Всякая душа - потемки

Ветер улегся, устав метаться и кружить так внезапно, что это показалось странным. Когда Анна и Петр Иванович скрылись за воротами, слабо угадывающимися в метельном далеке, снег закончился словно там, наверху, кто-то устал стряхивать на землю это белое, холодное и пушистое и ушел на покой. Отдельные снежинки, уже медленно кружась, опускались и пропадали в сугробах, соединяясь с миллионами таких же, уже лежащих в больших, пушистых перинах вдоль дороги. Штольман уже почти дошел до угла Столярной и издали увидел круглую, нахохлившуюся фигурку Куницына, когда осознал, что все еще улыбается. Это расставание, такое нервное и наполняющее душу тревогой, странным образом обратилось в нечто противоположное через пять минут. Все это было странно, непостижимо, но светло. Ее взгляд и эти три слова, сказанные тихо и нежно, так и помнились, пока он шел по пустому, темному городу и все тревожащее и терзающее ушло, отступило до поры. Однако теперь, когда до фигурки Куницына, топтавшейся на углу, осталось пару шагов, он взял себя в руки, постаравшись отогнать от себя воспоминания об этих удивленных, затуманенных глазах. Он очень хорошо запомнил это ее выражение глаз - удивленное и восхищенное одновременно и свою реакцию на это, запомнил тоже – это ее детское восхищенное удивление вызвало то, что бывало весьма редко – этот ликующий, теплый смех. Он тряхнул головой, увидев уже прямо перед собой спину Куницына с поднятым воротником, и осторожно тронул его за плечо. Тот обернулся мгновенно и Яков, увидев его словно застывшее на холоде лицо, ощутил вину – судя по всему, Александр Петрович дико замерз, поджидая его на этом, продуваемом всеми ветрами, углу. - Простите, Александр Петрович, задержался…напрасно я вас втянул – услышал Куницын и не сразу нашелся, что ответить. Штольман выглядел совершенно иначе, чем все эти дни, Александр Петрович не мог объяснить себе, в чем эта поразительная разница, но то, что она есть, было очевидно. Штольман говорил легко, хоть и извинялся и вообще выглядел каким-то другим. Куницын не мог подобрать названия этой перемене, но то, что эта перемена к лучшему, тоже было очевидно. Он, наконец, очнулся от созерцания изменившегося Штольмана, удивился пришедшим мыслям и поспешил уже ответить: - Да что вы, Яков Платонович, чего уж теперь. Я пролетку за углом гостиницы оставил…как ваше предприятие, выяснили все…для себя? Он еще тогда догадался, что имел в виду Штольман, когда говорил о том, зачем ему нужно идти. Судя по тому, что он сейчас видел перед собой, все прошло удачно, и Куницын в душе был рад этому обстоятельству. За эти дни он немного узнал этого человека и иногда ловил себя на мысли о том, что удачно тогда пошел пешком, оставив пролетку возле салона. Сейчас он смотрел Штольману в лицо и видел, как внезапно, по этому, какому-то просветленному лицу, словно пробежала тень. Он словно вспомнил о чем-то мрачном, выражение стало холодным и жестким, и Александр Петрович пожалел о том, что спросил, мысленно обругав себя за любопытство. Штольман повел головой, словно отгоняя некие темные воспоминания, и проговорил, глядя мимо Куницына: - Спасибо, все…неплохо, но…- он повернул голову и все же посмотрел Куницыну в лицо и добавил – Я уже жалею, но, действительно, пойдемте. Я справлюсь сам, напрасно я вас вытащил- услышал Александр Петрович, уже шагая рядом, остановился от неожиданности и сдержаться уже не смог: - То есть как? Да что вы в самом деле, Яков Платонович – он изо всех сил пытался возражать, но, увидев, как Штольман отрицательно и коротко качнул головой, умолк и услышал: - Нет. Это…неприемлемо. Если непременно хотите помочь…дождитесь меня. Я не думаю, что это займет много времени. Александр Петрович потрясенно смотрел в лицо Штольману, понимая, что возражать бессмысленно, но все же, попытался: - Ну…хорошо, хорошо, я помню, да, без самодеятельности, но…давайте я хотя бы загляну, что там…а вы уж потом…справитесь. Звучало это обиженно, но действия не возымело и Куницын, потупившись, вздохнул и глянул вдоль улицы, в ожидании ответа. Яков давно пожалел о том, что втянул во все это Куницына и все события сегодняшнего дня только подтверждали правильность решения о том, что втягивать его нельзя. Если все обернется хуже, чем можно себе представить, то помощь, которую неожиданно оказал ему Куницын, могла обернуться для него большими проблемами. И так подставить под удар человека, который, возможно, спас ему жизнь, Яков не мог, однако, услышав этот обиженный тон, ему стало неловко вдвойне, и он понял, что нужно объясниться. Штольман вздохнул, взглянул вдоль улицы, словно внимательно вглядываясь во что-то, и Куницын услышал очень серьезное и чуть задумчивое: - Вы вот что, Александр Петрович, я…благодарен вам за все, но поймите, я не могу гарантировать…что все сложится удачно и вдруг вам не придется отвечать за то, что вы мне оказали помощь. Поэтому…вот так. Если у меня…ничего не сложится так, как задумано, я уеду…через пару дней и…освобожу вас от всего этого. Такого длинного монолога Куницын от Штольмана еще никогда не слышал и внезапно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тон Штольмана был серьезным, холодным и жестким, он выговорил все это спокойно и убежденно и Александр Петрович понял, что возражать бессмысленно. Он поначалу даже не нашелся, что ответить и уже глядя на то, как Штольман обернулся в сторону гостиницы, схватил его за рукав: - Ну хорошо, хорошо, мы с вами позже поговорим еще об этом…а я подожду. В пролетке подожду – там теплее. Штольман посмотрел ему в лицо и неожиданно слабо улыбнулся, пожав плечом: - Да…если вы настаиваете, то…ждите. Он кивнул Куницыну и, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал в сторону гостиницы. Александр Петрович поспешил догнать и пойти рядом, уже не пытаясь заговорить, и некая тревожная нотка зазвучала в голове, словно кто-то тронул некую невидимую струну, и она отчего-то никак не могла замолчать. Они молча дошли до гостиницы, Штольман, ни слова не сказав, поднялся по ступеням, легко открыл дверь и вошел. Александр Петрович замер, прислушиваясь, затем вздохнул и огляделся по сторонам – город спал. Метель унялась, уложив весь поднятый за сутки, снег в мягкие валики сугробов, Александр Петрович взглянул в темное, почти черное зимнее небо и увидел звезды.