто, как она и рассчитывала, ее не узнавал, да и прохожих в такую погоду, было мало. Она шла, стараясь не задумываться и не оглядываться, шагая мимо знакомых зданий и мест, напоминавшим о многом, но через какое-то время поняла, что это бессмысленно – даже с закрытыми глазами или глядя в землю, не вспоминать было трудно. Она подняла взгляд, и перед глазами все внезапно поплыло от подступавших слез – Что здесь такого? Дело-то молодое!- вспомнилось мгновенно это- сказанное так невероятно нервно, жестоко и зло, что в сознании, как тогда, что-то вспыхнуло и звонкий звук пощечины, болью отозвался в душе. Тогда тоже были почти сумерки, вокруг сновала масса прохожих, но она тогда осознавала это плохо – перед ней было только это- злое, бледное, возмущенное лицо с горящими темной яростью, глазами. Теперь она знала, что эти, странного цвета глаза, могут темнеть по многим причинам, но изначально это всегда было волнение. Она судорожно вздохнула, осознав, что остановилась, вышло неожиданно громко и она поспешно шагнула дальше. Чья-то быстрая тень промелькнула рядом, мимо прошел некто, и она почувствовала, как этот некто, услышав изданный ею неосознанно, звук, остановился. Анна прибавила шаг, уже ощущая некую неясную тревогу, но через минуту кто-то осторожно, уже взял ее за рукав, и она услышала потрясенное и тихое, словно человек не совсем верил тому, что говорил: - Анна Викторовна?... Анна узнала голос, ей не хотелось поворачиваться, как не хотелось и говорить сейчас с этим человеком, но иного выхода, кроме как обернуться, просто не было. Она поправила платок, сдвинув его с лица, и обернулась со словами: - Добрый вечер, Антон Андреевич… У Коробейникова было странное выражение лица, он не был уже поражен, в выражении его лица промелькнуло беспокойство и досада, и Анна, внимательно вглядевшись, удивилась этому, последнему, так явно проступившему. Это странное, именно досадливое выражение, настолько удивило ее, что она застыла, не зная, что сказать дальше. Антон Андреевич словно очнулся, и быстро подступив совсем близко, проговорил чуть запинаясь: - Анна Викторовна, вы как тут…откуда? Что это за маскарад? Зачем? Она молча смотрела ему в лицо, не зная, что ответить, рассчитывая на то, что он, по обыкновению, заговорит снова, но он не заговорил. Это было нечто новое. Он внимательно смотрел ей в лицо с неким странным, словно оценивающим выражением и ей пришлось начать самой: - Я…дядю ищу, Антон Андреич, днем еще вышел и запропал, а мне, сами понимаете, в ином виде не показаться, вот пришлось…- она еще договаривала последние слова, когда поняла, что говорит не о том. Антон Андреевич все смотрел, сочувственно и как-то печально и она, собравшись с духом, спросила об ином: - Антон Андреич, нам бы поговорить…да времени нет совсем. Я спросить хотела, вы сказали тогда, что Штольман встречался с филером после того, как вы опрашивали всех в гостинице, с чего вы это взяли? Коробейников изумленно шевельнул бровями, ветер дунул с неимоверной силой, подлетел и закружил вокруг них целый ворох белого, густого марева, Антон Андреевич зажмурился и через мгновение открыв глаза, потянул Анну за рукав, быстро проговорив: - Да о чем вы, Анна Викторовна? Давайте хоть в трактир зайдем, может там и Петр Иванович, мало ли… Он упорно тянул ее за собой, уже подхватив рукой за талию, и она вывернулась. Вывернулась и, отступив, резко обернулась к нему: - Вы на вопрос мой ответьте, Антон Андреич, не до трактира мне…- она замолчала, ожидая его ответа, на его лице снова промелькнула досада, и он ответил чуть обиженно, и словно не понимая: - Да зачем вам это теперь-то, господи…ну хорошо, хорошо – он поспешил пообещать, видимо, увидев уже выражение ее лица, и быстро добавил, щурясь от летящего в лицо снега: - Я время сопоставил, ну…время – филер ранен был смертельно, значит все случилось недавно, а то, что он был