Пепел разбитых звёзд - 2. Ещё не сорваны погоны...

— Пульс? — Пульс стабилизируется. — Давление? — Давление в норме. Подняв веки, он увидел двух врачей, метавшихся по палате, устанавливавших приборы. — Приходит в себя, — прозвучал у самого уха голос медсестры. — Сколько пальцев? — один из медиков подскочил к нему. — Три… — голос хрипел. Названия цифр в сознании всплывали с трудом. Он даже имя-то своё вспомнить не мог. — У вас шок. Но вы на редкость крепкий молодой человек. Всё будет хорошо. «Хорошо». Эйлерт закрыл глаза. Тело онемело. Хотелось верить, что это анестетики, а не что-нибудь похуже, и, к счастью, другая медсестра тут же подтвердила: — Пришлось вколоть обезболивающее: у вас множественные ожоги и раздроблено несколько костей. Снова закрыл глаза. Сознание качало как лодку на морских волнах. — Каковы… — Эйлерт закашлялся, и тут же на грудь навалилась боль, — каковы прогнозы? — Всё будет хорошо, — повторила медсестра. «Самый идиотский прогноз», — подумал Эйлерт про себя. Закрыл глаза и попытался сложить осколки воспоминаний в единую картину. Последним, что он помнил чётко, были коридоры и кабинеты, в которые он заходил один за другим. Потом… что же было потом? — Огонь… — прошептал он, и сознание растворилось в темноте. Ему снилось, как языки пламени обнимают тело. Как он бежит вперед, заставляя себя не вслушиваться в крики горящих, падающих, умирающих и пытающихся спастись людей. Поначалу пытается кого-то нести на себе, но тот отбивается, бьёт его горящей рукой по плечу, так что пламя перекидывается на самого Эйлерта. Выпустив свою ношу, он прижимается к стене, силится его сбить, снова бежит вперёд, снова пытается спасти кого-то — и снова не получается ничего. Паника царит в каждом коридоре, на каждом этаже. Стены рушатся. План эвакуации, похоже, не помнит никто, кроме него. Видит охранника и пытается кричать, но тот не слушает его. Никто не слушает его. Остаётся только спасаться самому. Олдера искать времени нет — раз не нашёл его за прошедший час, то где уж теперь. Только надеяться, что тот умнее большинства, оказавшихся здесь, в огненной ловушке сенатского лабиринта… «Почему не сработала тревога?» — единственная мысль бьётся в голове. И с этой мыслью на губах он открывает глаза. — Скорее всего, потому, что охрана решила избежать паники, — знакомый голос раздаётся где-то сбоку, но голову повернуть нету сил. — Брант? — снова горло разрывает кашель. — Лежите спокойно. У вас лёгкие и гортань обожжены. Эйлерт закрывает глаза. Ему и нечего сказать. Разве что… — Где… Олдер?.. Брант долго молчит. Это может означать только одно. — Завалы ещё разбирают, — наконец говорит он. Приближается, и Эйлерт видит над собой его измотанное, уставшее лицо, — кроме вас выбраться успело всего несколько человек. Эйлерт не двигался. Брант смотрел на его перебинтованное лицо. — Хочу вам сказать, чтобы вы не беспокоились. Критических повреждений нет. Состояние у вас тяжёлое, но как только можно будет осуществить транспортировку — врачи обещают дать разрешение через три дня — мы отвезём вас в медицинский центр Серой стражи. Наши специалисты обещают, что не останется даже следов. Я сам гарантирую вам… — Сейчас… — выдохнул Эйлерт, едва заметно приоткрыв глаза. Брант замолк. Эйлерту не хватало сил, чтобы объяснить. При каждой попытке заговорить горло обжигала боль. Брант скорее услышал, чем прочёл этот приказ в его глазах. — Я прикажу погрузить вас в анабиоз, — он щёлкнул каблуками и вышел в коридор. «Если Олдер мёртв, — думал Эйлерт, — если сената больше нет… Через три дня Астория погрузится в хаос. Никто не в состоянии предугадать, что будет теперь». «Олдер…» — при одном этом имени сердце сейчас сжимала боль. Эйлерт не мог поверить, что человека, казавшегося ему олицетворением вечности, больше нет. «Ещё разбирают завалы», — напоминал он себе, но верилось с трудом. Эйлерт не привык тешить себя тщетной надеждой. Не к месту вспоминался их последний разговор — там, на веранде дворца. Идиотские слова, которые уже не забрать назад. Мертвенно-бледное лицо Олдера… «Что с ним произошло?». Теперь Эйлерт понимал, что никогда уже не найдёт ответа на этот вопрос. «Константин», — вдруг пронеслось у него в голове, и Эйлерт внезапно для себя осознал, что и этого человека, скорее всего, в живых уже нет. Впереди ожидала неизвестность. Волфганг во главе дома… А кто возглавит Гесорию — не было смысла и гадать. Снова появился Брант. Эйлерт хотел было приказать ему, чтобы тот ушёл. Занялся подготовкой Стражи к тому, что начнётся с этого момента… Но поймал себя на мысли, что боится остаться один. А больше никто не придёт к нему, и никто не станет сидеть у его постели. «Я умру так же, как Хайдрик, — пронеслось в голове. — Абсолютно один. Не имея возможности довериться никому». Эта мысль не вызвала ни боли, ни страха, только чувство определённости. А потом снова появилась медсестра и сделала укол, погружая его в сон. Известие о взрыве сената и гибели