Всякая душа - потемки

Яков еще раз огляделся – уже почти совсем стемнело, там, впереди, где только что казалось, что что-то шевельнулось, ничего не было. Он с минуту постоял, вглядываясь в подступающую темноту, не заметил никакого движения и снова вернулся к созерцанию следов под своими ногами. То, что он услышал Анну, уже не поразило, это было уже однажды, когда он увидел ее тогда, когда увидеть был не должен. Но он увидел, увидел, услышал и успел. Сейчас то, что он услышал, не вызвало такой острой тревоги, как тогда, но вызвало иное – удивление.- Коробейникова куда-то несет…- пришла короткая, удивленная и не додуманная до конца, мысль, но затем, через мгновение пришло чувство, и он мгновенно осознал, что это – раздражение, чувство почти забытое, но темное, заставившее кровь стукнуть в виски. Ревность – он никогда не ревновал Анну к Антону Андреевичу, он видел, что иногда тот смотрит на нее благоговейно, иногда с восторгом, иногда с некой неведомой печалью, но Яков всегда знал, что Анне Коробейников в этом смысле не будет нужен никогда. Она никогда не воспринимала его иначе, чем друга и помощника. Он видел это ясно и иногда даже сочувствовал Коробейникову. По доброму сочувствовал, как влюбленному мальчишке. Но теперь, когда он услышал этот звенящий, пропитанный негодованием тон любимого голоса, в душе заворочалось нечто темное и тяжелое. И сейчас он понял, что это не ревность. Какой смысл ревновать к тому, кому только что сказали – « вам никогда не стать им. Он такой один. И для меня он…один.», это было иное – раздражение и глухое, темное чувство, которое не имело названия - своим ненужным объяснениям, Антон Андреевич лишь добавил Анне боли. Однако то, что она ответила, вызвало нечто другое, прямо противоположное. Он уже обошел особняк вокруг, думая обо всем этом, снова поднялся к парадной двери и подумал уже об ином. Куда могли уйти Анна и Петр Иванович. – Зачем она пошла в город, зачем – этот вопрос время от времени возникал, прерывая иные размышления, как полосатый верстовой столб на проезжем тракте, но то, что следы, вышедших из дома мужских ботинок следовали в том же направлении, успокаивало. Зачем Анна отправилась в город, он не знал, но знал, что Петр Иванович либо вместе с ней, либо рядом и эта мысль успокаивала. Он снова сошел с крыльца, прошел вдоль дома и остановился у флигеля. Еще раз оглянулся на ворота, поднял воротник и медленно, оглядываясь по сторонам, отправился в сторону особняка Разумовского. Он шел по той же дорожке, по которой несколько дней назад они шли с Анной. Тогда все уже было плохо, он знал, что лучше уже не станет, но, провожая ее до гостиничного номера, едва сдержался, чтобы не остановить. Уже стемнело и возле особняка было темно совершенно – теперь никто здесь ни за чем не следил. Нечищенные дорожки, мертвые фонари, безжизненно торчащие из сугробов и огромный, пустой дом, глядящий в мир темными, безжизненными, окнами. Абсолютно темно не было, зимой никогда не бывает такого, чтобы не было видно ни зги – снег все же отражал некий неясный свет, пробивающийся из ниоткуда – Яков поднял голову и взглянул в небо – с темного, почти черного, бесконечного пространства летел снег. Ни луны, ни звезд, ни одного источника света не было, но то, что снег падает и то, что вокруг не кромешная мгла – это тоже было на самом деле. Глаза настолько привыкли к темноте, что он уверенно шел к конюшне – он знал дорогу уже наизусть и, отсчитывая шаги, размышлял о том, что напрасно наметил визит в гостиницу на сегодня – здесь он был бы полезнее. Завтра, когда вернутся старшие Мироновы, все станет проще, но сегодня стоило пробыть здесь до рассвета, время от времени обходя окрестности. Эта мысль внезапно отчего-то показалась глупой, и он мгновенно понял – почему. В особняке Мироновых остались лишь Анна и Петр Иванович, Яков только сейчас вспомнил, что что-то слышал от Куницына об отпущенной прислуге. Какая-то яркая и светлая мысль упорно пробивалась сквозь аргументы о том, что лучше побыть здесь, проследить за всем и утром вернуться к Куницыну. Вспомнив о Куницыне, он вспомнил и о том, что обещал ему встретиться. – Черт, он же будет ждать меня там- Яков завозился в кармане, вынимая часы и спички и отвлекся от созерцания мироновских окон. Он чиркнул спичкой и присвистнул от удивления, взгляд снова скользнул к окну и Яков замер, увидев окна напротив. В окне второго этажа появился свет – поначалу слабый, но через мгновение окно уже светилось в темноте четким, ярким, теплым светом и на душе, глядя на это, тоже стало теплее.