Всякая душа - потемки

Петр Иванович пробежал взглядом текст и мысли разбежались. Одна фамилия адресата тотчас выбила из колеи – это был весьма известный адвокат, владелец нотариальных контор, адвокатских бюро и прочих, весьма значимых в законотворческой деятельности, вещей. Сам текст тоже был весьма неожиданным и адрес, значившийся в этом тексте, поразил. Петр Иванович много раз проезжал мимо этого места и всякий раз, удивлялся тому, каким образом, среди пугающе масштабной застройки васильевского острова безликими многоквартирными домами, сохранились эти небольшие, изящные особнячки. Один из них, ровно посередине остальных, отличался от прочих – был выстроен в странном готическом стиле, отличался изяществом формы и Петр Иванович, всякий раз, проезжая мимо, любовался черным кованым флюгером в виде кораблика, венчавшим высокий шпиль выстроенной в виде эркера, башенки в два этажа. Он никогда никого не видел возле этого дома, однажды спросил о нем у своего приятеля за рюмкой коньку и тот, слегка прищурившись, ответил: - А бог его знает, не живет вроде никто и не продают, говорят, немцы какие-то, странные они, немцы-то – сказано это было с неким нехорошим подтекстом, и Миронов хорошо помнил чувство неловкости за своего приятеля. Все эти мысли пролетели в мгновение ока, он поднял на Штольмана взгляд и понял, что перед ним, чуть насмешливо и едва заметно улыбаясь, стоит один из этих « странных немцев». Насмешка, как и улыбка, моментально исчезли с этого лица, Штольман посмотрел себе под ноги и слегка запинаясь, объяснился: - Я позже все объясню…если потребуется. Поначалу я думал ехать в совсем другое место, но…теперь решил иначе. Это решение далось непросто. Слишком много разных воспоминаний было связано с этим местом, но после слов доктора, Яков понял, что везти Анну в пусть и не слишком тесную, но квартиру на самой узкой улочке васильевского острова, не самая хорошая мысль. Эта новость как-то выбила из намеченных планов, все снова происходило слишком быстро, но времени на раздумья и самокопания не было совсем, как не было его и на объяснения. Они мало говорили с Анной о будущем и вовсе не говорили о прошлом, он думал, что у него будет много времени на то, чтобы постепенно объяснить ей многое, но судьба снова распорядилась по своему.« Все к лучшему, даже худшее…если глубоко задуматься»- вспомнилось снова и эти слова странным образом отозвались в душе облегчением. Теперь все будет быстрее и, возможно, проще. Яков прекрасно понимал, что у Миронова, сведущего во многом, тотчас возникнут вопросы, но Петр Иванович молчал. Хлопнула входная дверь, через минуту в проем кухни заглянул Ульяшин, и неловкая пауза исчезла сама по себе. Петр Иванович быстро взглянул Штольману в лицо и проговорив- Мы, пожалуй – уже шагнул было к лестнице, но Яков спохватился, вспомнил о бумажнике, произнес быстро- Подождите, Петр Иванович – и шагнул следом. Они вышли в коридор и Яков, вытянув из кармана пальто бумажник, протянул Миронову – Это на расходы. Однако тот неожиданно как-то странно весело улыбнулся и проговорив: - Мы справимся сами, вы бы отдохнули, право слово – смотреть больно – взял Ульяшина за плечо и они моментально скрылись за дверью. Яков убрал бумажник и отправился в кухню – хотелось есть и не хотелось ни о чем думать. Он действительно устал за эти полдня, все это вымотало душу настолько, что даже мысли о еде не отвлекли, да и не привлекали уже. Он подтянул стул к стене, опустился, вытянул ноги и закрыл глаза. Мысли вернулись к тому, о чем предполагал Милц, и снова подступило некое неприятное, нелюбимое чувство – растерянность. Рассуждать о будущем туманно было проще и мысли о портрете, написанном Анной, которые еще утром не вызывали ничего, кроме светлых ощущений, теперь вызывали беспокойство, получалось, что теперь это маленькое существо будет шлепать по паркету гораздо раньше, чем можно было себе представить. Он так и не разобрался до конца