Олдера, а также четырёх глав великих домов, потрясло всех. Астера бушевала. Потоки желающих присоединиться к движению повстанцев выросли в десятки раз. Они отыскивали знакомых, которые знали знакомых, которые по цепочке наконец выводили их на движение сопротивления. Остановить поток и проверить всех было невозможно. Ролан мысленно смирился с тем фактом, что сейчас уже не сможет доверять никому, кроме самого близкого круга старых друзей. И все, кто прибывал на планету, тут же задавали вопрос: что он собирается делать теперь? «Что я собираюсь делать теперь?» Вопрос не вызывал волнения. Только сердце откликалось горечью на это «я». Он не желал становиться вождём. Он не искал власти и не хотел управлять многотысячным — а, наверное, уже, многомиллионным — потоком людей, которые искали поддержки и ответов на свои вопросы. Очередное выступление было назначено на двенадцатое число. На сей раз Ролан не стал выходить к толпе — она была слишком велика, чтобы её мог вместить хоть какой-то зал. Он стоял на мостике «Дредноута», глядя в черноту космоса. Далеко-далеко, на самом краю видимости, извивалась лента Ветров. Ролан отчётливо ощущал в эти мгновения, что его мечта отправиться в полёт, не обременяя себя ничем, не сбудется уже никогда. — Ты всегда это знал, — тихо сказал он сам себе. Впрочем, жизнь, которой он жил до того, как оказался вне закона, и так бесконечно далёкая, теперь вовсе казалась сном. Очередь, прошившая чёртову белоснежную мантию Ирвина, такую, какие никто кроме Краузов давно уже не носил, красные маки кровавых пятен, расползавшиеся по его животу, отделили Ролана от прошлого непроходимой стеной. Пути назад не было. «Впрочем, — тут же напоминал он сам себе, — его не было никогда». — Всё готово, — Колин вошёл на пустой мостик и остановился у него за плечом. Ролан кивнул. — Вещание только на Астеру? — Ещё семнадцать каналов у нас. — Хорошо. Радости Ролан не ощущал. — Удалось переработать материалы, собранные с ячеек? Колин вместо ответа положил папку на панель управления. Ролан не стал смотреть ее. Изучать материалы времени не было. Часы подали сигнал, сообщая о том, что через несколько секунд начнётся сеанс связи. Колин поспешил скрыться в тени. — Три. — Два. — Один. — Дорогие друзья, — Ролан усмехнулся собственным словам, — все, кто видит меня сейчас, знает, что порядок, установленный Хайдриком Олдером двадцать пять лет назад, себя исчерпал. Двадцать пять лет назад мы стояли перед выбором — пойти путём свободы, которые предлагал нам Броган, или обеспечить стабильность меньшинству, позволив остальным бороться за каждую минуту своей жизни на окраинных мирах. Олдер сделал свой выбор за нас. Но теперь Олдер мёртв. — Многие из вас, — выдержав паузу, продолжал он, — задают вопрос. Что будет теперь. Я отвечу на него. Пришло время дать всем равные права. Пришло время отменить законы, отжившие своё. Пришло время построить свою жизнь такой, какой мы хотим видеть её. — Многие из вас интересуются, кто я такой. Некоторые помнят моё лицо. Моё имя Ролан фон Крауз. И я надеялся, что буду произносить эти слова, стоя на трибуне Сената. Консул Олдер и его сторонники лишили меня права войти в Сенат. Но если тебя лишают прав — ты в полном праве силой забрать своё. Консул Олдер определил, что станет с Гесорией. Он не оставил нам выбора. И мы собираемся взять свое. — Вот здесь, — он взял в руки папку, демонстрируя её на камеру, — новый закон. Конституция новой Гесории, которую мы построим своими потом и кровью. Построим для тех, кто присоединится к нам. Те, кто будут стоять на нашем пути — последуют к Ветрам. Это всё. Каждый из вас волен выбирать. Хочет он жить в свободной Гесории — или предпочитает умереть. — Компьютер, выключить сигнал, — вполголоса приказал Ролан, и огонёк камеры погас. Колин с сомнением покачал головой, но ни слова не произнес. Однако и Ролан молчал. — Надеюсь, это был не весь твой план? — через некоторое время спросил Макалистер. Ролан перевёл на него взгляд, и Колин на полуслове замолк. — Им не нужно знать большего, — проговорил он, — всё остальное касается тебя. Меня. И Гарольда. У Колина мурашки пробежали по спине от незнакомых ноток, звучавших в голосе друга, но он кивнул. — Есть ещё кое-что, — сказал он нехотя и протянул Ролану коммуникатор. Несколько строчек чёрных букв пришли с незнакомого номера, но писавший оставил подпись: Реган Хинес. — Давно пришло? — спросил Ролан. — Только что. Может, увидел тебя по ТВ. Ролан снова опустил глаза на экран: «Всё видел. Просто класс. Не могу вас отыскать». — Куда он вообще пропал? — спросил Ролан. По Регану он абсолютно не скучал. — Хрен его знает. Полагаю, надо встретиться, чтобы узнать. Но… «Стоит ли его сюда пускать?» — повисли в воздухе понятные обоим, но не высказанные вслух слова. — Об Астере уже в курсе и последний дурак, — констатировал Ролан, поразмыслив, — пускай прилетает сюда. А в космосе вокруг планеты нужно организовать патрули. Теперь людей у нас полно.