- Слава богу- подумал он и хотел было усесться поудобнее, но не успел – в окне что-то изменилось. Тонкий, хрупкий силуэт застыл, словно тень в бумажном театре – Анна не шевелясь, всматривалась в ночь, и он не мог отвести взгляда от этой напряженной, нервной, черной фигурки.- Я должен быть там, мне нужно видеть ее – пришла, наконец, словно давно уже решенная, мысль, он легко соскочил с сена, оно зашелестело уже под ногами, через мгновение шелест умолк и он услышал звук. Яков замер, боясь пошевелиться – он узнал этот звук – скрип шагов. Шаги звучали уверенно и явно приближались. Он отступил к доскам, отгораживающим сенник, вынул револьвер и отшвырнул сено из-под ног. Скрипнули ворота и кто-то вошел. Этот некто затоптался, засопел у входа, Яков слышал эти звуки и через минуту послышались чирканье спичек. Видимо, незнакомец засветил фонарь- из коридорчика этот свет полился довольно ярко, но оттого, что он засветился, мрак по углам сгустился плотнее. Яков бросил быстрый взгляд в окно – окно напротив отсюда было уже не видно, но он отчего-то был уверен, что Анна все еще стоит у окна. Эта мысль заставила сердце застучать быстрее, и в голове также возник неясный шум – тревога стукнула кровью в виски, и ему оставалось лишь молить бога о том, чтобы она не заметила свет. Зная Анну, он мог себе представить, как она отреагирует на появление света в заброшенной конюшне князя. Все эти мысли пролетели быстро, тогда как глаза неотступно следили за приближающимся, покачивающимся в такт шагов, светом фонаря. Человек вошел, поставил фонарь на доски, прикрывающие ларь с овсом и Штольман ясно увидел профиль- острый, прямой нос, бородку клинышком и теперь смог разглядеть синий клетчатый макинтош с пелериной. Лассаль уверенно двинулся к окну и уставился в темноту. Через мгновение он удовлетворенно хмыкнул и уже за этот звук, прозвучавший в тишине, Штольман был готов сорваться с места. Однако даже двинуться он не успел. Лассаль отступил от окна, развернулся и пошел через помещение прямо к нему. Если бы он взял с собой фонарь, то непременно увидел бы Штольмана, вжавшегося спиной в непрочную дощатую стену. Но фонаря он не взял. Он прошел мимо, едва не задев его краем локтя, уверенно подошел к стене и внимательно пригляделся. Яков окинул взглядом стену, теперь, когда здесь было светлее, стало хорошо видно царившее здесь разорение – по стене торчали пустые крючки и штыри для дуг и хомутов, лишь на одном, верхнем крюке, под самым потолком, одиноко висела железная, видимо, никому ненужная, цепь. Лассаль отступил на шаг, словно пытаясь что-то понять или рассчитать, затем шагнул вперед, снимая с рук перчатки, и тогда Яков понял, что сейчас ему выпал единственный шанс уцелеть – сделать первый шаг самому. Было ясно, как день – как только Лассаль обернется – он увидит Штольмана, но сейчас удача оказалась на стороне Якова. Он в два шага оказался за спиной Лассаля и приставил к его затылку дуло револьвера. Курок привычно щелкнул под пальцем и Яков проговорил тихо и внятно: - Руки…так, чтобы я видел. От звука и неожиданности Лассаль вздрогнул, и замер. Руки его так и застыли впереди, и Яков уже более громко и четко произнес снова: - Руки я сказал…выше, так, чтобы я видел.- и поспешил спросить о другом – Ты зачем здесь, отвечай…я пулю тебе пущу и не задумаюсь. - Яков Платонович, давайте поговорим – наконец, заговорил Лассаль – мы можем договориться. Вы же уже догадались, что все непросто. Вас провели, как мальчишку. Давайте так – я заберу папку, а вам…отдам карту, мы будем квиты. Уедете из страны, заберете Миронову… - Откуда ты знаешь про папку?