Всякая душа - потемки

В доме действительно было холодно. Утром было не до забот о тепле, но теперь непременно нужно было заняться и этим. Он сидел и ждал, когда выйдет доктор, эти мысли о камине и тепле, успокоили, и когда дверь открылась, и Александр Францевич вышел, беспокойство не стукнуло в виски, он откуда-то уже знал, что все будет хорошо и когда доктор слабо улыбнулся – не удивился. - Все не так плохо, как могло…она просто спит – когда Милц вышел и увидел обращенное на него бледное, нервное лицо с беспокойно темным, словно задумчивым взглядом, он представил себе, то, о чем мог сейчас думать этот человек, постарался сдержаться и высказаться, как можно, короче – Это…особое состояние. Такие вещи описаны в литературе, возникают, как правило, у детей и…людей с тонкой нервной организацией после травмирующих событий. Особенности нервной системы, некая защитная реакция психики. Коротко все одно не вышло, но внимательно вглядевшись в лицо Штольмана, доктор понял, что это было к лучшему – выражение лица выровнялось, посветлело, и он спросил коротко: - Сколько долго это может длиться? Тон был спокойный и доктор поспешил сказать обо всем, что знал: - От двух до двенадцати часов, насколько я знаю, не более. Как правило, люди потом не помнят главного травмирующего фактора, помнят лишь предшествующее этому. Повисла пауза и Штольман произнес, словно размышляя вслух: - Думаю..это не наш случай…впрочем, это не важно. Что у нее с рукой? Александр Францевич уже опустился в кресло напротив и ответил несколько растерянно: - Ах это…это уже давно, я пытался дознаться у Петра Ивановича, да так и не понял толком, да и не до того тогда было. Место неудачное, сгиб, видимо, останется шрам. Он помолчал немного и добавил, уже не глядя Штольману в лицо: - Там…некая потертость на шее, на боковой поверхности…у основания черепа, возможно, будет гематома небольшая, но делать с этим уже ничего не надо. Разве что капли – я там оставил…при головной боли. И…не нужно будить, ни в коем случае, все должно быть естественно, плавно. - Я понял, спасибо, Александр Францевич – услышал Милц и понял, что о происхождении этой странной и неприятной травмы ему не расскажут. у доктора было много вопросов, но не в его правилах было донимать людей, явно не желающих отвечать. После всего произошедшего он мог понять Штольмана, поэтому медлить не стал, поднялся и, уже пожимая протянутую ладонь, высказался насколько смог, деликатно: - Я, с вашего разрешения пойду, сами понимаете…а завтра зайду после обеда, но, думаю к тому времени все уже – он отчего-то никак не мог подобрать слов, глядя в эти беспокойные глаза и Штольман внезапно чуть улыбнулся и пришел на помощь: - Думаю да, буду рад вас видеть. Он выпустил ладонь доктора, и уже провожая его до дверей, спросил коротко: - Вы на вскрытие сейчас? Милц вздохнул и ответил быстро, уже успокоившись и уверенно: - Да. Да я и без вскрытия могу сказать. Височная кость…очень хрупкая вещь, мальчику просто не повезло…нда…и камень оказался острым, где только и взяли… - Вы не поняли, Александр Францевич? Они принесли это с собой.- услышал доктор негромкое, но язвительно- злое и не нашел слов в ответ. Штольман был прав, Милц только сейчас это понял, но то, что почувствовал, оценить не успел. Дверь распахнулась и, пробормотав нечто дежурное, он услышал уже за спиной: - До встречи. Завтра после обеда. Александр Францевич спустился по ступеням и остановился, оглядываясь вокруг. солнце уже ушло, небо в рваных, серых тучах, начинало темнеть и эти словно оборванные, летящие края озарялись странным, розовым светом.-« Доктор…а я и не знал, что вы рыбак….»- внезапно вспомнился язвительно – насмешливый тон из недалекого прошлого и доктор поежился, осознав, что за чувство он испытал там, перед дверью в темном коридоре. Это было неловкое, неприятное чувство вины. Тогда он не смог сразу осознать того, что сказал ему Штольман перед тем, как шагнуть за дверь. Он понял это, когда дверь захлопнулась. Понял то, что Штольман знал обо всем – о том, что он спрятал Элис и о том, где именно она скрывалась. Знал и не принял никаких мер.