- Мороз, однако, вернется, либо что-то поменяется – пришла совершенно неподходящая к моменту, мысль, он поднял воротник повыше и неспешно отправился за угол, к пролетке, так и ощущая внутри это гадкое чувство тревоги - натянутой и звучащей на одной ноте. Яков облегченно вздохнул и осторожно стряхнул с пальто снег – в вестибюле гостиницы было пусто. Лишь только он открыл дверь, как откуда-то справа, со стороны гостиничного буфета, послышался чей-то воистину богатырский храп и он, уже спокойнее, осмотрелся. Было пусто и тихо, он дошел до стойки, перелистал журнал постояльцев и не понял, что почувствовал, когда увидел номер апартаментов против нужной фамилии. Это был тот самый номер, из которого он вышел в ту странную и страшную ночь. Однако, сейчас, размышлять еще и об этом, было совершенно ни к месту. Он осторожно поднялся по лестнице, подошел к двери и вынул отмычку – это не было связкой, но он был уверен, что все получится. Замок все-таки щелкнул и Яков чертыхнулся, но отступать было уже бессмысленно. Он толкнул дверь, вынув револьвер, вошел и, не глядя закрыл ее за собой. В номере было темно, лишь проем в спальню виднелся едва заметным, светлым прямоугольником, видимо там, в спальне, были не задернуты шторы. Яков постоял пару секунд, пытаясь сориентироваться в почти кромешной темноте, внимательно вглядываясь в едва светлеющий впереди, прямоугольник и попытался вспомнить, нет ли на пути некой преграды в виде предмета интерьера. Он осторожно сделал два шага и как только он вытянул кисть, коснувшись стены, справа послышался знакомый, сухой щелчок и голос Шилова произнес шипящим, громким шепотом: - Оружие на пол! Чтобы я слышал, быстро! Яков разжал пальцы, револьвер с глухим стуком, упал на ковер и он мгновенно повернулся на звук голоса. Послышался некий шорох, затем чиркнула спичка, и Яков увидел Шилова – он, держа в правой руке револьвер, левой пытался зажечь свечу, выходило ловко, видимо не в первый раз, однако секундное замешательство вышло. Яков мог бы легко выбить у него оружие и, глядя на то, как рука Шилова неосознанно чуть опустила ствол револьвера вниз, он усмехнулся – Все же чиновник из государственной охраны…это чиновник – успел подумать он, прежде чем Шилов взглянул на него. И здесь произошло нечто, чего Штольман не ожидал – лицо Шилова вытянулось и на нем возникло такое изумленное выражение, что Якову мгновенно стало ясно, что тот ожидал увидеть кого-то совсем иного. И это подтвердилось моментально – Шилов положил револьвер на стол, едва не обжегся, забыв погасить спичку, не в силах отвести потрясенного взгляда от лица Штольмана. Огонь добрался до пальцев, он затряс рукой, бросив спичку и, видимо, пришел в себя. Грех было не воспользоваться подобной ситуацией. Ко всему прочему, Яков уже понял, что ему ничто не грозит и заговорил первым: - Доброй ночи, капитан, вы ожидали увидеть кого-то другого? Простите, что не оправдал надежд. Шутку Шилов не оценил, однако, Яков позволил себе подобрать револьвер и заметил, что Шилов не сделал ни одного движения, тем не менее, внимательно проследив за его манипуляциями. Штольман подошел к дивану, на котором сидел капитан и, подтянув стул, уселся напротив. Шилов засветил лишь одну свечу, так и не засветив иные. Было понятно, что то, что здесь оказался Штольман, а не кто-то иной, его поразило и Якову внезапно стало интересно. Не тревожно, не досадно, а просто интересно и он, уже не выдержав этой затянувшейся паузы, повторил вопрос: - Вы ждали кого-то другого? И тут Шилов наконец таки пришел в себя. Он не шевельнулся, изменилось лишь выражение лица в полумраке – с пораженного сменившись на спокойно – равнодушное. Выглядело это достойно, да и делить ему с Шиловым было нечего. Вопросы у него были совсем к иным людям, поэтому он больше не стал ни о чем спрашивать сам – в таких запутанных ситуациях лучше дать возможность первой высказаться противной стороне, иначе можно неосознанно влезть в ловушку, из которой может не быть выхода. Это Штольман знал прекрасно, поэтому просто сидел и ждал, глядя на то, как пальцы капитана легко и мягко барабанят по столу в миллиметре от револьвера. - Итак, вы живы – наконец, проговорил Шилов совершенно светским тоном, словно они стояли на балконе михайловского замка в перерыве между вальсом и мазуркой. Штольман просто кивнул, ожидая продолжения и Шилов, после небольшой паузы, произнес всего два слова: - Я…рад. Услышав это, Яков снова не смог не усмехнуться, это вышло неосознанно и выглядело, видимо, не слишком красиво, поскольку Шилов поднялся, прошелся по комнате и Яков понял, что он, все же, нервничает. - Яков Платонович…не надо так. Я действительно рад тому, что вы живы…мы не думали, но мы все же, надеялись. Поэтому я собственно и здесь…инкогнито…до завтрашнего дня. - Вот как. И что же такого должно случиться завтра? – Шилов говорил загадками и Яков почувствовал раздражение. Он устал от этих бесконечных игр, они уже закончились плохо, а сейчас, похоже, удача была все же на его стороне, но раздражение оказалось велико, и сдержаться было сложно. Однако, как ни странно и это оказалось на руку и то, что и как ответил Шилов, мгновенно это подтвердило. Его тон. Он изменился. Видимо. Шилову непросто было это сказать, он пытался подобрать слова и, наконец, подобрал подходящие. - Завтра…сюда должен приехать один наш общий знакомый. Временно…исполнять обязанности начальника сыскного отделения. Есть…определенные надежды на то, что он…может не приехать. Если все удастся там, в Петербурге. Я здесь для того, чтобы действовать по обстановке, но в любом случае…я должен доставить в Петербург – он замолчал и шагнув в очередной раз от комода до двери и обратно, остановился у Штольмана за спиной и договорил тихо, но внятно – Миронову…Анну Викторовну. Штольман мгновенно поднялся на ноги, обернулся, оказавшись с Шиловым лицом к лицу, но тот, видимо, того и ждал. Он внимательно вглядывался в лицо Штольмана – бледное и жесткое от негодования и заговорил уже чуть иначе, коротко и по деловому, быстро выговаривая слова: Сейчас я расскажу вам о том, что знаю. Выслушайте внимательно, но…сначала ответьте мне на один вопрос – Вы видели здесь Жана Лассаля? Он снова посмотрел Штольману прямо в лицо, но Яков ответил не сразу. Этот человек, похоже, не собирался ему угрожать и действительно, если и не был рад, то точно не расстроился, увидев его живым, однако сходу говорить о том, что произошло этим вечером, не