Пепел разбитых звёзд - 2. Ещё не сорваны погоны...

Эйлерт стоял на мостике своего фрегата и невидящим взглядом смотрел в убегавший в бесконечность океан звёзд. До Кадраса, который Реган назвал в качестве основной базы повстанцев, оставалось лёту около двух часов. «Нужно было отправить флот», — думал он. У Стражи уже хватало кораблей, чтобы выжечь подобную систему дотла. «Не нужно было лететь самому». Но Эйлерт не мог остановиться. Его терзало чувство, что только так, побывав на месте, он сможет понять, правду сказал Реган или нет. «Ролан фон Крауз». Все три дня, ушедшие на подготовку операции, это имя не давало ему уснуть. Одно за другим всплывали в памяти события последних месяцев. Противостояние с неведомым пилотом у борта «Ветра звёзд», затем на Астере… Ловкий ход, позволивший повстанцам увести у него из-под носа все ценности, хранившиеся на планете. И последующие столкновения с «Дредноутом». «Он не водит большие корабли, — поправлял Эйлерт сам себя, и тут же сам себе отвечал: — Прошло три года. Всё может быть». И тем не менее поверить в то, что ему на самом деле противостоит Крауз, казалось невозможным. «Ролан», — поправлял Эйлерт себя. При воспоминании об их недолгом знакомстве, при звуках этого имени по сердцу разливалось тепло. И тут же Эйлерт одёргивал сам себя. «Я хочу видеть их смерть», — приказ Хайдрика звенел в ушах. Хайдрик с самой аварии сам на себя был не похож. Эйлерт никак не думал, что очередное покушение может так подействовать на него. А если вспомнить то, как сияли его глаза ещё пару дней назад, когда Консул в последний раз выходил на связь со своей яхты, то и вовсе складывалось чувство, что тот что-то скрывает от него. Однако делиться переживаниями Олдер не любил никогда и тем более ничего не желал объяснять сейчас. Он стал угрюм и молчалив. После выхода из больницы целыми днями сидел на своей веранде, глядя на океан. Поглаживал кончиками пальцев чашку с чаем, но толком не пил. С ним было бесполезно заговаривать о делах — казалось, Хайдрику на всё стало наплевать. Единственная тема, которую он готов был поддержать — это повстанцы и то, когда Эйлерт их истребит. Одним словом, об оспаривании приказа нечего было и говорить. Эйлерт потер лоб и в который раз попытался сосредоточиться на экранах — которые, впрочем, продолжали показывать все ту же звёздную гладь. — Капитан, мы приближаемся к границам системы. Приготовить орудия? — Да, — глухо ответил Эйлерт. «Хорошо, что Брант всё знает без меня», — вертелось в голове у него. Однако Эйлерт понимал, что приказ сбросить бомбы должен будет отдать именно он — и никто другой. «А если… если он там?..» — сердце сжимала боль. Эйлерт тут же одёргивал себя, напоминая самому себе, что это война. — Выходим на орбиту. Сердце гулко стучало, и бой его отдавался в висках. Кадрас почти полностью затягивал полог смога, за которым едва заметно проступали стальные конструкции городов. Этот мир не вызывал и тени симпатии. Но свинцовая завеса ещё более заставляла Эйлерта гадать о том, что находится за ней. — Истребители противника выходят на перехват. — Огонь из малых орудий. Эйлерт стоял неподвижно и смотрел, как взрываются в черноте неба стальные искорки кораблей. До сих пор эта картина не вызывала у него и тени чувств, а теперь он вздрагивал после каждой вспышки, не в силах отделаться от мысли: «А если это был он?» «Уймись», — тут же одёргивал он себя, но успокоиться всё равно не мог. Эйлерт облизнул губы и, коснувшись панели управления, включил внешнюю связь: — Говорит капитан «Ветра звезд»… — он закашлялся, а потом решительно произнёс: — Говорит Эйлерт Коскинен. Противнику. Вам предоставляется возможность сдаться. Если ваши командиры согласятся вести переговоры, я гарантирую всем задержанным приемлемые условия содержания. Несколько секунд в эфире царила тишина, а затем голос, показавшийся Эйлерту смутно знакомым, произнёс: — Симидзу уже предали свою честь один раз. Больше мы не сдадимся никогда. Новая информация упала в сознание Эйлерта, заставив вздрогнуть, но пока слишком мало сказала ему. — Огонь не прекращаем? — уточнил Брант. — Да. Серые птички истребителей все так же взрывались одна за другой. Не потребовалось даже выпускать против них собственные корабли. «Ветер звёзд» завис над планетой, больше не пытавшейся обороняться. Брант ждал. «Не для того я строил этот фрегат», — подумал Эйлерт. — Сбросить снаряды, — приказал он и закрыл глаза, чтобы не видеть, как расцветают на поверхности планеты оранжевые цветы. Эйлерт не удержался. Когда бомбёжка окончилась, сам спустился на планету вместе с десантом. Шёл по обгоревшим улицам между разрушенных взрывами домов, как будто надеялся найти здесь того, кто, как он считал, умер много лет назад. Найти живым… Но надежды, конечно же, были тщетны. Среди обуглившихся остов не осталось живых. Лишь изредка вдалеке из-под обломков слышался чей-то стон. — Что делать с выжившими? — тихо спросил Брант, приближаясь к нему. Эйлерт перевёл взгляд на него. Ему невыносимо