в одежде Штольмана, говорит о том, что они встречались где-то, а потом, видимо, разошлись и…кто-то его за Штольмана принял. Объяснение было странным – оно все равно не объясняло, отчего Коробейников решил, что Яков встречался с филером, но Анне внезапно не захотелось больше ни о чем спрашивать. Антон Андреевич ни разу не назвал Штольмана по имени, он говорил о нем так, словно рассказывал об очередном деле, и все это вызвало в ней некое холодное неприятие. Она не удивилась. Она помнила о том, что он был странным в последние дни, но все равно, этот его обыденный, сухой, официальный разговор о Штольмане, покоробил. Видимо, Коробейников и сам понял, что сказал что-то не так. Ветер снова принялся дуть уже вдоль улицы, едва не срывая с Анны платок, Коробейников подступил совсем близко и, перекрывая свист ветра, проговорил громко, так, чтобы она точно услышала: - Анна Викторовна, давайте я вас домой провожу. Темно. Метель такая, где вы искать его будете? Пойдемте, пойдемте, и не возражайте – с этими словами он взял ее за плечи, повернул лицом в сторону дома, подхватил под локоть, осторожно подтолкнув в спину ладонью, и Анна едва не задохнулась от подступившего волнения. Этот жест и этот тон и то, как он мягко подтолкнул ее в спину ладонью, придерживая под локоть – все это внезапно поставило все на свои места, и она поняла. Поняла, что ее так смущало и раздражало в поведении Коробейникова в последнее время – его изменившаяся манера речи – он стал говорить короче и старался не частить, эти его непонятные намеки о деле Разумовского, а сейчас этот жест, этот мягкий толчок в спину все прояснил. Словно зажегся некий ясный и яркий свет, и этот свет озарил и высветил всю неприглядную правду – Антон Андреевич хочет занять его место - от этой мысли она покачнулась, и ноги внезапно ослабли. Коробейников тотчас оказался перед ней, поддерживая ее под локти и заглядывая в лицо и этот жест, привел ее в чувство – она вспомнила совсем иной день и другого человека. Тогда он тоже держал ее под локти - она тогда буквально влетела ему в руки – обеспокоенная до крайности и он, сказав ей о том, что в здании суда беглый каторжник, развернул ее, и мягко подталкивая в спину ладонью, сдал ее с рук на руки городовому. Она обернулась тогда – а он уже быстро шагал от нее по коридору, не оборачиваясь. Все это пролетело перед глазами за мгновение, она попыталась высвободить руки, но неожиданно ощутила сопротивление- Антон Андреевич не отпускал, он не отпускал ее, она в изумлении взглянула ему прямо в глаза, и Антон Андреевич не отвел взгляда. Не отвел и не опустил, а не слишком громко, но так, чтобы она слышала, проговорил странным, ни на что не похожим, тоном: - Анна Викторовна…послушайте меня…вы, я смотрю, вы…- он запнулся, но затем упрямо заговорил снова. Голос окреп и Анна, уже в ужасе вглядывалась в его лицо. Она чувствовала, что он скажет сейчас и уже знала, что она ему на это ответит, но перебивать не стала. Ей уже было интересно. Пришел некий странный, холодный, ясный интерес, такой, какой мог быть к чужому человеку. Чужому, неприятному и несущему некую угрозу. Видимо, все ее мысли, отразились на лице, потому как Антон Андреевич внезапно закрутил головой и заговорил, видимо, забывшись так, как бывало раньше, но это касалось только тона. - Анна Викторовна, я смотрю, вы поправились совсем. Хорошо выглядите…то-есть я не то хотел сказать. Маскарад этот…я о другом. Я хотел бы вам помочь…вы же знаете, что в городе говорят. Я могу вам помочь. Мы могли бы…это сразу все изменит, я уверен, мы пойдем к отцу Федору, я был у него сегодня, он сказал - исповедаться вам надо, грехи… - Что?! – это вырвалось неосознанно, но негодующее. Она дернулась, отшатываясь, и он отпустил. Отпустил, видимо, от неожиданности и уже шагнул снова ей навстречу, но она отступила снова, не отводя взгляда от его лица, ему стало