стоило, и Яков решил попытать судьбу, задав вопрос: - Он…должен был быть здесь? Зачем? Шилов внимательно смотрел, пытаясь уловить выражение лица этого странного, воскресшего из мертвых, человека и у него ничего не выходило – взгляд был чуть насмешливым, что раздражало, но, понимая, откуда это могло возникнуть, обижаться было не на что, однако, было крайне неприятно. Отделаться от этого чувства было сложно, он перестал всматриваться в это бледное, нервное, с насмешливым взглядом, лицо и мысль пришла, раздраженная и недлинная- Да какого черта, хочет – пусть выслушивает все. Он, уже не глядя на Штольмана, обошел его, опустился на диван, засветил оставшиеся свечи, вынул из-под стола початую бутылку коньяку и невозмутимо плеснул в оставленную с вечера рюмку. - Будете? – услышал Яков некий странный, словно обиженный тон и удивился тому, что за этот вечер на него обиделись все, с кем он так или иначе, общался. Лишь один человек не был на него обижен – он был мертв и, именно о нем, похоже, собирался поведать капитан. Яков молча, отрицательно качнул головой, Шилов пожал плечами, залпом опрокинул в себя рюмку и уже совершенно спокойно заговорил: - Да все просто, Яков Платонович, ваша…госпожа Нежинская, в обмен на деньги и свободу, рассказала о документах, которые вы оставили Мироновой, но…похоже на то, что прежде, чем она рассказала это нам, она рассказала это и другим. Сначала сюда отправился Лассаль, наши люди потеряли его на вокзале, а завтра, как я уже сказал, должен приехать Илья Петрович. Петр Александрович делает все для того, чтобы завтра сюда приехал другой человек, но…вы же сами понимаете, не все зависит от него. Он замолчал, налил себе еще рюмку и взглянул на ночного визитера. Судя по тому, что выглядел он неважно, он не ожидал услышать некоторых вещей – лицо его побледнело еще сильнее, сжатые челюсти заходили ходуном и Шилов решил дать ему возможность придти в себя. Он все рассчитал правильно – теперь этот человек навряд ли станет задавать вопросы, отвечать на которые у него не было полномочий. Петр Александрович ясно дал понять ему в Петербурге о том, что если, неким чудом он узнает о судьбе Штольмана или он окажется жив – оказать любое содействие в рамках закона, но, прежде чем дать какие-то гарантии, забрать то, что представляет государственную тайну. В Штольмане, похоже, Варфоломеев видел и спасение и угрозу одновременно и поэтому, используя самый веский предлог, ему нужно объяснить обо всем по возможности короче, но так, чтобы он осознал всю глубину проблемы. Шилова раздражали эти обтекаемые фразы, он прекрасно понимал, что если скажет больше положенного, то виноватым окажется сам, но таково было свойство Варфоломеева – он словно вечно проверял своих людей на наличие интеллекта и умения свободно мыслить в сложных ситуациях. Сейчас капитан задумался уже не о деле, а о себе и своих проблемах, но, прозвучавшее рядом, отвлекло, он перевел взгляд на Штольмана и снова поразился – тот сидел, уже свободно откинувшись на спинку стула, положив руку на край стола и свесив кисть, а на лице его было странное, отрешенное выражение. Он о чем-то, видимо, напряженно думал и сейчас то, что он произнес, вырвалось неосознанно, вслух: - Нина…послала сюда Лассаля… Видимо, эта новость была для него все-таки ошеломляющей, но Шилов, знал и иное, и уже не думая о том, что не следует говорить, добавил к этим размышлениям вслух, отомстив за собственное раздражение: - Я вам больше скажу – она велела Лассалю убить мадемуазель Миронову и…была весьма зла на него за то, что он не выполнил приказ. Однако…ворон ворону глаз не выклюет, они помирились, и она отправила его сюда…с той же миссией. Он, наконец, понял, что, возможно, говорить этого не следовало – лицо Штольмана превратилось в маску и, глядя перед собой в пространство странным, безжизненным взглядом, он произнес уже не задумчиво, а словно констатируя факт, однако в тоне его явно прозвучала горечь, и Шилову стало не по себе. - С той же миссией…вот как… Яков договорил и осознал то, что сказал сам. Перед глазами возникло бледное, взволнованное личико Анны и ее быстрое, прерывистое от сбитого дыхания – «Это помогло?» Все снова спуталось и сплелось в некий огромный клубок, в котором Нина занимала довольно много места, и ее присутствие во всем этом, наплело множество узлов. Он сидел и не понимал, что чувствует. Чувств было много, но он никак не мог назвать главное, и когда на ум снова пришло имя и перед глазами возникло искаженное мукой лицо Лассаля, он понял, что это за чувство – отвращение. Ему уже не хотелось ни знать, ни слышать ни о чем. Хотелось забыть и не вспоминать. Теперь он понял, что о том, что произошло в конюшне, никто не станет сожалеть и тем более преследовать, похоже было на то, что Лассаль действовал на три фронта, как он и предполагал. И то, что эти люди использовали и его тоже, и не намерены это обнародовать, он понял ясно. Но детали его уже волновали мало, и он сказал, уже стараясь не думать ни о чем ином: - Я видел его сегодня вечером. Он мертв. - Это хорошо – после небольшой паузы, спокойно проговорил Шилов и Штольман был рад тому, что он не стал задавать вопросов. Похоже было на то, что этот вопрос, наконец, закрыт и Яков снова стал ждать, пока этот человек заговорит. Было непросто сдерживать себя, но он прекрасно понимал, что не от него сейчас зависит жизнь и будущее и его и Анны. Все сейчас зависело от судьбы этих проклятых, пропитанных смертью и ужасом, бумажек, что лежали сейчас в его кармане. Шилов тоже, видимо, это понимал. Яков услышал звук, перевел взгляд и увидел как тот снова, цедит себе коньяк. - Вы действительно не хотите, Яков Платонович? Вам бы не помешало, впрочем, как хотите. Он налил рюмку, но пить не стал, а заговорил, глядя на то, как успокаивается янтарная жидкость и поверхность превращается в лаковую гладь. - Итак. Я понимаю. Вам нужны гарантии. Петр Александрович учел и этот вариант. Я не требую, чтобы вы вернули мне это сегодня же ночью, но…если завтра здесь будет Илья Петрович, то после обеда ваша дражайшая Анна Викторовна, уже будет сидеть в клетке, если не хуже. Он очень зол. Петербуржский поезд прибывает в три. Я советую вам завтра до обеда забрать и бумаги и вашу Анну Викторовну. Уехать у вас не получится, поездов, уходящих раньше – нет. Поэтому, давайте так. Я даю вам слово, что улажу все дела с Ильей Петровичем, не допустив того, о чем сказал сейчас, а вы, часам к двум пополудни, принесете мне сюда документы. - Нет – тут же ответил Штольман и Шилов изумленно вскинул взгляд – этот, загнанный в угол, человек, возражал так, словно был со всех сторон прав. Эта мысль внезапно заставила загореться уши – а ведь он прав – пришла уже оформленная, неприятная, мысль, но теперь капитан решил подождать и узнать, что же все таки Штольман сам думает обо всех путях решения. Он уже осознал, как ловко тот провел его, не начиная разговор первым. Он забылся, позволив себе не вспомнить о правилах, и Шилов внезапно почувствовал уважение к этому, сидящему перед ним со странным, задумчивым выражением бледного, нервного лица, человеку. Штольман быстро взглянул на него, видимо тоже понял, что придется говорить самому и легко перечислил условия. - Я отдам вам все это… не раньше пяти. К тому времени все будет решено..