- беспокойно спросил Яков и этим едва не подписал себе смертный приговор. Лассаль ударил сильно, с неожиданной стороны, развернувшись настолько молниеносно, что Яков не успел среагировать. Правая сторона, там, где бровь уходит на излом, вспыхнула болью, но он успел схватить Лассаля за грудки и приставить дуло револьвера уже к задранному кверху подбородку: - Ну…зачем же так, вы же поговорить хотели. Невежливо – в голове уже плыли разноцветные круги, слова выскочили не те, но сейчас уже все это было неважным. Он с подступающей ненавистью ждал ответа. И тогда Лассаль неожиданно усмехнулся. Он не смотрел в лицо, он смотрел вверх, но то, что он сказал, снова вызвало негодование: - Вы странный человек, Яков Платонович, я наблюдал за вами…с такими, как я, разговаривать нельзя, вы так и не поняли. Таких нужно убивать сразу.- он договорил последнее слово, резко качнулся назад и Штольман спустил курок. Звук выстрела, отдавшись болью, словно взорвал мозг еще раз, Лассаль неким чудесным образом, оказался жив, изогнувшись немыслимой дугой, без единого слова, бросился вперед, быстро и бесшумно, как дикая кошка и сбил с ног. Какое-то время они боролись, катаясь по полу, и Лассалю удалось выбить оружие, ударив по кисти чем-то выхваченным из-под головы – тяжелым и жестким. Фонарь слетел на пол, звенькнуло стекло и запахло паленым сеном. В очередной раз отбросив Штольмана от себя, Лассаль вскочил на ноги, отряхнулся как пес, но этого мгновения Якову хватило на то, чтобы подняться. Они стояли друг против друга, под ногами потрескивало тлеющее сено, напряжение висело в воздухе словно осязаемо и когда в лице Лассаля мелькнуло нечто очень темное, Яков внезапно услышал скрип ворот и голос, который он не мог спутать с ничьим другим произнес издалека с беспокойством и надеждой: - Кто здесь? Яков…это ты…где ты… Мозг заработал лихорадочно и хаотично – он прекрасно понимал, что от двери ей совершенно ничего не видно, конюшня была большой и от того места, где сейчас была Анна, их отделял длинный проход с загонами для лошадей. Она замолчала, послышался шорох шагов и Яков уловил промелькнувшую в лице Лассаля усмешку. Он понял, что через мгновение произойдет и успел первым, вложив в этот бросок всю свою ненависть. Лассаль отлетел далеко к стене, разоренной и пустой, и оттуда донесся звук. Звук, уловив который, Яков похолодел. Он слышал подобный звук много раз за свою неспокойную службу в полиции. Этот короткий, не то вздох, не то всхлип, вздох боли и смертный выдох одновременно. Стало тихо, позади послышался некий шорох, но он не мог сейчас позволить себе обернуться. Он быстро затоптал тлеющее под ногой сено, подхватил фонарь и метнулся туда, откуда послышался звук. Лассаль стоял у стены. Стоял прямо, но как-то странно вытянувшись, словно стараясь вжаться в эту стену навечно. Яков подступил ближе, поднес фонарь и в ужасе, неосознанно, отвел взгляд. Видимо, боль была неимоверной – Лассаль со всего маху налетел спиной на железный штырь, служивший ранее вешалкой для дуг и хомутов. Штырь был длинным, и передний его конец приподнимал пелерину на синем, клетчатом макинтоше. Яков сделал над собой усилие и посмотрел Лассалю в лицо – в глазах отражалась такая мука, что у него совершенно неосознанно вылетело: - Что? Но Лассаль не смог ни о чем сказать. Он просто смотрел в глаза, рука шевельнулась, Яков уловил это движение и подал ему ладонь. Пальцы вцепились в кисть, стало очень больно, но Яков внезапно понял, что нужно сделать сейчас и произнес, глядя Лассалю в глаза: - Мне жаль. Он не мог сказать даже самому себе, на самом деле ему было жаль или нечто забытое шевельнулось в душе, но он сказал. В глазах напротив, отразилось изумление, затем нечто странное промелькнуло в них, и Яков каким-то шестым чувством осознал, что это было нечто, похожее на сожаление. Затем в этих темных, горящих болью, и непонятными страстями