- Нужно будет завтра непременно поговорить об этом, поговорить и извиниться…за все. О чем он думал, когда говорил сам себе « за все» он и сам еще не понял, но додумать эту мысль не успел, ибо пришло удивление – на дороге, перед воротами, стояла полицейская пролетка, и возница извиняющимся тоном проговорил, глядя на него: - Николай Васильич велели за вами заехать…чтобы вам не пешком значит… Милц вздохнул, понимая, что полицмейстеру нужен отчет. Дело обещало быть громким и, когда он уже садился в пролетку, мысль пришла, тоскливая и какая-то безнадежная – Чем же все это закончится… *** Закрыв за доктором дверь, Яков вспомнил о чайнике, метнулся в кухню и уже издалека услышал шипящий звук. Чайник плевался брызгами – они вылетали из-под подпрыгивающей крышки, падали на раскаленную чугунную поверхность и с треском и шипением, испарялись. Он схватился за ручку, пальцы моментально вспыхнули, и уже сняв чайник, обругал себя. раздражение было вызвано не только этим, он понял, что напрасно позволил себе язвительно – злое на неосознанный вопрос Милца, но теперь размышлять об этом было уже бессмысленно. Теперь, когда стало понятно, что с Анной все будет в порядке, ушло, наконец, это постоянное, вынимающее душу, беспокойство. Он знал, что скоро явятся визитеры, двое, по крайней мере, будут непременно. Ему сложно было представить, какими словами Антон Андреевич объяснил Мироновым сложную ситуацию, но то, что кто-то из них обязательно явится, было очевидным. Перед глазами возникла картинка – занимающаяся веселым, желтым огоньком, темно-серая ткань и мысль, тотчас возникшая, была не лишней – Хорошо, что догадался сказать о вещах. яков точно знал о том, что Анна не расстроится, узнав о судьбе этой вещи, как знал и о том, что поступил абсолютно верно.-« Люди с тонкой нервной организацией» - вспомнились слова доктора и он осторожно толкнул дверь спальни. Он никогда, за все эти дни не осматривал эту комнату внимательно, но сейчас огляделся. День уже уходил, из окна лился странный, розовый свет и в этом свете спальня выглядела уютно. Он опустился на край постели и вгляделся в спокойное, умиротворенное личико – сон был глубоким – она не шевельнулась, когда он вошел и не отреагировала, когда он взял ее руку в свою ладонь. Пальчики были теплыми, он прижался к ним губами и почувствовав, как они шевельнулись, быстро взглянул ей в лицо и уловил слабую, сонную улыбку.-« Как правило, люди потом не помнят главного травмирующего фактора»- вспомнил он и готов был молиться богу, чтобы эти слова оказались реальны, но отчего-то ему казалось, что она помнит все. С того момента, как он подхватил ее там, у входа в это жуткое подземелье, прошло около часа. Судя по словам Милца, она могла проспать до следующего дня, а могла проснуться раньше. Воспоминание о сожженном платье пришло снова, и внезапно подступила неловкость, он лишь сейчас осознал, что если вещи привезут после того, как она проснется, ей элементарно будет не во что одеться. Взгляд снова скользнул по комнате. В углу стоял внушительного вида ореховый шифоньер, напротив постели у камина большой комод странного вида, напоминавший скорее конторское бюро, и он понял, что надо найти хоть что-то. Он повернул ее ладонь, взглянув на то, о чем сказал доктор. Милц снял повязку и теперь на этой белой широкой полосе, странно светлой кожи, действительно отчетливо был виден небольшой шрам – розовый неровный крест. Он коснулся губами этой несчастной ладошки, и внезапно вспомнилось совсем иное – теплый, летний день, ее смешной рассказ о могилах и кладбищах и как он совершенно безрассудно также коснулся губами ее выставленной вперед, что-то отчаянно объясняющей, ладошки. Взгляд у нее тогда был до смешного удивленно счастливый, и он ушел, довольный произведенным эффектом. Она шевельнулась, повернув голову, и перед его глазами оказалась пунцовая, вспухшая полоса. Сейчас нельзя было больше позволять себе думать снова о том, что было там и он, усилием воли, заставил себя подняться и заняться тем, чем собирался. Шифоньер оказался пуст, лишь внизу, на дне, одиноко лежал скомканный черный галстук и Яков усмехнулся своей наивности. Если он был прав относительно предназначения этого жилища, странно было бы думать, что здесь может найтись хоть что-то и даже если бы что-то нашлось, это вряд ли стоило бы вынимать. Уже понимая, что напрасно теряет время, он тем не менее заглянул в комод – там тоже было пусто и лишь в самом нижнем ящике что-то лежало – большое, теплое и мягкое. Это теплое и мягкое при ближайшем рассмотрении, оказалось пуховым платком, совершенно новым, почти невесомым и изящным. Яков повесил на спинку стула это белое, мягкое изящество и понял, что Куницын, видимо, днями приобрел