и я буду спокоен во всех отношениях. Анна Викторовна останется здесь, и сама будет решать…о том, чтобы уехать или остаться. Вы вообще знаете, что в этих документах? – внезапно услышал Шилов некий странный, весьма беспокойный вопрос, не имеющий уже никакого отношения к условиям сделки. На этот счет Петр Александрович дал ему четкую инструкцию. Если вдруг, каким-то чудом, Штольман окажется жив и ему случиться объяснять. –« Скажите ему всю правду. Он заслужил и…если все обойдется, он еще будет нам полезен»- так, дословно, сказал Варфоломеев. Шилов надеялся на то, что объяснять ни о чем не потребуется, но теперь понял, что ошибся. Он вздохнул, поднялся, чуть раздвинув штору, взглянул за окно и объяснил. Штольман слушал молча, не перебивая и ощущал, что ему становится легче. Само содержание этой папки убивало здравый смысл. Когда он до конца понял о том, чем занимался Браун и до каких высот в своих исследованиях он уже дошел, только тогда он понял, во что ввязал его Варфоломеев со своей просьбой, приглядеть за тем, что происходит вокруг полигона. Он понял, что Варфоломеев не знает до конца, о чем идет речь в этих исследованиях. Варфоломееву был нужен Разумовский, он хотел во что бы то ни стало, изобличить князя в деле о шпионаже, но ничего не вышло, а когда ему было отправлено письмо обо всем, было уже поздно. Теперь, судя по тому, что говорил Шилов, выходило, что все это было не напрасно, что есть некие силы, которые стараются не всегда аккуратно и дипломатично, но не допустить того, чтобы это жуткое оружие применилось на практике, и одновременно сделать так, чтобы это не шло в разрез престижу государства. - На это потребуется немало времени, но Петр Александрович уверен, что все случиться именно так. Сейчас это будет исследоваться заново, не опираясь на то, что здесь есть и эти бумаги будут вынуты тогда, когда это станет возможным и Россия выступит с предложением о запрещении такого рода оружия. - Вы верите во все это? – снова неожиданно спросил Штольман и Шилов ответил, как ответил бы любому другому, честно: - Я не знаю. Я надеюсь. Все складывалось довольно неплохо, учитывая то, о чем он думал еще сегодня вечером. Его раздражало то, что все так носятся с человеком, который гроша ломаного не стоил, но разбираться с этим он не имел права. У Увакова были свои связи и свои люди, способные его защитить и влезать снова в некое странное и опасное противостояние, у него не было никакого желания. То, что сказал Шилов, было правдой, он это чувствовал, да и смысла обманывать себя не видел. Если бы Шилов ответил иначе на его вопрос о бумагах, возможно, он и задумался бы, но то, как он ответил, было, похоже искренне и вселяло некую надежду. Яков взглянул на Шилова – тот так и стоял у окна, придерживая пальцами край шторы, заинтересованно глядя вниз и уловил, что что-то изменилось – сквозь щель, в которую смотрел капитан, пробирался некий темно-серый, сумеречный свет. - Светает – тихо сказал Шилов и обернулся- Я так понимаю, мы договорились? К пяти? Он шагнул к Штольману, протягивая ладонь и Яков, поднявшись, пожал протянутую руку и подумал, что при других обстоятельствах, этот человек, возможно, показался бы ему более приятным. Он отпустил руку, обернулся и пошел к двери, убирая оружие. но Шилов неожиданно окликнул его: - Яков Платонович…- он обернулся, и удивился, услышав - Я тут газеты просмотрел…я зайду завтра в цензорный комитет, но..вы имейте в виду, это все может иметь последствия. Днями в тверской губернии крестьяне ведьму местную ...из могилы вырыли, посчитали, что она там….кричит по ночам, а оказалось, что это сова в картофельной яме заплутала… Он договорил и Яков понял о том, что напрасно подумал, будто этот человек мог бы быть приятным, для него это, похоже, было смешным. Через мгновение лицо его приобрело некое чуть растерянное выражение, и Штольман понял, что он сам не до конца оценил то, что сказал. Однако, говорить еще и об этом, ему сейчас точно не хотелось, он, молча, кивнул Шилову и вышел за дверь. Куницын, как Яков и ожидал, выглядел совершенно замороженным и похоже было на то, что дремал. Когда Яков вышел из номера, стало понятно, что выйти через парадный вход не получится – в буфете что-то звенькало и вздыхало, послышалось бульканье - кто-то явно перебрал накануне и принялся настолько жадно глотать воду, что слышно было на лестнице. Однако, за стойкой, никого не оказалось, и он благополучно выбрался через черный ход. Рассвет только занимался, все вокруг приобрело странные, серые, словно размытые, очертания и выглядело несколько нереально. Отчего-то вспомнились слова капитана о тверских крестьянах, Штольман тряхнул головой, отгоняя эту нелепицу, и осторожно вышел за угол. Пролетка стояла на месте, на улице было совершенно пусто, и Яков только сейчас заметил, что погода изменилась. Потеплело, в воздухе словно висела некая сырая, туманная взвесь, над головой мрачно висело темное еще, без единого звездного просвета, небо и он поежился от налетевшего ветра. Куницын, нахохлившись, сидел в пролетке и походил на старого, обиженного непогодой, воробья. Штольман усмехнулся этому неожиданно пришедшему в голову сравнению и осторожно тронул Куницына за плечо. тот вскинулся неожиданно резко, так, что Яков отшатнулся и понял, что Куницын, действительно, спал. Он заморгал, быстро и непонимающе, снова напомнив Якову о воробье, и он улыбнулся этому забавному, но, несомненно, стойкому в каком-то отношении, человеку. Куницын потер лицо обеими