глазах что-то погасло, и Яков понял, что жизнь ушла. Пальцы, сжимающие руку, ослабли, и он осторожно высвободил ее. Лассаль обмяк, подался вперед и Яков успел отшатнуться прежде, чем тело тяжело упало под ноги. Позади послышался странный звук, словно кто-то сдерживал рвущийся крик, Яков резко обернулся, очнувшись от потрясения и увидел ее. Анна стояла, прижавшись спиной к углу между проходом и стеной, зажимая рот ладонью, другая ладошка была прижата к шее в таком нервном и отчаянном жесте, что ему стало страшно. Сколько времени она так простояла, он не знал, но сейчас главным было не это. Он метнулся к ней, проклиная себя, Лассаля и весь этот жестокий мир и подступив совсем близко, позвал по имени, коснувшись пальцами этих нервных, застывших рук. Ее глаза безотрывно смотрели на труп, большим, странным комком, лежащим на полу, она дрожала крупной, нервной дрожью и Яков понял, что она видела финал этой жестокой схватки, от начала до конца. Он не успел ничего сказать, не зная, какие подобрать слова, но она очнулась. Ее глаза, наконец, взглянули ему в лицо - они были огромными, испуганными, но через мгновение в них появилось нечто совсем иное, в них словно загорелся некий странный, необъяснимо теплый свет, проникающий в душу. Ее ладонь уже не сжимала в ужасе рот, она взлетела к его лицу, шевельнувшись под его пальцами, и ее взгляд скользнул выше, словно проследив за рукой. Губы приоткрылись, задрожали и она, снова взглянув ему в глаза, выдохнула в лицо – Живой…живой…я знала…я – ее пальчики, словно пытаясь убедиться в том, что произнесли губы, осторожно пробежались по его лицу, и все это словно перечеркнуло все, что случилось только что. Эта смерть, словно прошедшая сквозь душу, ушла. Это ощущение холода и смерти отогнали эти тонкие пальцы, этот остро любящий взгляд и нежные, дрогнувшие губы. Когда он коснулся их, все ушло и с каждой секундой уходило все дальше и дальше, изгоняя из души мрак и наполняя ее чем-то совершенно иным – светлым и легким. И от этой легкости мысли ушли, он снова услышал ее тихий и глубокий стон, который не мог забыть, но в этот раз, этот сносящий остатки разума звук, подействовал совершенно иначе. Он отпустил ее, осознав, что руки уже бессознательно заскользили по тонкой фигурке и отстранился, положив ладони на ее плечи. Анна открыла глаза и в этом подернутом туманом, взгляде, он увидел столько любви и нежности, что его едва не потянуло обратно, ее глаза уже снова закрылись, но разум все же, смог взять верх над чувствами. Нужно было остановиться. Здесь, в холодной, заброшенной конюшне Разумовского – это было не то место, где он мог позволить себе то, что позволил, коснувшись губами ее дрожащих губ. Теперь он смог отстранится и посмотреть ей в лицо – она так и не открыла глаз и дрожала чуть меньше, и он физически ощутил, как ей страшно, вглядываясь в то, что видел перед собой. За эти дни она изменилась – личико было бледным, под глазами угадывались темные тени и некая печать печали на истончившемся личике – все это вместе, вызвало острую, мгновенно подступившую, жалость. Ее пальцы вцепились в лацканы пальто так, словно она не могла позволить себе выпустить его из рук и он снова, осторожно положив свои ладони на эти холодные, нервные, застывшие в этом отчаянном жесте, пальчики, отнял их и не зная, что еще сделать, попытался отогреть их своим дыханием. Ее пальцы шевельнулись в его руках, и он, подняв голову, встретил ее взгляд. Взгляд был уже осмысленным, ясным, но в нем было столько боли и непонимания, что он просто прижал ее к себе и быстро, нервно заговорил, не узнав в этом хриплом, нервном тоне, собственного: - Все, все, тихо, тихо, тихо, пойдемте отсюда, не надо вам быть здесь, я все объясню…- он уже смог выровнять дыхание, голос с каждым словом звучал увереннее и Яков почувствовал, что она уже не так дрожит под его руками. Он осторожно повернул ее к проходу, так, чтобы она не могла даже краем зрения снова увидеть то, что ее так испугало и, придерживая под спину, повел к выходу. Она шла молча и неуверенно, это немного пугало, а он внезапно понял, что нужно вернуться. Нужно было сделать несколько вещей, о которых он помнил еще недавно, но то, что случилось несколько минут назад, спутало мысли. Нужно было забрать фонарь, посмотреть, не осталось ли тлеющей соломы, обыскать тело и посмотреть кое-что еще, что было весьма важным.