это для матери, но забыл в утренней спешке. Вспомнив об этом, он улыбнулся – ясно вспомнилось выражение лица Александра Петровича – ему явно хотелось остаться, но выбора не осталось. Яков не знал, о чем здесь говорили Миронов и Шилов после его ухода, но в очередной раз поразился догадливости и прозорливости Куницына, который однажды предупредил- « Если, мало ли, ключ запасной понадобится, вот здесь, внизу, возле двери висит.» Он забрал этот ключ перед тем, как вылететь за дверь этим утром и сейчас, думая обо всем этом, он снова поразился тому, из каких странных случайностей и совпадений, состоит жизнь. Однако сейчас следовало подумать и о другом, о том, что сказать Мироновым, если они явятся сюда еще сегодня. он надеялся на то, что все они приехать сюда не решатся, знал о том. что точно не придет Коробейников и знал, что Шилов, вероятнее всего, явится первым. На часах была половина пятого и подумав о том, что снова предстоит долгий и не очень приятный разговор, он отправился в кухню. Зверски хотелось есть. Теперь, когда большая часть проблем была уже решена, он вспомил, что с самого утра ходил голодным – было не до завтраков, а затем все закрутилось и полетело стремительно и непостижимо. Прошло всего несколько часов с того момента, как он увидел во сне это мрачное, сырое подземелье, но сейчас показалось удивительным то, что стрелки показывали лишь половину пятого. Время словно растянулось во вселенной и ощущение его пропало, когда они шли по этому, кажущемуся бесконечным, темному подземелью. – « Она…показала мне это» - вспомнилось внезапно, и он едва не провел лезвием по пальцам, нарезая мясо.- Либо ей было видение, либо приснилось что-то – теперь он знал, какими бывают вещие сны и мог себе это представить- Как она все это выдерживает – пришла еще одна, ничего не объясняющая, мысль и он постарался отогнать сейчас все эти беспокойные мысли, занявшись ужином. В кухне было тепло, в плите весело потрескивали дрова. он справился с мясом и чаем за десять минут и вспомнил о том, что хотел сделать еще тогда, когда они вернулись. Дрова в камине занялись быстро, огонь побежал по сухим краям, весело заплясал желто- оранжевым, отставляя отсвет, и Яков понял, что пора засветить свечи. Он успел погасить спичку, когда последняя свеча загорелась, мигнув и превратилась в маленький, ровный, желтый язычок и услышав аккуратный стук, взглянул на часы и удовлетворенно подумал о том, что догадался правильно и не все в этом мире непредсказуемо. Шилов ввалился в коридор, потирая уши, шумно втягивая теплый воздух и встряхиваясь. Он с порога протянул руку, затем принялся раздеваться, приговаривая досадливо о том, что – Чертовщина какая-то, с утра оттепель, а сейчас замерз, как собака…» и Штольман смотрел на все это в немом удивлении. Было странное впечатление – словно сейчас сюда явился совершенно другой человек. Тот обернулся, повесив пальто и шляпу, и произнес совершенно легким тоном, весело глядя Якову в глаза: - Ну что, все не так плохо, я доктора видел, он просветил относительно…всего. Чаю нет у вас? В гостиничном буфете отвратительная бурда и где они только берут эту гадость…право слово, подумал бы, что нарочно, если бы не инкогнито. Он потирал озябшие руки, пока говорил все это, время от времени с любопытством оглядываясь по сторонам и Яков, наконец, очнулся от созерцания этой удивительной метаморфозы. В гостиной говорить было нельзя – можно было невольно разбудить Анну, а судя по тому, что сказал Милц, проснуться она должна была сама, а в маленькой гостиной было холодно. Он несколько растерялся от подступивших мыслей, но капитан, словно прочитав все это на его лице, проговорил уже серьезнее: - Ведите туда, где тепло, я сдуру решил пешком прогуляться до вас, это было дурацкой ошибкой – он все же пошутил, но стало как-то проще и, не до конца разобравшись в своих ощущениях, Яков предложил отправиться в кухню, там, по крайней мере, точно было тепло. Когда они вошли, Шилов внезапно замолчал и молчал довольно долго. Штольман разлил чай, подал ему стакан, поставил на стол все, что нашел в буфете и опустился напротив, ожидая разговора. Шилов грел руки о стакан с чаем, осторожно отхлебывая время от времени и, наконец, заговорил, не глядя на Штольмана. - Странное дело…другой раз отъедешь от столицы двести верст, а чувство такое, словно в иной мир попадаешь. – тон был задумчивым и серьезным, Яков понял, что все, что