ладонями, быстро и сильно и, заглянув в лицо Штольману, заулыбался и зачастил, чуть хрипло со сна: - Яков Платонович, ну наконец-то, а вы сказали – без самодеятельности, я и не смел…да и задремал. Я смотрю, все хорошо…ведь все хорошо? – в его тоне прозвучала такая искренняя обеспокоенность, что Яков в очередной раз поразился и поспешил успокоить Куницына, вскочив в пролетку и опускаясь рядом: - Все хорошо, Александр Петрович, поехали. Я вам…по пути объясню. Они довольно быстро выехали из центра, что было удивительно, поскольку глядя на лошадей, Якову показалось, что они тоже слегка подмороженные, как и Куницын. Город был пуст и пока он объяснял Куницыну то, что посчитал нужным, и о том, что сейчас нужно вздремнуть часа три, а после нужно будет к обеду доехать до Мироновых, им не встретился ни один прохожий. Александр Петрович слушал внимательно, не перебивая, но когда Штольман закончил, произнес тихо, глядя куда-то мимо: - Я рад, что все…складывается таким манером, но вот какое дело…мне уехать надо срочно сегодня, я вам вчера не сказал, да и не знал толком,…я вернусь завтра. Крайний срок – через два дня. Провизии я там запас вчера…вы…справитесь или мне, остаться, быть может?... - Что-то случилось? – быстро спросил Штольман, внимательно глядя на то, как Куницын старательно смотрит на дорогу. Он мог бы понять Александра Петровича, даже если бы он испугался всего, и эта поездка была лишь предлогом, но когда тот повернулся, то понял, что речь явно не об этом. Куницын вздохнул глубоко и печально и ответил просто, так, словно Штольман был ему близким родственником: - Мать моя захворала, приехал братец с новостью, надо ехать. недалеко, но, однако за день не справлюсь. Сказано это было негромко, в тоне явно прозвучала тоска, и Яков поспешил посочувствовать с участием, на какое был способен: - Разумеется, Александр Петрович, о чем вы, поезжайте. Я справлюсь здесь один. Теперь все проще, возможно, что к вашему возвращению все будет так, как должно. Я и без того вам обязан. Куницын просветлел лицом, взглянул уже легче и в лицо, и легче же, проговорил: - Да я как смогу, тотчас назад, но…сами понимаете, отложить никак нельзя. Сейчас приедем, отогреемся и отправлюсь. Ах ты…незадача.- внезапно закончил он растерянно уже, свой уже довольно бодрый, монолог и Яков взглянул туда, куда смотрел Куницын. По парковой дорожке, не замечая ничего вокруг, быстро для своего тучного тела, катился Ребушинский. Ярость вспыхнула мгновенно, едва Яков узнал эту неуклюжую, рыхлую фигуру. В памяти моментально, словно он сам видел это, возникло то, о чем вечером ему рассказал Миронов и только больно вцепившиеся в рукав пальцы, заставили его придти в себя. - Да вы что, Яков Платонович, не стоит эта мокрица того, оставьте это. Яков Платонович!- воскликнул уже Куницын, бросив вожжи и встряхивая Штольмана уже за лацкан.- С ума не сходите…Яков Платонович, бога ради…вы что – Александр Петрович испугался того, что увидел. Такого выражения лица у Штольмана он не видел никогда и то, что тот не слышал его некоторое время, испугало. Штольман, наконец, отвел взгляд от уже проплывающей мимо фигуры Ребушинского и ответил глухо, видимо, придя в себя: - Все в порядке. Александр Петрович отпустил его, неосознанно хлопнув по тому месту, во что только что вцепился и увидел, как Штольман нервно усмехнулся. Он посмотрел в сторону и уже тихо повторил, словно стыдясь собственной реакции: - Все хорошо, Александр Петрович, поехали. Александр Петрович подобрал брошенные вожжи, пролетка снова набрала ход, и Куницын остро пожалел о том, что ему нужно ехать. Вся эта история уже не была приключением, за эти дни что-то в нем изменилось настолько, что он и сам еще не мог понять. Он прекрасно знал о том, что мать не настолько больна, как представляется, как прекрасно понимал и то, что она скучает в своем заброшенном богом, одиноком доме, но не поехать он не мог и вздрогнул, заблудившись в собственных мыслях, услышав то, что прозвучало слева: - Поезжайте, Александр Петрович, все будет хорошо. Яков сидел рядом с Куницыным и размышлял о том, что случилось только что. Только что он едва не вылетел из пролетки, только узнав Ребушинского и отчего-то вспомнился Милц, как он тогда тоже тронул его за рукав, на его, неосознанно брошенное - « Я убью Ребушинского…» Тогда он сказал это, не имея в виду того, что сказал, но теперь все было иначе и неизвестно во что бы все это вылилось, не будь рядом Куницына. Он откинулся назад и прикрыл глаза – Действительно, надо выспаться – пришла уже спокойная, словно отрешенная, мысль. Он был уверен в том, что времени на то, чтобы успеть, хоть немного поспать, у него хватит – Лассаль мертв, Анне, похоже, до трех часов минимум, ничто угрожать не может – Да и Мироновы вернутся рано – он отчего-то был в этом уверен. Все складывалось неплохо, если не считать всей этой грязи – о том, что сказал Шилов о Нине, и о ее роли в том запутанном деле, думать ему не хотелось совершенно, но мысли упорно возвращались, как бы он этому ни противился. Почему Лассаль не убил Анну, потому ли, что служил на полицию или по иной причине и кому он служил – Варфоломееву или Увакову, значения уже не имело. Во время этого сложного разговора с капитаном, Яков понял, что всего, он, вероятно, никогда не узнает, как не узнает и о судьбе Брауна и сейчас осознал, что это его уже волнует мало. Все уже случилось так, как случилось, и думать обо всем этом, было бессмысленно. Осталось лишь дождаться развязки всей этой запутанной истории. Теперь он понял, почему в деле об убийстве Разумовского с него не сняты обвинения – Варфоломеев не был уверен в том, что он мертв, а когда узнал о бумагах, не посчитал нужным вмешиваться, решив посмотреть за развитием событий. Это было, несомненно, прозорливо, но не слишком красиво, утешало одно – Шилов, вероятно, тоже понял, что он уже забрал бумаги, но дал время на то, чтобы все случилось именно так. Видимо, были рассмотрены, все варианты предполагаемых событий и то, что Штольман оказался жив, внесло свои коррективы. – Зачем им все эти игры теперь ?