- Пожар сейчас будет весьма некстати – эти уже трезвые, холодные мысли пришли сами по себе и он, понимая, что по другому нельзя, повернул Анну к себе. Здесь было уже совсем темно, и он не мог видеть ее лица, но она, не произнесла ни звука. Ладонь словно сама по себе взлетела вверх, и пальцы коснулись нежной, холодной кожи. - Вы постойте здесь, не ходите за мной, не надо. Я вернусь…скоро – услышала Анна родной голос и почувствовала совсем близко его взволнованное дыхание. Сознание уже начало оценивать произошедшее, в его тоне явно слышалась растерянность и участие и она, сделав над собой усилие, постаралась взять себя в руки. – Ему нужно помочь, помочь – промелькнула мгновенно уже ясная, короткая, мысль и тогда уже пришло то, что не смело придти раньше, когда она с ужасом смотрела на то, что происходило там, откуда он ее увел - радость, яркая и вспыхнувшая, наконец, в потрясенном рассудке. Он так и стоял, молча, и не уходил, видимо, в страхе оставить ее здесь одну. Яков почувствовал, как она шевельнулась, ее ладонь быстро, словно все еще не веря тому, что чувствует, нежно провела по его щеке, и он услышал ее тихое, но ясное: - Я подожду. Облегчение заполнило душу, в ее тоне уже явно звучало что-то совсем иное, чем то, что он видел в ее глазах совсем недавно, и он понял, что она пришла в себя. Теперь он мог ее оставить, но прежде чем уйти, он потянулся к ней и губы в темноте нашли то, что подвернулось – поцелуй пришелся куда-то в висок, тонкий, цветочный аромат ее волос едва не помешал ему трезво мыслить, но он смог отступить. Смог отступить, развернуться и пойти обратно. Тело Лассаля, мертво распластавшись лицом вниз, лежало темной, бесформенной грудой. Яков подошел ближе и понял, что вернулся вовремя – солома тлела, испуская сизый дым, и ему потребовалось некоторое время для того, чтобы затоптать все это и разыскать оружие. Он подобрал фонарь и внимательно оглядел все вокруг. Он торопился, там, позади, слышались некие неясные звуки и он чертыхнулся, осознав, что это шаги. Она снова шла сюда, и он не понял собственных ощущений. Однако сейчас, времени на то, чтобы разбираться в себе, не было совсем. Он поставил фонарь рядом с телом, перевернул труп и привычно обыскал. Во внутреннем кармане что-то хрустнуло, и пальцы вытянули некую бумагу. Яков, не разглядывая это, машинально убрал лист в карман. Больше ничего, кроме бумажника, не было, его он тоже взял и теперь шаги за спиной прозвучали настолько близко, что он обернулся мгновенно. Анна уже стояла рядом, взгляд был прикован к телу на полу и Яков поспешил подняться и шагнуть к ней, загораживая это жуткое зрелище. Он подхватил фонарь, выпрямился и ее взгляд ошеломил. Она смотрела уже совсем иначе, так, как это было давно – уже ясно и заинтересованно, губы шевельнулись и он услышал уже совершенно иной тон- спокойный и ясный: - Что здесь произошло? Зачем он здесь? Он искал здесь тебя или…меня? Его поразило, насколько легко у нее выходит обращаться к нему на « ты», у него, похоже, это выходило плохо, и он удивился тому, о чем подумал, сейчас, казалось бы, его должно было беспокоить совсем иное, но обеспокоило именно это. Ее нужно было срочно увести отсюда и он, уже не задумываясь ни о чем, заговорил об этом: - Я все объясню, но не здесь. Надо уходить – быстро произнес он, глядя ей в глаза и понял, что сказал это весьма вовремя- ее взгляд скользнул по его лицу и в нем мгновенно отразилось беспокойство, граничащее с паникой. Она подступила ближе и проговорила, словно снова уходя в себя: - У тебя кровь…господи…- ее рука уже взлетела к его лицу, но он успел поймать ее, прежде чем она коснулась. Только теперь он