не по себе, и он не посмел продолжить то, о чем задумал сказать. Анна снова отступила на шаг и повторила как-то странно, уже загнанно и потерянно: - Грехи? Какие грехи? Вы о чем, Антон Андреич? Анна уже понимала, о чем он. Он всегда казался ей не слишком далеким. Он был милым, добрым, чаще всего веселым, но иногда он был странным. Наверное это только для нее он был таким, возможно для других он был и виделся совершенно по другому, но Анна всегда воспринимала его именно так – добрый, простой и бесхитростный товарищ со своими странностями и пристрастиями на которые она не обращала внимания. Теперь, глядя ему в лицо, она ясно осознала, насколько ошиблась и как была слепа. Он снова шагнул ей навстречу в желании что-то сказать, но она успела раньше. Ветер внезапно стих, снег улегся и не метался больше вокруг белыми, рваными хлопьями, стало абсолютно тихо и в этой тишине, Анна, словно со стороны, услышала собственный голос- тихий и жесткий: - Нет. Не надо, Антон Андреич, я поняла…все. Я сама…смогу позаботиться о себе…и своих грехах. Он шагнул было к ней, но она мгновенно отступила снова и добавила уже громче и четче: - Вам никогда не стать им. Даже не пытайтесь. Он такой один. И для меня он…один. Не ходите за мной. Прощайте, Антон Андреич. Она отступила еще на два шага, затем резко развернулась и, не оборачиваясь, пошла в сторону дома, куда так спешила еще полчаса назад. Пошла настолько быстро, насколько позволяли эти старые, большие, растоптанные валенки. Теперь, когда ушло негодование и гнев, пришло что-то другое. Сердце застучало больно и часто, в висках задергало болью, она остановилась, взялась за виски и закрыла глаза.- Господи, когда все это кончится, за что все это – эта встреча и этот разговор выбили ее из колеи, на душе и до этого было беспокойно, но сейчас стало еще хуже. Она прекрасно понимала, что этот ее вопрос был задан по привычке, не небеса виноваты в том, что с ними произошло. В этом виновны люди. Все они, включая Антона Андреевича и многих прочих, приложили руку к тому, что есть теперь.- Где-то в этом холодном, темном, пустом городе есть человек, ему нужна помощь, эти люди, они загнали его в угол, в клетку, в клетку из которой ему не выбраться живым. – эта мысль уже не ужаснула, она просто пришла, пришла вместе с мыслью обо всех тех, кто виновен в произошедшем. - Я должен найти Штольмана любой ценой – эти слова Увакова тогда, в полночном гостиничном буфете. Она тогда не поняла до конца их смысл. Теперь, когда она знала о том, что хранится в папке под ящиком комода, она поняла и это – Он искал его для того, чтобы убить- Когда эта страшная догадка оформилась в четкие слова и эти слова ярко прозвучали в сознании, ноги подкосились. Она растерянно огляделась вокруг, в двух шагах от себя заметила лавку и сделав эти пару шагов, мгновенно опустилась, словно из-под ног выбили землю.- Как же я раньше не догадалась – Сунулся в воду, не зная броду- вспомнилось отчего-то еще и это, сказанное уже с ненавистью, так испугавшей ее тогда и этот кусочек мозаики сложился. Штольман узнал о том, чем занимается Браун, узнал окончательно, прочитав эти бумаги. Знать об этом он был не должен. Вероятно также, как и Варфоломеев не должен был об этом знать, иначе он спросил бы ее обо всем. Или же он не знал о папке. Она попыталась припомнить все, что слышала в полицейском управлении в тот злополучный день и вечер и то, что ей крохами говорили после. Она знала, что Якова тогда, перед тем, как он пришел за ней в страшный, пропахший смертью, бункер, арестовали. И как он сбежал из-под ареста, из клетки в участке – об этом ей рассказал Коробейников в один из своих визитов. Он ничего не знал о Брауне, о бункере, кроме того, что там обнаружено четыре трупа и в одном из них пуля из револьвера Штольмана. Но не это было главным. Он был обижен, обижен и уязвлен тем, что Яков Платонович