в том, что чувствует, но мысли начали путаться, он еще успел подумать о том, что правильно поступил, взяв с собой Ульяшина, ибо в спешке нанимать прислугу было бы дикостью, но сон уже подступал, мысли полетели странные и путанные и совершенно неожиданно для себя, он оказался в своем кабинете, за столом. За окном было темно, от пентаграмм и странных знаков уже рябило в глазах, коньяк помог лишь отчасти и сквозь сон он услышал тихий, знакомый голос: - Господи, Яков, да ты спишь совсем… Слова были совсем не те, что-то было не так и неправильно, он открыл глаза и не поверил – Анна стояла перед ним, глядя на него с грустной, ласковой улыбкой. На ней было белое, утреннее, легкое платьице и он, уже понимая, что это наяву, притянул ее к себе. Она была теплой домашней, сонной теплотой, он чувствовал ее запах – тонкий и цветочный, и просто замер, прижимая ее к себе без мыслей и слов. Тонкие руки обняли за плечи, легкое дыхание коснулось волос, и он ощутил легкое, летящее прикосновение губ. Анна не смогла удержаться от этого жеста. Когда она проснулась и прислушалась – странная, какая-то глухая тишина мгновенно обеспокоила. Она открыла глаза, и моментально подступил страх – в комнате было темно. Однако беспокойство оказалось сильнее страха – она поднялась, наощупь добралась до стола и засветила свечи. Стало чуть спокойнее, руки машинально схватили платьице со спинки стула, она толкнула дверь и замерла – в гостиной тоже было темно. Беспокойство уже толкнулось в рассудок и заставило больно стукнуть сердце, но она собралась, перевела дыхание и взяв подсвечник, вернулась в гостиную. В окно взглянуть она не смогла. Она знала, что перед глазами тотчас окажется то, что могло обернуться кошмаром и бочком, осторожно ступая босыми ногами по ковру, вышла из гостиной. Ни в коридоре, ни еще где-то поблизости не слышалось ни звука и странное беспокойство усилилось, сердце забилось чаще и уже сама не своя от этой непонятной, пугающей ситуации, Анна спустилась в кухню. При виде открывшейся перед ней картины, сердце перестало стучать от страха, но сжалось от жалости – Штольман спал, сидя на стуле и прислонившись спиной к стене. Она подошла ближе и теперь смогла лучше разглядеть то, что помнила смутно. Он похудел, черты лица проступили резче, и она произнесла то, что произнесла, подступив совсем близко. Яков открыл глаза и через мгновение в этих глазах плеснулось такое невероятное облегчение, что ей стало больно. Он мгновенно прижал ее к себе каким-то отчаянным, больным жестом и она ответила тем, чего не могла не сделать. Откуда-то она знала, что теперь имеет право на то, чтобы пожалеть, и он не станет упираться и раздражаться. Однажды она уже позволила себе это, тогда, в ночном гостиничном номере, когда он нервно пытался объясниться, а она отчаянно жалея его и себя и плохо понимая уже, что делает, прижала его к себе. Сейчас все было иначе, она знала, что того, что случилось тогда, позже, уже не случится – он не исчезнет, приснившись в кровавом кошмаре, но жалость защипала глаза и заставила дрогнуть губы, когда они коснулись его волос. - Все хорошо, хорошо – услышал он ее нервный лепет и понял, что она пытается его успокоить. Это понимание вспыхнуло в сознании странной, светлой радостью и ему уже не хотелось увернуться или отстраниться. Хотелось сидеть так долго, вдыхая ее живое тепло и чувствуя ее тонкие, нежные руки успокаивающе, бессознательно скользящие по плечам. Ладонь скользнула дальше и под тонкой тканью сорочки ощутила нечто странное и когда она поняла, что это, мгновенно отшатнулась, и у нее совершенно неосознанно вылетело нервно и обеспокоенно: - Ты…как? Он открыл глаза, встретил ее беспокойный взгляд и улыбнулся, пожав плечом: - Нормально. Доктор доволен.