заметил, что ладонь у нее перевязана марлей и еще не успев толком разобраться в том, что чувствует, сказал уже иначе: - Все. Нам уходить надо. Потери оценим позже, не сейчас – и взяв ее под локоть, буквально потащил к выходу. Они вышли наружу и Яков, обернувшись, с облегчением закрыл ворота. Щеколда легла легко и надежно, но облегчение ушло так же быстро, как и подступило. Теперь было совершенно непонятно, что делать с тем, что осталось за этими воротами, но рассудок уже четко осознавал произошедшее. Даже если Лассаля обнаружат завтра, никто не свяжет его, Штольмана, с тем, что он был здесь. Это не было убийством, все, что случилось, скорее походило на несчастный случай, но он прекрасно понимал, как это выглядит со стороны – человек сам не мог налететь на штырь с такой силой, чтобы умереть. Как бы это не выглядело, он был виновен в этой смерти. Сожалеть об этом он не мог, но и изменить ничего уже было невозможно. – Все случилось так, как случилось – пришла ничего не объясняющая и ничего не оправдывающая, мысль и он услышал за спиной тихий и ясный голос: - Ты ни в чем не виноват. Он убил бы тебя, не задумываясь, я видела все. Он обернулся и шагнул к ней. Наконец он мог позволить себе то, чего не мог позволить там. Она коротко и внятно мгновенно оправдала его и радость от того, что она здесь, рядом, наконец таки, заполнила душу. Один единственный человек на этом свете верил ему, верил в него, и ему уже стало все равно, на то, что могут думать иные. Он осторожно коснулся губами ее щеки, холодной и нежной и закрыл глаза. Все потеряло значение. Весь этот чертов мир, недружелюбный и пугающий, все, кроме нее. Метель так и бесновалась вокруг белым, ледяным хороводом, фонарь так и стоял, брошенный возле закрытых ворот конюшни, но им уже не было никакого дела до всего этого. Все это, то, что было жуткой реальностью, отступило и ушло на время, позволив им забыться. Его губы снова легко коснулись ее щеки, закрытых глаз, ее руки взлетели ему за спину, обхватив сильно и нежно и уже прижав ее к себе он, наконец, нашел холодные, дрогнувшие губы. Все исчезло, растворилось в этом нежном и страстном, вспыхнувшем среди холода, мрака и отчаянья и лишь голос, прозвучавший, как гром среди ясного неба, вернул их на землю. Она не хотела отпускать его, он почувствовал это, и осознание этого мгновенно отозвалось в душе ликованием – ее руки лишь сильнее сжались, стараясь удержать, но он смог справиться с собой. Он отпустил ее, позволив себе лишь на мгновение, уже легко, коснуться губами уголка ее губ и повернулся на звук голоса. Анна так и не отпустила его, прижавшись щекой к груди и он, уже поверх ее головы, взглянул на Петра Ивановича. Тот, словно и ни был удивлен тому, что увидел, он бледно улыбнулся и развел руками, кивнув в сторону дома. Яков поразился этому жесту – Миронов был не удивлен, а даже словно обрадован его появлению, это было странно, но сейчас ему было не до этого. Он машинально кивнул Петру Ивановичу и тот, видимо оценив его растерянный вид, деловито заговорил, приближаясь: - Аннетт, что же ты делаешь, я едва ума не решился…вы с ума сошли, оба…Холод собачий, смерти моей хотите…видимо. Аннетт, ты слышишь меня? Пойдемте в дом, холодно, да и не видно ни зги – он замолчал на мгновение, осветив их фонарем, и договорил уже иным тоном, забывшись и уже не играя – Ого…что здесь, черт возьми, случилось… И этот его тон, уже растерянный и обеспокоенный, вывел Анну из странного оцепенения. Ей не хотелось возвращаться в реальность. Ей казалось, что едва Яков отпустит ее и отшатнется, тотчас случится что-то плохое, откуда это пришло, она не понимала, но не смогла отпустить его даже тогда, когда услышала свое имя, но он сделал это сам. Тогда она просто прижалась к нему, в желании хоть как-то продлить это чудное ощущение безопасности. Однако то, что дядюшка произнес сейчас, вернуло в реальность. Она мгновенно поняла, о чем он сказал, и вспомнила, что видела это сама, но забыла, растворившись в своих ощущениях. Реальность стукнула