тогда обезоружил его, запер в клетке и ушел, сказав на прощание – Все к лучшему. Она помнила, как он рассказывал об этом – с обидой и разочарованием, ища в ней сочувствия, а затем обиделся еще и на нее, не встретив должного участия. Теперь она понимала, зачем и почему он все это делал и о чем говорил. - Под помощью своей он понимал совсем не дружбу и участие- от этой мысли ей физически стало нехорошо. Замутило, она судорожно вдохнула холодный воздух, чувствуя, что его не хватает, пальцы заскребли по лавке, сгребая холодный, рыхлый снег, перед глазами все поплыло, взгляд, уже расфокусированный, скользнул по дому напротив и внезапно уходящее было, сознание, начало возвращаться- там, в темной, узкой арке перед крыльцом, стояла Арина Сурина. Как бы ни было Анне нехорошо, явление Арины вернуло ясность мысли – это был сигнал, ниточка, которая связала ее с Егором, картой и тем, кого она подозревала в этой беде. Она осторожно поднялась на ноги и, глядя, на странного вида, словно бестелесный, призрак Арины, произнесла, не узнав собственного голоса: - Арина…скажите мне…кто приходит к Егору? Зачем он приходит? Арина, смотревшая словно сквозь Анну, шевельнулась, взгляд изменился, ее темные, глубоко впавшие глаза взглянули так, словно хотели увидеть душу и она ответила, четко и внятно, но совсем иное: - Помогите ему. Он убьет. Всех убьет. - Кому помочь? Егору? – громко прошептала Анна, дыхание внезапно перехватило и громко сказать не вышло, но Арина не уходила. Неясно было, слышала она или нет, но не уходила, и это вселяло надежду на то, что что-то прояснится. И без того измененное лицо Арины сделалось совсем прозрачным, остался лишь слабо светящийся абрис костей лица. Выглядело это жутко, и голос пропал совсем. Она словно ощутила присутствие здесь , рядом, чего-то еще. Между ней и Ариной, или рядом с Ариной, находилось нечто. Нечто темное, мрачное, желающее зла и словно бы состоящее из него- Анна не видела это, но четко ощущала. И то, что Арина боится этого, она ощутила тоже. Арина на мгновение приобрела прежний облик, словно сделав над собой усилие, и Анна услышала ее умоляющий тон: - Помогите ему… Голос умолк и все ушло. Не исчезло, не испарилось, а именно ушло. Анна почувствовала это тотчас – дышать стало легче, сердце застучало ровнее и спокойнее, и она смогла подняться с лавки, на которой оказалась, совершенно неожиданно для себя – она не помнила, как опустилась на нее снова. Теперь ее уже не пугали резкие перемены самочувствия, она начинала к ним привыкать. Чем бы и кем бы ни было это зло, пришедшее сюда, это оно вызвало все эти странности с самочувствием и восприятием- это Анна сейчас осознала ясно и пришла первая после видения, странная и страшная, мысль- Это зло хочет убить нас. Теперь она была уверена в том, что зло это явилось не только за Штольманом – Странно было бы думать иначе, если это Разумовский- с досадой на себя, подумала Анна.- Наивно было бы полагать, что он не в обиде и на меня. Теперь его обиды на меня переросли в ненависть, а его ненависть к Якову- в ярость. Анна огляделась, очнувшись от мыслей – она не заметила, как вышла на перекресток. Оставалось пройти совсем немного, скоро должен был показаться шаткий заборчик у дома Суриных, а там, по прямой, совсем недалеко до Фоминых, но внезапно она остановилась. Там, куда ей нужно было идти, фонари стояли редко и между этими неяркими, рассеянными пятнами желтоватого света, зияли широкие, темные полосы непроглядного уже, чернильного мрака. Как ни странно, стали появляться прохожие. Видимо, они были и раньше, только она, занятая поначалу мыслями, затем встречей с Коробейниковым, а позже явлением призрака, этого не заметила. Она не стала спешить. Ей бессознательно хотелось подольше задержаться на этой светлой, многолюдной улице. Ступала она медленно и со стороны могло показаться, что эта странная, оборванная