здесь произошло, произвело на капитана некое впечатление и просто слушал, не перебивая. - И не знаешь всякий раз, в какой попадешь, в светлый или темный – Шилов снова замолчал, допил чай в несколько глотков и поставив пустой стакан на стол, заговорил быстро и много. Штольман слушал и начинал понимать, почему вчера он ошибочно подумал об этом человеке плохо. Тогда его странный юмор был совершенно ни к месту, но теперь он понял, что ошибся. У этого человека было удивительное свойство – он говорил обо всем быстро, точно и внятно, но временами в его рассказе проскальзывало это – странное, ироничное. граничащее с цинизмом. он дал настолько точные эпитеты всем, с кем столкнулся этим днем, что Яков поразился – насколько быстро этот человек оценил всех и вся, сделал выводы и просчитал перспективы. это странное свойство перемежать сложное с легким, было именно что свойством. Яков ценил людей, обладающих чувством юмора, ибо считал это признаком интеллекта. Он очень давно заметил, что люди, не умеющие шутить и воспринимать шутки и иронию, при ближайшем рассмотрении оказывались довольно ограниченными и посредственными. Здесь, помимо всего прочего, присутствовала некая странная, задумчивая откровенность – этого Яков понять не мог совершенно, но Шилов при этом выглядел так естественно, что оставалось лишь удивляться. Он просто был другим, немного странным, умным, ироничным и легким. Хотя ирония его иногда походила на цинизм. - Мальчишку жаль, но, судя по тому, что о нем говорят, жизнь у него была незавидная. Этого вашего…подстрекателя я заберу сегодня ночью – не стоит здесь устраивать показательное судилище. Писака пустопорожний свое уже получил…и не только морально – добавил Шилов, снова странно весело глянув Штольману в лицо и закончил уже серьезно: - Вы когда уезжать намерены, Яков Платонович? Штольман не удивился вопросу, судя по тому, как и о чем говорил этот человек, странно было бы услышать что-то иное и он ответил короче и по делу: - Как только Анне станет лучше. Он взглянул на часы – время пролетело незаметно и мысль об Анне вызвало беспокойство. - Вы идите, Яков Платонович, я никуда не денусь – услышал он, взглянул на капитана, который смотрел уже без смешинки, серьезно и с сочувствием и когда тот буквально через мгновение, добавил: - Чаю вашего одолжите буфетчикам, далеко не все способны выжить после их пойла. Я похозяйствую здесь с вашего позволения? – Яков не смог не улыбнуться и кивнуть: - Да, разумеется, все в вашем распоряжении…в пределах разумного. Он быстро долетел до спальни, вошел и чертыхнулся – было уже темно, свечи он засветить здесь не догадался и принялся исправлять ошибку. Комната озарилась теплым, живым светом, он оглянулся, в надежде увидеть, что что-то изменилось, но нет – Анна спала теперь свернувшись калачиком, видимо, неосознанно, повернувшись на левый бок. Он подступил ближе и всмотрелся – пунцовая полоса выглядела чуть бледнее и не такой припухшей, это порадовало, доктор оказался прав. Он снова опустился на край постели и подумал о том, что спросил у него Шилов об отъезде. Тот, вероятно, тоже понял, что оставаться здесь нельзя. Сейчас нельзя. можно вернуться через какое-то время, когда вся эта история уляжется и забудется. Им было куда ехать, и теперь он был уверен в том, что в Петербурге все сложится удачно. Уваков в Затонск не приехал. Вместо него прибыл совершенно другой человек, о котором Шилов отозвался весьма лестно, но и это не было главным. Главным было то, что можно было возвращаться, не опасаясь каких либо происков со стороны Ильи Петровича. Было понятно, что основательно пощипать его не удастся, но то, что теперь он не станет и близко подбираться к нему и к Анне, тоже было очевидным. На сколько по времени хватит этого странного ограничения, Яков не знал и не хотел думать об этом сейчас. Уваков вместе со своим подручным отбыли далеко и надолго, и можно было забыть об их существовании на месяцы, а возможно, что и на годы. Для Ильи Петровича это назначение, вероятнее всего. показалось огромным шагом в карьере и это радовало. Как не могло не радовать то, что Варфоломеев все же приложил к этому немало усилий. Яков прекрасно понимал, что эта услуга не окажется широким жестом и за все придется платить, но он знал и то, что Петр Александрович никогда не потребует от него делать что-то, идущее вразрез его принципам. Осталось поставить последнюю точку во всем этом