- возник новый вопрос, не дающий покоя. Яков взглянул вперед – в серое сумеречное утро и внезапно понял, зачем. Все же, видимо, по мнению Петра Александровича, он, Штольман, представлял некую ценность. Ценность, как профессионал своего дела. Вспомнив о том, как они встретились с Шиловым, о ломаных спичках на столе и опущенном револьвере, Яков снова усмехнулся – если бы на его месте оказался Лассаль, это утро было бы весьма недобрым для полиции Затонска. Эти мысли были уже гораздо светлее всех предыдущих, внезапно снова налетел ветер, бросив в лицо эту влажную, холодную, туманную взвесь и вспомнилось совершенно иное, тихое и нежное – Я… люблю тебя… Она так и сказала это, через паузу, словно прислушиваясь к себе и в душу пробралось нечто светлое, изгоняющее все иное. Он не хотел задумываться о том, что будет завтра, решение об отъезде уже пришло и теперь оставалось лишь решить все сегодня. Он плохо представлял себе, каким образом будет объясняться с Мироновыми, и попытался разложить в рассудке короткие, но весомые аргументы. Петр Иванович обещал посодействовать во всем и Штольман знал, что в этом на него можно положиться – ради безопасности Анны, тот мог пойти на многое, вот только поговорить об этом они не успели. Они уговорились о том, что Миронов проследит за тем, чтобы Анна не выходила из дома. – Я сделаю все, что от меня зависит – вспомнил Яков серьезный и спокойный тон и внезапно понял, отчего ему так беспокойно. Помимо всего прочего, Миронов поведал ему о том, что в тетради – « Уловил нечто странное» - но тогда Яков не придал этому значения. Этот человек везде искал загадки, видел невидимое, но таким даром, как Анна, он не обладал. Однако в логике ему отказать было сложно и Яков, внимательно прислушавшись к тому, о чем тот говорит, уловил зерно здравого смысла. – « Здесь явно есть намек на нечто странное. Я сложил некие вещи, и такое чувство,…что здесь зашифровано место. Какое-то место, где хранится нечто ценное»- он попытался объяснить, каким образом он понял это, но в этот момент наверху хлопнула дверь, послышался быстрый, какой-то нервный звук шагов и Яков неосознанно шагнул в сторону передней. А затем говорить стало некогда. Он вспомнил об этом только сейчас, и перед глазами возникло то, что случилось прошлой зимой. Тогда он читал дело Курочкиной, присланное из архива и наряду с прочим, речь шла о том, что она считала, будто в доме Лоуренса спрятан клад. Тогда он был занят тем, чтобы уличить Разумовского в шпионаже и все это посчитал домыслами бывшей гувернантки, но теперь все выглядело несколько иначе. Эта история непостижимым образом вернулась снова. И то, как именно она вернулась, пугало – « Вы помочь не сможете» - вспомнил он, и беспокойство обратилось в тревогу – он действительно не мог помочь. До поры он и вовсе не верил во все эти потусторонние вещи, но сейчас и это не играло роли. – « Мне нужно понять» - вспомнил он тихое и задумчивое, сказанное у окна спальни и в сознании мгновенно возникла картинка – тонкая, напряженная фигурка и руки, торопливо застегивающие пуговки на платье. Он почувствовал нежный, цветочный аромат ее волос, шагнул к ней, и уже хотел было поймать губами выбившийся на шею локон, как его странным образом качнуло, и некто, произнес тихо и осторожно: - Яков Платонович, да вы спите совсем. Приехали. Он открыл глаза и увидел перед собой встревоженное лицо Куницына, тот смотрел так, как тогда, когда встретил его той злосчастной ночью – серьезно и с сочувствием. Яков провел ладонью по лицу и ответил, не глядя на Куницына: - Да, спасибо, Александр Петрович, я понял. - Ну так давайте, пойдемте уже, я сейчас мигом чаек соображу, а уж потом отправлюсь, благословясь… – Куницын. видимо, хотел сказать что-то еще, но Яков поспешил оборвать это суетливое, быстрое и немного нервное: - Я вас…попросил бы, Александр Петрович…не надо чая. Мне нужно поспать, но…вы не могли бы, разбудить к полудню…боюсь, не справлюсь – говорить это было непросто, как и признавать, но он ясно понял, что банально может не проснуться вовремя, как и то, что отдохнуть необходимо. С ним никогда еще не случалось такого, чтобы уснуть в пролетке и понятно было, что если он заставит себя не спать – не сможет трезво мыслить. - Да, конечно, почему же нет, я-то выспался уже, в ожидании. А к полудню кофе сварим…все будет хорошо, я прослежу – все это Куницын проговорил быстро и просто и Яков заставил себя подняться и сойти. Куницын обогнав его, открыл дверь, Яков, по пути в спальню, скинул пальто в кресло в гостиной, скинул ботинки и уже опускаясь на кровать, снова ощутил тонкий, цветочный аромат. Александр Петрович не стал распрягать лошадей, отвел пролетку в маленькую конюшню за домом, вернулся в дом, осторожно дошел до спальни и заглянул. Штольман даже не прикрыл за собой дверь и не разделся, только ботинки лежали на полу друг за другом, словно человек снимал их на ходу. Куницын с минуту постоял на пороге, глядя на спящего Штольмана, вздохнул и вышел, прикрыв за собой дверь. На часах было без четверти семь, за окном были все те же серые сумерки, Александр Петрович встрепенулся и отправился в кухню – мысль о кофе пришла снова, он метнулся к буфету в поисках оного и, занявшись всем этим, нехитрым и привычным делом, успокоился. *** - Что ты так сорвалась, что такого важного было, что нужно было непременно бежать в такую мерзость? – вылетело у Петра Ивановича, как только они вошли в дом. Он видел всю эту сцену на дороге и пока они шли до дома, молчал, давая Анне время на то, чтобы придти в себя. Он весь этот проклятый вечер ощущал себя неловко и сейчас испытывал ровно то же самое. После разговора со Штольманом, он только и думал о том, каким образом он что-то попытается объяснить Виктору и Марии, но то, что случилось только что, заставило задуматься и об ином. Он никак не мог решиться спрашивать у Анны о том, каким она видит дальнейшее будущее. Глядя на то, как эти двое вели себя сегодня по отношению друг к другу, он понял, что в статьях Ребушинского с его грязными намеками, есть доля правды. Виктор об этом не сказал ни слова, но то, что Олимпиада Тимоффевна так скоропалительно отбыла, говорило само за себя. Петр Иванович сложил все факты, сплетни и слухи вместе, прибавив к этому то, что видели глаза и пришел к выводу, что между Анной и Штольманом случилось что-то более весомое, чем то, что он видел у конюшни. О чем говорила Анна, когда он увидел нечто совсем иное, он не знал, но где-то в глубине души заворочалось недовольство. Чувство было неприятное и то, что он сказал, едва они вошли в дом, сказано было нервно, но вышло так, как вышло. Анна обернулась, неожиданно улыбнулась странной, задумчивой улыбкой и