больно, она отшатнулась и взглянула Якову в лицо – фонарь, который держал дядя, хорошо осветил это лицо – бледное, беспокойное, по правой стороне, там, где была рассечена бровь, тонкой струйкой стекала кровь, но его взгляд не дал придти страху. Он смотрел с таким восторгом, восхищением и любовью, что даже эта бегущая по лицу кровь не испугала. Она первой отвела взгляд и сказала им обоим, постаравшись придать голосу твердость: - Действительно. Вернемся в дом, в тепло, нам всем…поговорить нужно- с этими словами она подхватила Штольмана под руку, стараясь не смотреть ему в лицо, и потянула за собой. Петр Иванович больше не произнес ни слова, он молча подхватил фонарь, стоящий у запертых ворот, обогнал их, не оборачиваясь, зашагал к дому и вспомнил, о том, что было некоторое время назад. Он влетел в переднюю и остановился, словно налетев на невидимую стену. Анна снова ускользнула из дома так бесшумно, что он не сразу заметил, что ее нет. Когда они вернулись домой, он уговорил ее выпить чаю, разжег камин в гостиной и, усадив ее в кресло и укутав в плед, спустился в кухню и разжег плиту. Когда он вернулся в гостиную, ее уже не было, он взлетел вверх по лестнице, осторожно приоткрыл дверь и, увидев ее у окна, успокоился. Успокоился, вернулся вниз и подбросил дров. Однако, пока он занимался этими нехитрыми, но нужными делами, она успела уйти. В полуподвале кухни не было слышно ничего, происходящего в доме, чайник уже загудел, собираясь вскипеть, через мгновение забулькало, и Петр Иванович с удовлетворением снял его с огня. Ему не хотелось думать ни о Ребушинском, ни о Коробейникове, ни о чем, произошедшем за этот день и он, отогнав усилием воли все эти мрачные мысли, прошел обратно, напевая себе под нос некую незамысловатую мелодию, и распахнул дверь спальни. Анны не было. Он, было, подумал, что следует вернуться в гостиную, но некая неведомая сила потянула его к окну. За окном было темно, но неподалеку, маленьким, неясным пятнышком светился свет, и когда он понял, откуда льется этот свет, ему едва не стало дурно. Уже не думая ни о чем, он слетел вниз, дрожащими пальцами засветил фонарь, накинул пальто и выскочил на улицу. Он увидел их уже близко – издалека ничего разглядеть было невозможно, но когда он увидел то, что увидел, то остановился и перевел дыхание. Ничего страшного не случилось. Эти двое целовались так самозабвенно, не обращая никакого внимания ни на метель, ни на что иное, так, что Петр Иванович неосознанно позавидовал. Он стоял и смотрел на них какое-то время, не двигаясь с места, но метель мела, ветер пробирал до костей и как бы он ни старался, ничего поделать с собой не смог- Не возвращаться же домой, в самом деле – пришла уже спокойная и даже несколько веселая, мысль, он все же шагнул вперед и высказался. Он видел, как Штольман мгновенно дернулся было, как видел и то, что Анна не отпустила его сразу. Петр Иванович подступил ближе и попытался сказать нечто легкое, но когда разглядел лицо Штольмана, то не справился с эмоциями, и вылетело то, что вылетело. Петр Иванович не выносил вида крови. Не то чтобы он мог упасть в обморок или его мутило, но видеть такое всегда было для него испытанием. Кровь на лице Штольмана была яркой, пугающе алой, и ее было достаточно много для того, чтобы заставить дрогнуть пальцы. Что-то случилось там, за тем маленьким, светящимся неясным светом в темноте, окошком и то, что это произошло только что, было ясно, как день. Радость оттого, что он узрел первоначально, развеялась, как дым, но он смог без слов объясниться со Штольманом, и было похоже на то, что Анну его поведение и появление вывело из некоего странного транса. Петр Иванович поставил фонарь на подоконник, машинально погасил и прислушался – шагов возле двери слышно не было – Видимо, снова задержались…неосознанно – подумал он и все равно смог улыбнуться – хоть что-то в этом мире могло и радовать. Он снял пальто, кинул его на банкетку в передней и уже спокойнее, отправился в комнату Марии Тимофеевны за аптечкой.