запутанном деле и отдать бумаги. Анна шевельнулась, одеяло сползло, обнажив плечо, и он прикрыл ее снова. Пальцы случайно коснулись теплой кожи, словно обожглись и Яков замер, поражаясь собственной реакции. Отчего-то вспомнился взгляд Миронова на метельной дороге, он быстро отдернул пальцы и потер лицо ладонями, уже понимая, что теперь глобальное уступило место частному и проблемы стали иными. Нужно было уйти отсюда немедленно, сейчас, пока разум не смутился, и желание разбудить ее самому не перевесило здравый смысл. Он поднялся и, не оборачиваясь, вышел за дверь. Когда он вернулся, оказалось, что под своими словами Шилов подразумевал нечто буквальное. Едва Яков пересек гостиную, как уловил аромат кофе и едва не удивился вслух, увидев открывшуюся картину – капитан стоял у плиты над туркой, на столе снова было что-то нарезано и разложено в большое блюдо, а сам капитан обернулся и бодро проговорил, снова отвернувшись к плите: - Ужин я уже пропустил, скоро здесь будет еще один визитер, глупо было бы не воспользоваться ситуацией. Он ловко снял турку на деревянную, неведомо откуда взявшуюся подставку и, не дожидаясь вопроса, высказался: - Миронов придет, Петр Иванович…через четверть часа должно быть…должен быть. – он улыбнулся и добавил – мне стоило большого труда уладить эти…семейные трудности. Я видел с каким трудом выкрутился ваш…оруженосец, я ему не завидую, но…думаю сегодня к вам больше никто не заглянет. Как только Петр Иванович придет, мы уйдем, насколько выйдет быстро. Вам нужно отдохнуть. – последнюю фразу он произнес уже серьезно и задумчиво и Яков понял, что, видимо, выглядит неважно. Он перевел взгляд с лица Шилова на стол и только сейчас понял, что не знает имя человека, который вел себя здесь так, словно жил всегда. Когда они с Мироновым представлялись друг другу, он не расслышал, а позже было не до политеса. Повисла некая неловкая пауза, на этот раз эмоции Штольмана капитан угадать не смог, но стук в дверь избавил Якова от размышлений. Этот стук нисколько не походил на то, что было утром, но был очень знаком – так Петр Иванович стучал в дверь спальни Анны прошлой ночью. Яков открыл дверь и уже по выражению лица Петра Ивановича понял, что разговор легким не будет. В руке Миронов держал коричневый чемодан, это показалось хорошим знаком, но то о чем он спросил, мгновенно вернуло в реальность. - Что с Анной?- вместо приветствия проговорил он нервно и шагнул в коридор. В этом доме не было передней, как таковой, было темно, и когда Миронов пролетел мимо в сторону гостиной, Яков чертыхнулся и окликнул: - Петр Иванович, не надо, она спит. Я все объясню вам… - Да уж окажите любезность, уважаемый Яков Платонович, извольте объясниться! – Миронов уже вернулся, оставив чемодан в гостиной и было очевидно, что он вне себя.- Эти люди все еще думают черт-те о чем – пришла уже раздраженная и досадливая мысль и Яков сам не понял, как у него вылетело: - А что такое?! Вы как-то иначе все представляли? Отдайте уже себе отчет, Петр Иванович, вы все приложили руку к тому, что теперь имеете. Вы оправданий ждете? С чего бы?! – вышло настолько зло и нервно, что Миронов остолбенел, растерянно уже глядя Штольману в лицо. Он не ожидал такого, сказано было зло и раздраженно, но если быть честным, ничего крамольного, кроме непозволительного тона, в этих словах не было. За этот день Петр Иванович передумал о многом и слушая сейчас это, вылетевшее неосознанно и зло, уже понимал, что Штольман имеет на это некое право. - Господа…вы в своем уме? Выясняйте отношения…не так бурно – послышался негромкий голос, в котором явно звучал твердый и холодный тон и это мгновенно отрезвило. Они оба повернулись одновременно и Шилов добавил, не менее серьезно: -Надо покончить со всем этим и успокоиться…вам не хватило драмы на сегодня? Он не стал ждать ответа, развернулся и ушел обратно. Яков молчал, извиняться ему было не за что, разве что за тон и он, пересилив вновь подступившее раздражение, проговорил коротко – Прошу прощения, Петр Иванович – и, не глядя на Миронова, ушел туда же, куда минуту назад ушел этот странный человек. Петр Иванович растерянно провел ладонью по волосам. Он сам от себя не ожидал, что с порога начнет нести то, что понес, но пока он шел сюда, в голове вертелись разные сцены и разговоры этого тяжелого дня и дошел он уже в крайне взвинченном состоянии. После визита Коробейникова в доме начало происходить нечто