нищенка, глубоко задумалась. Но ей совершенно не хотелось думать ни о чем. Она забыла о том, что так и оставила платок почти сбитым на затылок, о том, что идти надо сгорбившись и опустив плечи, и испугалась до ужаса, когда перед ней возникла большая, черная тень и некто, обдав лицо запахом перегара, произнес совсем близко: - Анна…Викторовна…вот это сюрприз… Анна бессознательно шагнула назад, едва не поскользнувшись, ее качнуло и, с усилием удержавшись на ногах и взглянув на того, кто стоял и смотрел на нее, не сделав ни шагу для того, чтобы помочь, она вспомнила все. Все его мерзкие пасквили - все намеки, беспочвенные обвинение, мракобесные восклицания и сегодняшнее, свежее о том, как с помощью отца Федора было практически подсказано горожанам, как избавиться от ведьмы и одержимости бесами. Душа вспыхнула негодованием до такой степени, что ей в самом деле стало жарко. Она неосознанно потянула с головы платок и наступая на Ребушинского, произнесла очень тихо и очень спокойно, что поразило ее саму до глубины души: - Алексей Егорович…добрый вечер…даже не знаю, о чем хотела у вас спросить… Ребушинский все отступал и отступал, они уже сдвинулись в темное, чернильное пространство без фонарей, уже сложно было что-то разглядеть в этом подступающем со всех сторон мраке, но Анна четко расслышала, как он, наконец, заговорил. Заговорил довольно ясно, видимо, взяв себя в руки и чувствуя уже превосходство. Превосходство палача над жертвой. - Анна Викторовна, ну что вы, право слово…разве я что-то выдумал? Факты, голубушка, против фактов не попрешь, прошу прощения. Или вы сказать хотите, что Штольман ваш агнец безвинный? Да я такое о нем узнал…ого-го, про то, как он жил в Петербурге…вам тоже интересно будет…Ооо…я могу- он засуетился в темноте, послышался шорох, а затем Анна услышала его совершенно спокойный тон: - Вот…черновичок не желаете? Что-то зашелестело прямо перед лицом, сознание, наконец, пробилось сквозь шум в ушах- негодующий и гневный, рука взлетела сама по себе и ладонь ощутила нечто мягкое и студенистое. Удар вышел хлестким – ладонь загорелась и мгновенно снова вспомнилась иная пощечина, и Анна машинально вытерла ладонь о пальто, отступая назад. Лица Ребушинского так и не было видно, но кто-то уже остановился рядом, затем позади, а затем знакомый с детства голос произнес в самое ухо- На раз, два, три- она почувствовала, как дядина ладонь крепко взяла ее за руку и он быстро отсчитал эти цифры. Ноги сами сорвались с места, Петр Иванович легко летел в темноту, крепко держа ее за руку и через квартал, он лихо свернул в подворотню, прижав ее к стене и выглядывая за угол дома. Никто не гнался за ними – вдоль пустой улицы мела метель и, отшатнувшись от угла, Петр Иванович прижался спиной к стене дома, рядом с племянницей. Он упустил ее из виду, когда она отступила от Коробейникова. Тот долго смотрел ей вслед, затем как-то странно, нервно повел плечом и быстро прошел мимо Миронова, не замечая ничего вокруг. Пока он стоял и смотрел ей вслед, у Миронова появилось время подумать. Петр Иванович догадывался, в чем дело и в который раз остро пожалел Анну, мало того, что тот, о ком она так переживала, скрывается неизвестно где и неизвестно что будет дальше, так еще и этот, не слишком большого ума, малый, видимо взялся объясниться. Ему был симпатичен Коробейников, но разве что, как помощник Штольмана. Анне он явно был не парой, да и не нужен он ей был - это всегда было очевидно, как было очевидно и то, что сам Коробейников влюблен в Анну по уши. Со стороны Миронову было очень заметно все, что происходило на его глазах, да и на глазах половины города. И дон Кихот и Санча Панса были влюблены в его племянницу, но если один был прост, ясен и совершенно ей не нужен, то второй был сложен и упрям, и было непонятно до времени, нужна ли ему она. То, что этот второй и сложный, так нужный