- в ее глазах промелькнуло недоверчивое выражение, быстро добавил – Можешь спросить у него сама, он будет к ужину. Анна еще мгновение вглядывалась в его глаза, пытаясь уловить, в чем подвох, но, было похоже на то, что на этот раз он не пытается утаить от нее нечто нехорошее. Она уже было хотела сказать что-то легкое, но не успела – он поднялся, не выпуская ее из рук ,и она услышала уже совсем близко тихое и словно проникающее в душу: - Ты…невнимательна…он похож на тебя. У него твои глаза. От этих слов, легких, осторожных касаний губ и ощущения горячих рук за спиной, прижимающих все теснее, ноги ослабли и когда он, совсем не нежно коснулся ее губ, голова закружилась, и мир вокруг поплыл, растворяясь в этом вечном и новом. *** Петр Иванович открыл дверь, осторожно прикрыл ее за собой и прислушался. В доме было совершенно тихо. Тихо и темно, лишь вдалеке виделся какой-то тусклый, неясный свет. Он поставил на пол пакет со снедью и с беспокойством огляделся – в проеме гостиной было темно, он осторожно пошел на свет, спустился в кухню и заглянул. Поначалу ему показалось, что и здесь никого нет, но послышался некий шорох, он спустился ниже и замер, не зная, что делать. Эти двое снова целовались так самозабвенно, не замечая ничего вокруг, что от чувства неловкости ему захотелось провалиться сквозь землю. Он осторожно повернулся, неслышно вышел в коридор, снова открыл дверь и захлопнул ее уже громче. Затем разделся, шумно зашуршал пакетом с провизией, подхватив его с пола и, уже не заботясь о тишине проследовал в сторону кухни, негромко проговорив: - И где все, словно повымерли…темно, как в склепе… - Не дождетесь – послышался довольно бодрый тон и Петр Иванович, спустившись в кухню по второму разу, увидел совершенно иную картину и едва не рассмеялся вслух. Штольман стоял у окна, скрестив на груди руки и улыбнулся ему, а Анна сидела за столом, нервно накручивая на пальчик локон. Она так моментально подхватилась, что покачнулась и Штольман, отшатнувшись от стены, застыл с уже иным выражением. Однако Анна уже развернулась, прошла мимо и Миронов услышал ее несколько косноязычное, удаляющееся в сторону ванной: - Умоюсь, как ты вовремя…я только встала… - Я смотрю, с ней лучше, что она говорит? – быстро спросил Петр Иванович, выкладывая то, что принес, на стол и поразился, услышав ответ. - Я не знаю, не думаю…такие вещи не проходят за пять минут. Который час? - Шестой – машинально ответил Петр Иванович и удивленно взглянул на Штольмана внимательней – тот потер лицо обеими ладонями, встряхнулся и тоже не слишком внятно, произнес: - Я…уснул здесь… Вы же велели отдохнуть, ну и... – это уже было сказано легче, с знакомой легкой усмешкой и добавил он уже совсем бодро- А Анна действительно, только встала. Что так долго? Теперь Петр Иванович мог себе представить, что здесь произошло, он замешкался было, но взял себя в руки и объяснил: - Везде одно и то же – очереди, базарные бабы – то им не так и это не этак, прости господи, но мы все сделали. Первый класс, телеграмму отбил, ушла, и в лавку вот заскочил, ужин уже скоро, а мы и не обедали еще… Он говорил слишком быстро и много, это было заметно и Яков, подступив ближе, вполголоса спросил: - Что случилось? Миронов странно взглянул на него, и уже хотел было что-то сказать, но в этот момент послышались легкие шаги, и в кухню вернулась Анна. Едва взглянув на нее, Яков понял, что был прав, сказав Миронову о том, что за пять минут такие потрясения не проходят – она была странно задумчивой, глаза на бледном личике смотрели мимо, и она тихо произнесла, уже поднимаясь по ступенькам: - Я вернусь скоро…не ходите за мной. Яков поймал обеспокоенный взгляд Миронова, но ни спросить, ни сказать ни о чем не успел – послышался вскрик, полный ужаса и он вылетел из кухни, обругав себя на чем свет стоит за то, что позволил себе уснуть, не задернув шторы. В комнате было темно и он едва не выругался вслух, досадуя на себя. Анна стояла у окна, ее силуэт неясно виделся в бледном оконном проеме, и ему на мгновение показалось, что он вернулся на несколько дней назад. Ее ладони в нервном, отчаянном жесте были