он поразился, услышав: - Я сказала, что люблю его…это главное. – он было хотел что-то сказать на это, но она успела раньше: - Ну конечно не только это. Пойдем, ты выпьешь наливки, я чаю холодного, пить очень хочется и поговорим. А потом спать. Я спать хочу жутко просто, устала. - Ну еще бы не устать – ворчливо ответил Петр Иванович, понимая, что его вопросам сейчас не время, да и как спрашивать ее, он не знал, поэтому решил положиться на судьбу и добавил уже легко: - Отличная мысль…а после - спать. Анна сама налила чаю и вынула из буфета графинчик и рюмку, ловко налила и глядя на ее бледное, но сияющее личико, Петр Иванович еще раз подумал о том, что не стоит говорить с ней о том, о чем он думал по дороге к дому. Такой он не видел ее с того момента, как открыл дверь спальни в день приезда и ему не хотелось все портить. Она уселась напротив и улыбнулась, явно думая о чем-то, улыбнулась так мило, что Петр Иванович невольно улыбнулся сам- Да пропади оно все пропадом- подумал он, хотел было что-то сказать, но внезапно понял, что не знает что именно сказать. В голове вертелись лишь воспоминания о событиях последних дней, он выпил содержимое рюмки и все же спросил о том, что беспокоило его еще вечером: - Ты видела что-то там, в городе? Анна отвлеклась от своих мыслей, но не взглянула на него, лишь выражение лица сменилось с легкого, на серьезное. Она так и держала в пальцах стакан в подстаканнике, Петр Иванович лишь сейчас заметил, что она налила чай в этот стакан, и понял, почему. Из этого стакана пил Штольман перед уходом. Чай он наливал сам и, видимо, неосознанно взял из буфета то, что было привычнее. Теперь, глядя на то, как Анна осторожно держит в пальцах эту реликвию, ему отчего-то стало не по себе. Он не смог представить себе, что будет с ней, если с тем, кто недавно держал в руках этот стакан, что-то случится. Беспокойство снова больно стукнуло в виски, и по спине пробежал холодок, но Анна, наконец-таки заговорила и отвлекла его от этих мрачных мыслей. - Я видела Арину Сурину, там, перед тем как…встретила Ребушинского. Она сказала, что он всех убьет и еще…сказала, просила о том, чтобы я помогла ему. Петр Иванович осмыслил информацию и сглотнув комок в горле, переспросил: - Кто убьет, кому помочь? Анна подняла взгляд, и Петр Иванович поразился его спокойствию. Она совершенно спокойно ответила, видимо, оценив и поверив уже давно: - Я думаю Разумовский…Егору помочь и…она боится его. Я не знаю…Я думаю он хочет убить нас обоих. - Что?! – вырвалось у Петра Ивановича неосознанно и быстро – То-есть как, с чего ты это взяла, Аннетт…почему? – последнее он произнес уже тихо и замер в ожидании ответа. - Он ненавидит нас…меня и Якова…видимо, давно. Он обманул меня, как всегда и он не отступится. Я не знаю, что он задумал, да и не он это уже…не совсем он, ты же знаешь. Ты когда-то говорил мне о том, что у духов есть своя жизнь, желания, стремления…видимо так оно и есть. Я знаю, чувствую. - Ты видела его? – потрясенно спросил Миронов и почувствовал, как задрожали пальцы, услышав ответ. Анна снова посмотрела на стакан перед собой и проговорила уже глухим, нервным тоном: - Нет. Но я чувствовала это. Какое-то запредельное зло… и Арина, она отчего-то очень боится его…видел бы ты… - Она боится его…То-есть он был рядом, когда она с тобой говорила? – спросил Петр Иванович сам от себя не ожидая. Какая-то неясная мысль пряталась где-то в глубине сознания, и он никак не мог уловить ее. - Да, он был рядом…совсем близко, словно…- Анна не успела договорить, как он понял, и у него выскочило совершенно неосознанно и быстро то, что он никак не мог уловить. - Он не хотел, чтобы она говорила с тобой. Она несет какую-то угрозу…он сам боится ее и он недостаточно силен, чтобы справиться с этим. – откуда пришло это понимание он не знал, но он был абсолютно уверен, что прав. Чего-то не хватало в этой догадке, самого главного, того, чтобы пришло понимание о том, как поступить и избавиться от всего этого. Он лихорадочно пытался понять, но мысли были обрывочными и неясными и нужная, никак не приходила. Повисла длинная пауза и когда Анна отвела взгляд от своих рук, в ее глазах он увидел нечто такое, от чего ему снова стало не по себе. Он понял, что она знает, она догадалась, и ему осталось лишь ждать того, что она скажет. - Егор…он любит Арину. Давно и…безнадежно, но…они общались постоянно, он говорил. Разумовский использует его…для каких-то своих целей…но видимо эта любовь…может помешать…я не вижу другой причины – все это было сказано тихо, но убежденно и Петр Иванович ухватился за это сказанное, в попытке уловить суть и быстро спросил: - А Арина, что она? - Я не знаю, не думаю…она любила Епифанова…тогда, но…она очень страдает, это я видела. Ей жаль Егора…- Анна хотела что-то сказать еще, но внезапно передумала. Она поднялась, и не глядя на Петра Ивановича, как-то рассеянно проговорила: - Прости, мне надо попытаться поговорить с ней… Она уже шла к передней, легко и стремительно и Петр Иванович окликнул, уже не особо надеясь на ответ, но она обернулась: - Не волнуйся…надеюсь у меня выйдет. А если нет…я лягу спать. Устала – она слабо улыбнулась, и Петр Иванович понял, что слова о сне всего лишь отговорка, но удерживать не посмел. Послышались легкие шаги, затем наверху легонько хлопнула дверь, и стало тихо. Анна поднялась по лестнице, и еще не открыв дверь, поняла, что что-то не так. Как только пальцы коснулись гладкой, крашеной поверхности, она ощутила холод. Странный, пришедший из ниоткуда, холод. Она мгновение постояла, застыв и прислушиваясь к себе – холод никуда не ушел, но и страха не было тоже. Не было этого жуткого, пугающего до ужаса, ощущения присутствия чего-то темного и мрачного, и тогда она толкнула дверь. В лицо ударил легкий, холодный ветер, шевельнув выбившиеся из булавки, волосы и она, не глядя прикрыла дверь за собой. Арину не пришлось звать, она была здесь, но вид ее снова испугал настолько, что задрожали руки. Она была почти бестелесной – полупрозрачное лицо было искажено скорбной гримасой и лишь глаза горели странным, каким-то необъяснимо страстным, отблеском. Она стояла спиной к окну, и создавалось странное впечатление – словно вокруг этого почти бестелесного создания, разливается неясным контуром серый, туманный свет. Анна сделала шаг вперед и остановилась. Если Арина пришла сама, стоило подождать того, что она