невообразимое и когда унялась реакция на первые впечатления от его короткого и не слишком внятного рассказа, до Марии Тимофеевны начало доходить то, какие от всего этого жуткого дня оказались последствия и лишь присутствие незнакомого петербуржского чиновника, удерживало ее от возможных восклицаний. Это было заметно всем, но, как ни странно, именно присутствие здесь капитана, немного сгладило острые углы. Он совершенно спокойным, великосветским тоном, поведал Мироновым о том, какую роль играл Штольман во всем, произошедшем здесь за последнее время, упомянув Варфоломеева, историю зимы и ранней весны восемьдесят седьмого в Петербурге и прочие вещи, имеющие смысл и вес. он не дал оценки тому, что произошло за этот день, но весьма красочно описал то, чего не упомянул Коробейников. В итоге, все произошедшее задолго до этого дня и сами события приобрели совсем другой оттенок и когда Коробейников и Шилов отбыли и все вернулись в столовую, повисла весьма длинная пауза. Через пять минут, Мария Тимофеевна, молча поднялась и вышла с необыкновенно прямой спиной, Виктор метнулся за ней, а Петр Иванович, машинально выпив холодный уже чай одним глотком, отправился наверх. Он все еще осмысливал то, о чем поведал Шилов и машинально делал то, ради чего поднялся – вынул чемодан, открыл его и в замешательстве остановился у шифоньера, понимая, что совершенно не знает, что следует положить, а что нет, и снова ощутил это гадкое чувство неловкости. Он никак не мог понять, что чувствует по отношению к сложившейся ситуации, но как бы то ни было, делать что-то было нужно, но вздохнул, распахнул дверцы и наугад выбрав пару платьев, убрал их в чемодан вместе с плечиками, затем поразмыслил, добавил еще одно, присмотрелся внимательней к тому, что висело перед ним, но больше ничего сделать не успел. Дверь распахнулась, он оглянулся и увидел Марию с бледным, взволнованным лицом. Она вихрем пролетела по спальне, бросив на него уничижающий взгляд, но, не сказала ни слова, ее взгляд на мгновение задержался на неубранной постели, а затем она шагнула к комоду, и нервно принялась выдвигать ящик за ящиком, вынимая что-то и складывая на комод. Петр Иванович вернулся к созерцанию содержимого шифоньера и тут звуки позади, прекратились, послышался некий шелест, он обернулся и замер. Мария вполоборота к нему, прижав пальцы к губам, читала нечто, написанное на небольшом белом листе. Судя по ее абсолютно белому лицу, это было нечто из ряда вон выходящее и Миронов обругал себя за то, что не осмотрелся по хорошему сам. Мария отпустила лист и он, словно птица, взмахнув краями, плавно опустился на пол. Петр Иванович обошел стол, поднял эту бумажку и, не читая, убрал в карман, туда, где лежала эта проклятая, маленькая синяя тетрадь. Он обернулся и увидел Марию, уже сидящей на постели и глядящей перед собой странным, остановившимся взглядом. Такое выражение на ее лице Миронов видел первый раз в жизни, и в нем шевельнулось нечто, похожее на сочувствие. Послышались быстрые шаги на лестнице, и Петр Иванович с облегчением увидел входящего брата. Тот выглядел уже вполне вменяемо, быстро подошел к Марии и опустившись рядом, без слов, прижал ее голову к своему плечу. Петр Иванович смотрел на них какое-то время, решил, что опасность миновала, и снова отправился к шифоньеру. - Какое он право имел втягивать во все это…нашу дочь – услышал он странное – тихое и словно равнодушное и понял, что Мария осталась верна себе – из всего, что она узнала, она вычленила то, что было ей ближе всего прочего. - Ну с чего ты взяла, милая…я думаю, нам следует собрать вещи – Виктор не успел договорить, как она повернулась к нему и уже нервно и язвительно проговорила неимоверно высоким тоном: - С чего взяла? А ты прочти…прочти это. Я…хотела собрать вещи, открыла ящик, а там пусто! И нашла…это – она скользнула взглядом туда, где лежало то, о чем она не смогла договорить и мгновенно поняла, куда это делось, взглянув на Петра Ивановича воистину испепеляющим взглядом. он замешкался, пробормотав нечто невразумительное о том, что это, вероятно, личное и - Я бы не стал… - но Виктор уже поднялся и шагнув к нему, протянул руку: - А ну-ка дай сюда, немедленно. Пришлось вытянуть это на свет и отдать. Виктор быстро пробежался взглядом по ровным, размашистым строчкам, сложил лист обратно и вернул ему. Что было после этого Петру Ивановичу вспоминать не хотелось, все же Виктору удалось