прижаты к шее и он, в два шага оказавшись рядом, взяв ее за плечи, ужаснулся – Анна вся дрожала под его руками, и он услышал ее полный ужаса, шепот: - Там кто-то есть…там…там – она выворачивалась из его рук, повторяя бесконечно эти четыре слова, но он смог прижать ее к себе настолько сильно, что она внезапно словно сломалась и заплакала, всхлипывая и повторяя это снова и снова. - Тихо, тихо, тихо, тебе привиделось – попытался он успокоить ее, но она неожиданно дернулась в его руках, отшатнулась, и он увидел ее залитое слезами, бледное личико с огромными, полными слез, глазами: - Нет…нет, я видела…зачем, зачем они это делают? - Да что здесь такое, что случилось?! – в гостиной стало светлее и Анна внезапно перестала биться и выговаривать это больное и страшное. Вошел Петр Иванович с подсвечником в руке и выругался: - Черт знает что тут у вас – он поставил подсвечник на стол и, обернувшись к ним, уже спокойнее спросил: - Что случилось-то, господи? Яков повернул голову к окну и замер – там, у конюшни, действительно кто-то был. Фонарь стоял далеко, видно было плохо, но чей-то силуэт читался ясно. Кто-то топтался возле, возвращаясь к воротам и снова отступая назад. Разглядеть что-то во мраке было сложно, но осознание того, что кто-то посмел так напугать Анну, захлестнуло рассудок холодной, темной яростью. - Петр Иванович, будьте так добры…- услышал Миронов тихий, жуткий тон и успел лишь подхватить Анну, как Штольман неожиданно стремительно вылетел в коридор. Хлопнула дверь, Анна в руках Петра Ивановича сильно вздрогнула, неожиданно решительно отстранилась и вцепившись пальцами в раму, посмотрела в окно. - Аннетт, давай отойдем, Сейчас Яков Платонович все осмотрит и вернется – попытался успокоить ее Петр Иванович, но, взглянув ей в лицо понял, что она его не слышит. Тогда он легко обнял ее за плечи и тоже взглянул за окно. Штольман уже вылетел на улицу и его белая сорочка была отчетливо видна уже у конюшни. Анна прижала пальцы к губам, выскользнула из рук Петра Ивановича и он, кинувшись следом, не успел ее поймать: - Да куда ты босиком, Аннетт – Миронов бежал следом, но она уже летела к конюшне, туда, где в темноте белела сорочка Штольмана. Он мгновенно обернулся, поймал ее и она услышала необычайно нервное и злое: - Это всего лишь Антон Андреевич…попрощаться пришел…да не вошел… Она мгновенно узнала этот тон – « Да вот так!! Мы уедем в Петербург…как только ей станет лучше» - это воспоминание убило ужас, не отпускавший ни на мгновение, внезапно навалилась усталость, она ловко высвободилась из рук Штольмана и не взглянув на Коробейникова быстро пошла к дому, теперь уже чувствуя обжигающе холодный снег под своими ступнями. Петр Иванович встретил ее на полпути, схватил в охапку, втащил в дом, усадил в кухне на стул и, растирая ей ладонями ступни, не выдержал и высказался неожиданно не менее злобно, чем Штольман: - Где мозги у этого малого…идиот… - Я рада, что мы уедем – услышал он странный, но живой тон, взглянул ей в лицо и ответил: - И я…надо было и мне с вами. Анна ничего не ответила, он понял, что растираний достаточно и остался сидеть на полу, мрачно размышляя о том, что этот город явно не желает отпускать от себя и Анну и Штольмана. Эта мысль пришла в голову в первый раз и тряхнул головой, отгоняя эту нелепость. Нужно было взять себя в руки и заняться чем-то полезным. Он поднялся и засветил все, что подвернулось под руку. В кухне стало светло, он взглянул на Анну, поймал ее взгляд и улыбнулся: - Я вернусь сейчас. Пойду гляну, как там твой Штольман, не убил ли идиота, да пальто вынесу – замерзнет же. Анна проводила дядюшку взглядом, но не шевельнулась. Теперь она откуда-то знала, что это, то, что случилось сейчас – последнее, что еще случится с ними в этом городе. Это понимание пришло, как только она поняла, что Штольману ничего не грозит и обернулась к дому. В кухне было как-то по праздничному светло, она поднялась, вышла в гостиную