скажет. Это не было мыслью, не такой, какими бывают мысли – ясные и оформленные в слова, это было неким, пришедшим извне, знанием и она замерла, боясь спугнуть этот несчастный, но явно явившийся неспроста, призрак. Арина шевельнулась и мгновенно оказалась очень близко и лишь усилием воли Анна заставила себя не отшатнуться. Ощущение холода, исходящего от призрака, усилилось, она ощутила, как дрожат пальцы и когда повисшая пауза уже казалась немыслимо длинной, Арина заговорила. - Вы должны помочь. Он не справится. Не сможет сам. И тогда случится беда. Она говорила, как все призраки – странными, не очень понятными фразами – загадками и Анна, уже без страха, спросила: -Какая беда? Арина смотрела мимо и ответила коротко, но от ее безысходного тона страх все - таки пришел - Большая – услышала Анна и внезапно поняла, что спрашивать больше не нужно, нужно попытаться объяснить. Объяснить Арине то, что она поняла там, внизу, когда дядя говорил о Разумовском и о Егоре, и тихо заговорила, старясь выражаться яснее. - Арина, я знаю, он вас пугает, но…вы должны знать – он боится вас. Егор любит вас, и если вы позовете – он вернется – она не успела договорить, как Арина перевела взгляд ей в лицо и Анна, словно окунулась в эти горящие болью и отчаяньем глаза призрака. … Глазам стало больно от слепящего света, и она никак не могла разглядеть окружающий мир. Было тихо, но тишина была нехорошей, где-то рядом ощущалось присутствие множества людей – она слышала некий странный гул- точно шепот, пролетевший над толпой. Глаза никак не могли привыкнуть к свету, она неосознанно закрыла их и мгновенно почувствовала сильный толчок в плечо, затем странный, свистящий звук чего-то большого и тяжелого и хруст. Этот хруст ужасом отозвался в сознании, и оно ушло почти мгновенно, но перед тем, как оно ушло, чьи-то руки подхватили ее, и она услышала – Пусть. Это к лучшему… Холод ушел, и Анна открыла глаза – она сидела на полу перед дверью, судорожно вцепившись в складки юбки дрожащими пальцами. Арины не было. Сердце стучало высоко в горле, мешая дышать и мыслить, она постаралась вдохнуть поглубже, и у нее получилось. Дыхание начало выравниваться, сердце уже не стучало больно и часто, и она осторожно огляделась. В комнате было темно, серые сумерки вползали в окно неясным светом, но призрака не было, и она неуверенно поднялась на ноги. Усталось навалилась внезапно, словно уставшее за весь этот длинный, тяжелый день сознание, налетело на некую преграду. Она еще пыталась разобраться в том, что увидела, но тщетно. Осталось ясным лишь понимание того, что она видела последним – это был не голос, она откуда-то знала это. Это была мысль. Яков подумал это, подхватывая ее – это понимание неимоверно пугало и неимоверно же радовало – это означало, что он жив, но пугало то, что он подумал это в этот момент. –« Большая» - вспомнила она жуткий тон Арины и осознала, что делает, лишь сейчас. Она уже успела снять с себя платье и надеть рубашку, но совершенно не заметила этого.- Господи, что это было, что это. Что она показала мне- то, что случится или то, что может случится? – ногам стало холодно и она очнулась снова, обнаружив себя босиком у постели. – Все, я больше не могу, не могу – пришла какая-то совершенно неясная, мысль, она нырнула в теплое нутро постели и все пугающее ушло. Ушло внезапно, словно что-то свыше дало возможность успокоиться и набраться сил. Стало тепло и уютно. Чей-то голос произнес совсем близко: - Яков Платонович, да вы спите совсем. Приехали – и через мгновение другой голос, который она не могла не узнать, устало ответил: - Да. Спасибо, Александр Петрович, я понял. Голос был усталый, странный, но совершенно спокойный. Пришло понимание того, что с ним все в порядке, что он куда-то приехал и она, точно знала, что сейчас, там, далеко, где-то в этих серых, сырых сумерках, он шагнет в дом и уснет. Она словно видела это наяву – как он идет по незнакомому, уютному дому, устало сбрасывает пальто в кресло, входит в спальню, на ходу снимая ногой об ногу, обувь и засыпает, едва добравшись до постели. Она уже не понимала, что это- видение или сон, но ей было хорошо, спокойно и тепло. Тепло не потому, что она согрелась, а оттого что знала, что он не бродит по холодному, ветреному городу в поисках правды, а спит, там, далеко, спокойно и безмятежно. Петр Иванович прислушался, налил себе еще рюмку и, вынув из кармана тетрадь, принялся листать странички. Хотелось отвлечься и ему удалось. Спать не хотелось совершенно, он увлекся и через полчаса понял, что прав – в этой тетради явно было указано место, где было спрятано нечто, как было ясно и то, что для того чтобы найти это, недоставало одной детали – некоего плана или карты. Того, что когда-то было вместе с этим, но теперь исчезло и где оно, неизвестно никому. Штольману он толком не успел ничего объяснить, тот услышал шаги, обернулся, шагнув в переднюю и через мгновение успел поймать Анну, а затем время закончилось. О том, что произошло в конюшне, Штольман выразился в пяти словах –« Там был Лассаль. Он мертв». Затем он замолчал, отвел взгляд и, взглянув ему в лицо внимательней, Миронов понял, что спрашивать ни о чем не стоит. Куда теперь отправился Штольман и где он сейчас, об этом Петр Иванович старался не задумываться вовсе, но то, что там, в конюшне, этот человек справился с таким опасным противником, вселяло надежду на благоприятный исход. Петр Иванович пообещал проследить за тем, чтобы Анна не выходила – « Я надеюсь на вас» - вспомнил он и вспомнил, что уже слышал эту фразу вчерашним утром. Мысли замедлили ход и Миронов обругал себя за то, что позволил себе наливки – после всех волнений и странных и неприятных событий, было муторно. После наливки на душе стало легче, но нестерпимо потянуло в сон. Он поднялся и подошел к окну – за окном уже были серые, словно тяжелые, сумерки. Метель унялась, но судя по гнущимся веткам, было понятно, что погода изменилась – потеплело, но стало сыро. Петр Иванович поежился, представив себе то, что на дворе, сходил, умылся, отгоняя сон, и поднялся по лестнице. За дверью было тихо, он осторожно толкнул ее и заглянул. Анна спала, свернувшись клубочком и отвернувшись к стене, свечи были погашены и Петр Иванович, удовлетворенно вздохнув, отправился вниз. Заняться было нечем, он снова взял в руки тетрадь и принялся читать эти странные, зашифрованные в рифмы, записи.