в конце концов объяснить Марии всю сложность ситуации. По крайней мере она успокоилась и когда Виктор поцеловал ее в лоб и тихо попросил: - Маша…нужно собрать вещи…все утрясется, не надо так…- она отправилась выполнять просьбу. Виктор молча кивнул ему на дверь, Петр Иванович вышел и остался ждать на площадке. В голове было как-то странно пусто, и он в прострации даже не сообразил посмотреть, что там было написано такого, от чего Мария выглядела так, словно ее сейчас хватит удар. Виктор вышел довольно быстро, вручил ему чемодан, и не глядя ему в лицо, проговорил тихо и как-то глухо: - Будь так любезен, отвези это и…поговори с Анной. Ты же знаешь Машу…пусть вернется или…мне не стоит ехать…сейчас. И не задерживайся, нам нужно знать о состоянии…хотя бы это. Слова давались ему с трудом, он оглянулся на дверь и Петр Иванович, понимая всю сложность ситуации, поспешил заверить его в том, что « все будет хорошо» - сам понимая, что звучит это весьма неубедительно. Он спустился вниз, услышал, как наверху хлопнула дверь, и вынул лист, послуживший причиной раздора. Когда он прочел все это до последнего слова, то не понял своих ощущений и весь путь до этой окраины его терзали весьма противоречивые чувства. Судя по всему и капитан и Штольман отправились в кухню, это было весьма странно, но теперь он понял, почему. дом был небольшим и здесь, наверху, не было слышно ни единого слова. он спустился по ступенькам и вошел. Штольман и Шилов негромко беседовали о чем-то и машинально встали при его появлении. - Вечер добрый, Иван Христофорович, произнес он тоже машинально, для того, чтобы хоть что-то сказать и Шилов ответил невозмутимо: - Так виделись уже, Петр Иванович, присаживайтесь, ужинать будете? не бог весть что, но…отпустим Якова Платоновича проведать Анну Викторовну…- он опустился на стул, Петр Иванович прошел к своему, а Штольман, бросив быстрый взгляд на капитана, вышел из кухни. Яков не стал входить, постоял на пороге, глядя на не изменившуюся картину- Анна так и спала в той же позе, как он ее оставил, свечи горели ровно, но было холодно и он развел в камине огонь. Что-то треснуло среди дров, и Яков обернулся в испуге, но Анна не шевельнулась. Он вздохнул коротко и уже не оборачиваясь, вышел за дверь, и уже шагая в сторону кухни, понял, что уже не хочет ни о чем говорить. Хотелось просто сесть в кресло, смотреть на огонь и ни о чем не думать. Но сейчас расслабляться было не ко времени, и он усмехнулся тому, что эта мысль приходила в последнее время неоправданно часто. - Мы уходим уже, Яков Платонович, я все объяснил Петру Ивановичу относительно состояния Анны Викторовны, да и мне есть еще, чем заняться до отъезда. И вы не медлите. Здесь сейчас оставаться небезопасно. Это никому на пользу не пойдет. Слишком много драмы.- весь этот длинный монолог Шилов произнес глядя отчего-то не на Штольмана, а на Миронова и добавил. уже взглянув Якову в лицо: - Я вам еще одного не сказал…местный батюшка преставился, удар или сердце…что-то в этом роде. Поэтому его и не было там, на поляне. он пытался все это остановить, но, увы, а люди…склонны из всего делать странные выводы. Да вы и сами это знаете. С этими словами он вышел и вернулся, уже надевая пальто: - Петр Иванович, вы бы оделись, пора – обратился он к Миронову, и тот отправился было, но спохватился, остановился, вынул из кармана маленькую синюю тетрадь и протянул Штольману: - Я зайду, завтра, и все передам там…надеюсь, все обойдется…- и, не дожидаясь ответа, вышел из кухни. Яков повертел в руках тетрадь, взглянул не нее и на мгновение оказался в прошлом – Разумовский, Элис, Павел,- все картинки с этими людьми ярко пролетели перед глазами, но лишь один человек присутствовал везде, вместе с каждым – Анна. Эта история потянула за собой все остальное и закончилась только сейчас – на том, с чего началась. Он сказал это прежде, чем подумал, а когда сказал – не пожалел: - Заберите и это, передайте Петру Александровичу, вместе с остальным. – с этими словами, он вынул из кармана бумаги, отдал все это, относящееся к запутанному прошлому и почувствовал невероятное облегчение. Шилов осторожно убрал бумаги, чуть помедлив, убрал и тетрадь и, уже пожимая Штольману руку, негромко и внятно проговорил6 - Желаю удачи. Думаю, свидимся еще в столице…в скором времени. Петр Александрович захочет вас видеть, я уверен. Честь имею. Попрощался он весьма официально, и уже обернувшись к дверям, добавил, глядя на подошедшего Миронова: - Петр Иванович, пойдемте, милейший. - Я провожу – выскочило само по себе, он уловил несколько загнанный взгляд Петра Ивановича и пока они шли до двери. не смог не сказать: - Петр Иванович…вы себя не вините, все уже случилось, бессмысленно все это… Миронов на это ничего не ответил, завозился в кармане и уже у самой двери обернулся: - Я….