и, не взглянув в окно, задернула шторы. Затем быстро засветила все свечи, что были в комнате, прошла в спальню, оделась теплее, не забыв сунуть ноги в домашние туфли, накинула на плечи пуховый платок и решительно направилась к выходу. Когда она вышла на крыльцо, белой сорочки видно уже не было, но был отчетливо слышен разговор и она пошла на звук. - Давайте так – либо в дом пойдем, либо уже прощаться будем, ну нельзя же так, Анна там одна – услышала она раздраженный тон дяди. - Антон Андреевич, в самом деле…поверьте, повторю, я зла на вас не держу, все уже случилось, какой смысл теперь – это уже Штольман пытался объяснить что-то Антону Андреевичу и Анна поразилась спокойствию тона, когда он вылетел из гостиной, казалось, что он способен убить любого, вставшего на пути. - Да нет, я понял все, я, пожалуй, пойду – послышался извиняющийся, чуть дрожащий голос Коробейникова, Анна почувствовала подступающее раздражение и уже знала, как закончить все это и чем. Она обошла Петра Ивановича, ловко поднырнула под наброшенное на плечи Штольмана пальто и, пока он не успел разобраться, потянулась и легко коснулась губами его губ. Он отреагировал мгновенно – его губы шевельнулись в ответ, руки машинально подхватили ее, и пальто слетело в снег. Выражение лица Штольмана в полумраке разглядеть было сложно, но то, что желаемого она добилась – было очевидно. Стало абсолютно тихо и когда она, отстранилась и отчаянно стараясь придать тону беззаботности, быстро проговорила: - Что у вас тут происходит? Я…соскучилась…- это, последнее, вылетело совершенно неосознанно, помимо желания, голос дрогнул и она, уже обернувшись к Антону Андреевичу, ощутила, как Яков позади шевельнулся и притянул ее к себе, не сказав ни слова. - Я…попрощаться пришел, Анна Викторовна, узнал, что уезжаете вы…да все решиться не мог…Простите меня. Эти последние два слова явно были сказаны о многом. Это почувствовали все присутствующие и каждый испытывал разные чувства. Петр Иванович чувствовал раздражение и одновременно – жалость. Штольману было все равно – он ощущал, как Анна нервно дрожит в его руках и, понимая, что весь этот спектакль она устроила нарочно, для того чтобы дать понять Антону Андреевичу, что обратной дороги нет и просто не мог испытывать светлых чувств по отношению к Коробейникову. Анна шевельнулась в его руках, шагнула вперед и он услышал ее тихое и чуть дрожащее: - Ну что вы, Антон Андреевич…ничего изменить невозможно. Все уже случилось, не вините себя, если…решитесь проведать…будем рады видеть. - Да, да, конечно, прощайте, Анна Викторовна – уже спокойнее, но как-то обречено ответил Коробейников, он отступил к воротам и уже издали они услышали снова: - До встречи, Яков Платонович…Петр Иванович – мое почтение – это прозвучало уже совсем бодро, Штольман шагнул вперед и, снова обняв ее, тихо проговорил ей в ухо: - И стоило оно того? Она обернулась, ее ладонь нежно провела по его щеке, и он услышал совсем близко: - Не знаю…быть может…всем нам стало легче. Он подался вперед, уже почти касаясь губами ее губ и внезапно позади послышалось досадливое и возмущенное: - Безумные, околеете тут…со своей любовью…лечи вас потом. К слову, доктор скоро подъедет, чем ужинать-то будем…черти… - последнее слово прозвучало уже словно ласково и Штольман усмехнулся – звучало забавно и действительно было холодно. Он с сожалением отпустил Анну, подобрал пальто, стряхнул снег и, накинув пальто ей на плечи, повел к дому. Они все успели, и когда Милц явился, заполнив собой все кухонное пространство, на стол уже было собрано. Они решили ужинать здесь – это была идея Штольмана, и он выразил ее в двух словах: - Горячее под рукой и далеко ходить не нужно – но Анна, в этой шутливой фразе отчетливо уловила беспокойство. Ей действительно было нехорошо в гостиной, взгляд неосознанно скользил к окну, было крайне неприятно, и Яков понял ее страх. - Вы здесь решили, прекрасная идея – странно прогудел