его любимой племяннице, попался сам, он понял очень давно. Тогда, возле склада, когда Анна наивно пыталась предупредить этого странного и весьма гордого господина, о вбитом в свою хорошенькую голову кошмаре о смертельном ударе. С того времени прошло очень много дней и ночей, все они были разными, но неизменным оставалось одно - он ясно видел, что чувства этих двоих превращаются в нечто, неподвластное ничему. – Вот только уехал я… очень не вовремя – неожиданно и не к месту, пришла странная мысль, Коробейников прошел мимо и Миронов поспешил туда, куда ушла Анна. Уже издали он понял, что дело принимает скверный оборот. Анна стояла к нему спиной, но даже со спины было видно, что она вне себя. Он уже подобрался совсем близко, быстро проходя вдоль стены, как услышал звонкий звук пощечины и то, как Ребушинский взвизгнул от боли и унижения. Возле них начали останавливаться прохожие, и тогда Петр Иванович вспомнил, как в детстве они с Анной играли, тренируя быстроту реакции и степень осмысления информации. Они вставали в начале аллеи, и он командовал, как скомандовал пять минут назад. Иногда это было по иному - он считал до двух и тогда никто никуда не бежал, или называл другую цифру, но когда он считал до трех, они срывались с места, бежали вдоль аллеи, пока хватало сил, а затем падали в густую, мягкую, пахнущую солнцем траву и хохотали, глядя в плывущие по небу облака. - Да, сейчас все совсем не так - услышал он справа от себя и изумленно обернулся – она вспомнила о том же, он это понял мгновенно, как увидел в тусклом свете, падающего из верхнего окна, ее глаза- огромные и светящиеся. Она смотрела пристально и серьезно, через мгновение взгляд изменился, ушел в себя, губы дрогнули и она засмеялась. Сначала тихо, но затем все громче и через минуту он понял, что это истерика. Ему стало нестерпимо жаль ее, так жаль, что на глаза навернулись слезы - он быстро взял ее за плечи и сильно встряхнул, затем еще раз и еще и она замолчала. Тогда он прижал ее к себе и, постояв так с минуту, поглаживая ее по спине и ощущая, как дрожат руки и, не услышав слез и всхлипываний, осторожно произнес: - Давай…пойдем домой, Аннетт… Она шевельнулась тихонько и снова прижалась к нему, проговорив тихо, но ясно: - Который час? Петр Иванович завозился в кармане, вынул часы, откинул крышку, и ему пришлось оставить ее. Здесь невозможно было что-то разглядеть. Он дошел до окна первого этажа этого незнакомого дома и поднес часы к узкой светлой полоске света, пробивающейся сквозь щель в шторах. Он вернулся быстро, и быстро посмотрев ей в глаза, ответил осторожно: - Без четверти девять…что такое?!- она побледнела так, что было видно даже в темноте, и он услышал ее потрясенное: - Как?! Как без четверти девять…этого быть не может…Егор- она лепетала все это без выражения, потрясенно и потерянно и он не выдержал уже этого напряжения. Он снова взял ее за плечи и, дождавшись, пока она перестанет лепетать бессвязные слова, произнес твердо и громко: - Все. Достаточно на сегодня. Так распорядилась судьба. Не жалей ни о чем. Значит, так надо. Все, поедем домой. Она молчала, но не возражала, и он привел последний аргумент, краем глаза подмечая, как от соседнего дома отъезжает пустая пролетка: - Возможно…там Штольман твой топчется, ждет…а мы тут с тобой стены отираем. Поедем? Она шевельнулась, и даже в темноте он понял, что она согласилась. Поздравив себя с этой маленькой, но такой важной победой, он отступил к дороге, свистнул вслед пролетке и та встала. Оставалось лишь подхватить Анну под руку, что он и сделал, и уже подавая ей руку возле пролетки, взглянул в ее лицо. Она не выглядела несчастной, но что-то в ее бледном, задумчивом личике, было такое, отчего сердце снова сжалось и, уже пристроившись рядом и обняв ее за плечо, он подумал отчего-то совершенно растерянно и не о том - И где же черти носят Штольмана…