предупредить должен вас…заберите это. Мария…она прочла и Виктор…боюсь, теперь все будет …еще сложнее…- Яков слушал этот странный монолог и в душе снова шевельнулось неприятное, тревожное чувство. Миронов вынул сложенный вдвое лист, он узнал его мгновенно, машинально взял у Петра Ивановича из рук и не понял своих ощущений. Петр Иванович завозился снова: - Вот ключ заберите, я едва не забыл. Он растерянно взглянул Штольману в лицо и добавил уже совсем тихо: - Надеюсь, вы не будете против, если я завтра нанесу визит…ближе к вечеру…возможно тогда все уже будет иначе. - Да, конечно, приходите…- тон был задумчивым и Миронов понял, что сказано все это было не особо вслушиваясь в то, о чем он сказал. Однако Штольман собрался, взглянул уже живее и добавил, глядя Миронову в глаза странным, больным взглядом: - Не волнуйтесь, Петр Иванович, с Анной все хорошо будет, Александр Францевич заверил меня…приходите. Шилов все это время молчал и, видимо, устав слушать все это, толкнул дверь и Петр Иванович поспешно шагнул следом. Яков вышел на крыльцо, глядя вслед этим двум, таким далеким друг от друга. людям. Стемнело, фигуры уходящих быстро исчезли во мраке, оставив лишь звук удаляющихся голосов, но и это вскоре исчезло в подступившей со всех сторон темноте. Ни снега, ни ветра – не было ничего, кроме снова вернувшейся, холодной, морозной зимы. Он поднял голову – над головой было уже темно- синее, бархатное небо и звезды сияли чисто и строго, четко уже выделяясь на этом огромном, бесконечном и высоком.- Завтра будет солнечно – неожиданно подумал он, как-то внезапно стало холодно, он поежился, шагнул в тепло и закрыл дверь на ключ. *** Странный, знакомый звук, летний и веселый, пришел в сон, она проснулась, огляделась и мысль пришла растерянная и удивленная – Как же это вышло? – Она уснула на скамье, под огромной резной липой. Книга лежала на коленях, а звук, который разбудил ее, издавал воробей. он сидел на нижней ветке. совсем близко и защебетал еще яростнее, словно радовался тому, что она проснулась.- Здравствуй, малыш… – сказала она воробью и улыбнулась. Он не улетел, выдал еще одну немыслимую руладу звуков и слетел на землю. Взгляд скользнул вслед за ним, и от внезапного испуга она вскочила на ноги – с парковой дорожки, словно что-то подобрав с земли, разгибаясь и поднимаясь перед ней, возник Егор, голос звучал тихо и словно издалека, хотя он был рядом, прямо перед ней: - Не пугайтесь, Анна, я с добром к вам. Вы…не жалейте, все правильно. Так лучше…всем. Я скажу, где это спрятано… Анна в оцепенении не могла подобрать слов, с губ слетело лишь одно: - Что спрятано? Егор…- но он упрямо качнул головой и не дал ей договорить: - Не надо. Я знаю, вам жаль. Это…ради чего он все затеял – там, возле колодца, у оврага, где убили Серафима. Сорок шагов на восток от восточного угля сруба. Это рядом…с тем, где я ушел. Кто камень бросил – не ищите, ему и без того плохо…и помочь не сможете. А это заберите…иначе он придет к вам. А мне хорошо…правда…спасибо вам…- он кивнул головой, прощаясь, Анна шагнула за ним, но он неожиданно мгновенно оказался далеко, и она увидела, что он уже не один. Девушка взяла его под руку и они пошли по этой незнакомой, солнечной аллее, то скрываясь в тени деревьев, то возникая снова и она поняла, что больше он не придет и ему действительно будет очень хорошо там, куда он уходит. Пока она смотрела им вслед, пошел снег, красиво и медленно опускаясь и покрывая все вокруг, стемнело, фонари уже светились мягким, теплым, желтым светом и вдалеке показалось знакомая фигура. Он шел быстро, но она не смогла устоять на месте, шагнула и все ускоряла и ускоряла шаг, а затем побежала навстречу. Его руки подхватили ее, он засмеялся и закружил ее, подняв над землей, затем поставил на ноги, и она услышала уже совсем близко: - Куда же ты так спешишь…разобьешься…и что я буду делать?- тон был абсолютно легкий, как и касание губ и, уже отвечая этим губам, она почувствовала, как душу заполняет нечто невероятно трепетное, светлое и легкое.