Милц, вынимая из саквояжа коньяк и перед глазами все начало расплываться – все эти люди, осторожно оберегая ее, изо всех сил пытались изображать, что все в порядке. *** Виктор Иванович нервно вышагивал от окна столовой до дверей и не мог понять, как могло случиться, что все запуталось в такой сложный узел, как не мог понять, отчего Маша так упрямится. Два дня назад она довольно спокойно собрала вещи и только по побледневшему лицу и нервно сжатым губам, было понятно, чего ей это стоило. Но она не говорила ни о Анне, ни о Штольмане. Когда Виктор Иванович пытался завести речь, она тотчас переводила разговор в противоположное русло и он бросил попытки, посчитав, что время сделает свое дело. он справлялся о здоровье Штольмана и полагал, что минимум две недели у них есть на то, чтобы Маша привыкла и смирилась, но то, что случилось сегодня разрушило все предположения. Он узнал обо всем днем. Все утро и до самого обеда он был занят, сидя в своем кабинете в суде и пытаясь разобраться в хитросплетениях запутанной семейной тяжбы. Дело было мутным, как и люди, в нем участвующие и к трем он захлопнул дело и вышел проветриться. В здании суда было пусто – все разбежались по своим делам и Виктор Иванович, немного поразмыслив, решил не ездить домой, а пообедать в гостиничном буфете и вернувшись, уже, в конце концов, разобраться во всем. На главной улице Затонска было людно, но теперь он уже не ощущал странного чувства неловкости. Страсти поунялись – отчасти благодаря тому, что новый батюшка оказался весьма умным человеком и сумел убедить горожан во многом и отчасти благодаря отсутствию газетных статей, подогревающих нездоровое любопытство. За эти дни Ребушинский лишь один раз позволил себе упомянуть о семействе Мироновых – статья была маленькая, в ней был упомянут клад, вся она была пропитана неприкрытой лестью и Виктор Иванович, вспомнил, как поморщился, читая эти немыслимые, плоские дифирамбы, взглянул вперед и понял, что уже добрался до конечной цели – перед ним, в пяти шагах виделось гостиничное крыльцо. Он уже было шагнул к крыльцу, но замер на месте – от бакалейной лавки ему навстречу с задумчивым, но просветленным выражением лица, шагал никто иной, как Петр Иванович Миронов. Он был не один – рядом маячила знакомая высокая фигура Ульяшина и Виктор Иванович, забыв об обеде, метнулся навстречу. Эти двое, осторожно и деликатно, рассказали ему о том, что произошло утром, но как бы деликатно это ни звучало, Миронов ощутил ужас. Однако Петр торопился, быстро, глотая слова, постарался его успокоить и Виктор Иванович не мог вставить слова в его бесконечную, но связную речь. - И представь себе, он мне выдал текст…телеграфировать. Ты только посмотри – Петр зашелестел, вынул из кармана некую, чуть помятую, бумагу и протянул брату. Виктор Иванович машинально взял, пытаясь уяснить весь поток информации, вылившийся на него так внезапно, и никак не мог прочесть буквы перед собой. Петр подступил ближе, толкнул его плечом в плечо и он услышал над своим ухом уже совершенно иной, знакомый, лукавый тон: - А, каков?! Буду московским с супругой, ну это он, конечно, молодец, незачем лишним людям знать подробности…ты на адрес, на адрес посмотри…сдается мне, Маша твоя…во многом ошиблась. Виктор Иванович, наконец, вгляделся в ровные, размашистые строчки и прочел. Адрес ему ни о чем не говорил – он редко бывал в столице, но, судя по восторженному тону Петра, понял, что это явно не постоялый двор. Его больше поразила фамилия адресата, как и фамилия того, что была зачеркнута. С первым он был шапочно знаком, а фамилия второго постоянно мелькала в газетах – это был знаменитый на всю Европу петербуржский профессор, специалист по нервным болезням. Текст был составлен таким образом, что Миронов понял – этот человек был довольно близко знаком Штольману, строчки были зачеркнуты, но слова, как и смысл, читались ясно. Он молча вернул Петру бумагу и взглянул ему в лицо – выражение этого лица было совсем иным, чем в начале разговора – теперь оно было оживленным, глаза блестели, но Виктора Ивановича это не порадовало. Он, наконец, уяснил то, что было сказано ранее, и спросил о самом главном: - Как Анна? И…как же они уедут сегодня, насколько я понимаю Яков Платонович в…не слишком добром здравии? Петр помрачнел, сунул записку в карман и ответил, глядя вдоль улицы: - Понимаешь ли в чем дело…там оставаться нельзя. Анне…нельзя там быть, а более и негде, не в гостиницу же им в самом деле..