хотелось спросить: «Тебе всё равно?» «Не этого я хотел», — звенело в голове, но голос, как будто бы принадлежавший вовсе не ему, равнодушно ответил: — Забрать с собой. Они ещё послужат… на благо Гесории. Что-то дрогнуло в лице Бранта, но он лишь щёлкнул каблуками, давая понять, что выполнит приказ. «Что-то пошло не так… только что?». Эйлерт не переставал бродить по опустевшим улицам, пока не вышел к заброшенному причалу, над которым гигантской гирляндой нависла в небе спираль Ветров. Медленно поднялся по лестнице, ведущей на пирс, чтобы оглядеть окружающее пространство с высоты. Споткнулся и опустил глаза, чтобы рассмотреть, что попало ему под ноги. «Пуговица». Сам не зная зачем, Эйлерт потянулся поднять бесполезный предмет и замер, увидев выгравированный на ней герб дома Краузов. Эйлерт сглотнул. Сердце забилось с такой скоростью, что едва не выпрыгнуло из ушей. Он поднял пуговицу и сжал в пальцах до боли. Металл обуглился, но сделанный хорошим мастером рисунок оставался виден даже теперь. «На свете десятки Краузов», — убеждал себя Эйлерт, но сердце не желало успокаиваться, и разум то и дело подбрасывал одну и ту же мысль, в которую Эйлерт верить отказывался. Вернувшись на корабль, Эйлерт заперся в каюте на весь вечер, приказав Бранту взять мостик на себя. Он составил для Олдера короткий и сухой отчёт — говорить с ним лично Эйлерт не имел никакого желания, да и не мог. Он поставил тихую музыку давно забытого вальса и долго сидел неподвижно, глядя перед собой, пока тишину комнаты не прорезал звонок. — Волфганг, — устало вздохнув, Эйлерт нажал на приём. Лицо Волфганга, вопреки обыкновению, не несло на себе печати высокомерия. — О тебе сообщали в новостях, — сказал он. — Да? — толком не вслушиваясь в его слова, уточнил Эйлерт. — Лично обо мне? — Да. Эйлерт молчал, не понимая, чего Волфганг добивается от него. В первый момент увидев выражение его лица, Эйлерт подумал было, что сейчас услышит какую-то сочувственную ерунду, которая всё равно не сможет помочь, но вместо этого Волфганг произнёс: — Я хочу, чтобы ты знал, что я не одобряю этого. Среди Рейнхардтов никогда не было убийц. Эйлерт поднял глаза к потолку, предчувствуя, что супруг сейчас разразится очередной лекцией. — Волфганг, отвали. Не хочу сейчас слышать никого. Он собрался было дать отбой, но не успел, потому что фраза Волфганга заставила его замереть неподвижно. — Я подаю на развод, — сказал тот. Эйлерт недоумённо смотрел на него. — Что думает по этому поводу твой отец? — спросил после долгого молчания он. — Мне всё равно. Волфганг первым выключил связь, а Эйлерт так и остался сидеть, ошалевшими глазами глядя перед собой — теперь уже в полной тишине. Реган приходил в себя и снова терял сознание много раз. Палач выполнил все обещания — хотя в некоторых из них уже не было нужды. Реган обо всём рассказал бы и так. Он не хотел умирать и не хотел чувствовать боль. Не хотел, чтобы его жизнь закончилась здесь, среди белых стен. Не хотел расплачиваться за тех, кто, несмотря на все его старания, так и не принял его. И он говорил, говорил день за днём, но боль не становилась слабей. Лицо юноши с волосами, похожими на белое золото, врезалось в память так крепко, что Реган видел его перед собой даже сейчас, и оно казалось ему смутно знакомым — когда много часов, а может быть и дней, провёл в одиночестве и тишине. Палач не включил для него боль — хотя и делал это пару раз, чтобы Реган в самом деле полюбил тот момент, когда начинается допрос. Сравнительная ясность сознания, отчасти искажённая наркотиками, которые ему кололи каждый день, давала понять, что больше он не нужен, и если ничего не изменится в самые ближайшие дни, то Регана отправят в расход. Раз в несколько часов сиделка заходила к нему сделать новый успокаивающий укол и подключить к капельнице, которая заменяла еду. Реган начал высчитывать периодичность этих посещений, хотя это и удавалось сделать с трудом. Он не переставая теребил ремни, удерживавшие его в неподвижности. Наконец один из ремней достаточно ослаб, растянулся, чтобы можно было протащить через него кисть. Реган натренировался делать это достаточно быстро, но оставалось ещё и улучить момент, когда сиделка будет внутри. Когда замешкается, не закроет дверь, оставляя пленнику возможность уйти. И Регану это удалось. Дождавшись, когда та отвлечётся, чтобы приготовить шприц, Реган стиснул зубы, рванулся изо всех сил и, выдернув одну руку из ремней, схватил противницу за шею. Повезло — удар оказался достаточно точным. Сдавив горло жертвы и отшвырнув ее в сторону, он схватил с каталки первый попавшийся предмет и резанул им по второму ремню. Сиделка поднялась, приготовившись дать отпор, и Реган, уже полностью свободный, но всё ещё плохо соображавший из-за наркотиков, ударил её осколком стекла по горлу. Хлынула кровь, и женщина осела на пол. Реган занялся путами, сдерживавшими ноги. Казалось, каждая секунда может стать последней, но он успел и, не выпуская из руки осколок стекла, бросился прочь.