да и вообще. Выглядит господин Штольман неважнецки, но…полон решимости, да. Чувство юмора все же вернулось и Петр Иванович, покосившись на молча стоящего рядом Ульяшина, добавил еще легче: - Вот и сопровождающего себе Яков Платонович…выписал. Виктор Иванович ошеломленно взглянул на Ульяшина, тот неуверенно улыбнулся ему, но сказать друг другу они ничего не успели. Петр поспешил оборвать неловкую паузу и заторопился: - Нам еще на вокзал, да вещи собрать…московский отходит в два, но…надо поспешать, поспешать. Он умолк на мгновение, а затем добавил уже тихо и серьезно: - Ты вот что, братец, поговори с супругой и,…приезжайте к ужину, в восемь… Виктор Иванович взглянул брату в глаза, не увидел и тени усмешки, но обещать не мог. Он отвел взгляд, чувствуя себя как-то нехорошо, и так же тихо ответил: - Я…не могу обещать, но буду на вокзале…непременно. Петр, видимо, понял его состояние, больше ни о чем спрашивать не стал, сказал нечто ободряющее и они с Ульяшиным отправились в сторону вокзала. Виктор Иванович посмотрел им вслед – Петр о чем-то увлеченно рассказывал, по обыкновению жестикулируя и Миронов догадался, о чем. Видимо, брат расписывал Ульяшину особенности столичной жизни. Есть уже не хотелось. Хотелось сейчас же отправиться на окраину, увидеть Анну, но он внезапно вспомнил о том, что сказал Петр в начале этой жуткой истории – « Штольман смог ее разговорить, но…она спит, доктор полагает, ей нужно отдохнуть.» Виктор Иванович вспомнил об этом, понял, что сейчас совершенно неподходящее время для визита и, махнув рукой на дела, отправился домой. Когда он рассказал обо всем Маше, она долго молчала, а затем язвительно произнесла: - Братец твой, как водится, в гуще событий, удивительно, как он еще не обвенчал их…в какой нибудь убогой часовне. С этого момента Виктор Иванович битых три часа потратил на то, чтобы уговорить ее смириться, поехать и все забыть, но его старания успехом не увенчались. Однако, в ходе этого трудного разговора Миронов понял, что терзается она теперь не только патологическим неприятием Штольмана – ей было неловко перед дочерью за многое, эта неловкость вызывала раздражение, ее упрямая натура не давала признать вину, но говорить об этом она решительно не могла и Виктору Ивановичу было ее жаль. Жаль было всех – Машу, себя, Анну и даже Штольману он теперь сочувствовал. Когда Маша, сославшись на головную боль, удалилась в спальню, часы в передней пробили семь. Он съел холодный ужин и решил, что поедет уже на вокзал. Ему очень хотелось увидеть Анну раньше и поговорить со Штольманом, но он не знал, как они воспримут то, что он явится один. точно он знал одно – как бы не относилась Анна к матери последнее время, то, что Маша так и не смогла смириться не добавит дочери ни душевного равновесия, ни здоровья. Он решил не портить и без того, вероятно, не слишком веселые сборы и остался дома, время от времени поглядывая на часы. Виктор Иванович взглянул за окно – снова пошел снег, не было ни малейшего ветерка и снежинки кружились медленно и осторожно, не редко и не густо, и он вздохнул, вспомнив, как Анна любила такую погоду. В детстве она могла часами сидеть на подоконнике, наблюдая за медленно кружащимся снегом, чем постоянно раздражала свою мать. Сегодня весь день погода была разной – солнце, снег и ветер сменяли друг друга, и казалось, что зима решила устроить некую странную демонстрацию всего, на что способна.