Пепел разбитых звёзд - 2. Ещё не сорваны погоны...

Перед тем как отправляться домой, Эйлерт решил заглянуть в больницу к Ирвину и собственными глазами взглянуть на то, что с ним произошло. Он никогда не любил этого человека и почти что не имел с ним дел. Если говорить откровенно, Эйлерт и вовсе считал, что из всех находившихся в Сенате Ирвин фон Крауз заслуживал выжить едва ли не меньше всего. Но других свидетелей трагедии осталось немного, и всё это были клерки и другой малозначимый персонал. Они ничего не могли рассказать, и Эйлерт не видел смысла допрашивать их лично. Конечно, маловероятно было и то, что Ирвин что-нибудь видел, да что там… Мало шансов было даже на то, что он вообще будет в состоянии говорить. И всё же Эйлерт хотел выяснить сам. Охрана вокруг палаты была организована достаточно хорошо, по крайней мере на первый взгляд. Эйлерт подал стражам знак ожидать его снаружи, а сам открыл дверь, ведущую в палату, и вошёл. Ирвин был в сознании. Голубыми, холодными, как небо зимой, глазами он смотрел на него. И молчал. Эйлерт вспомнил, как недавно так же точно лежал перебинтованный сам, и невольно коснулся пальцами щеки — пламя обошло его стороной, но балка, рухнувшая прямо на пути, едва не убила какого-то мальчишку в курьерском кителе. Эйлерт пытался вытолкнуть его, а вместо этого сам получил болезненный удар. Тогда, во время пожара, он на эту царапину и внимания не обратил. И только в больнице Стражи узнал от врачей, что у него останется шрам. — Нужно несколько операций, чтобы стянуть края… тут ещё и ожог, — объяснил ему врач. Эйлерт только отмахнулся. Времени на эстетство не было. — Когда-нибудь потом, — сказал он. Подумав про себя: «Когда закончу дела». Врач спорить не стал. Лицо Ирвина, в отличие от его собственного, сохранилось хорошо. Зато бинты перетягивали грудь и живот. Позвоночник оказался перебит. Эйлерт уже справился у врачей, запросил рентгены… И именно результаты полученных сведений и стали причиной его посещения раненого: вовсе не осколки стекла нанесли поражения, в заключении врачей было категорично написано, что сэр Крауз был практически расстрелян. — Добрый день, — поприветствовал он, мягко ступая по покрытому ковром полу элитной палаты, — вы узнали меня? — Да. Ирвин не поднял головы с подушки. Похоже, был слишком слаб. Эйлерта проинформировали, что кровопотеря была очень велика. Эйлерт обдумывал, какой бы теперь задать вопрос, но Ирвин его опередил: — Его казнили? — вопрос вырвался так, словно только об этом и думал глава дома Краузов. — Виновников взрыва не нашли. — Моего брата! — Ирвин попытался приподняться на локте, но тут же схватился за живот. Лицо его исказила гримаса невыносимой боли, и он рухнул назад. Становилось ясно, что обезболивающие не действовали на герцога. — Спокойно! — резко произнес Эйлерт, отодвигая в сторону собственные эмоции от открытия и рассуждения о том, может ли Ирвин в подобном состоянии лгать или нет. — По порядку, сэр Крауз. Тогда я смогу принять меры. И Ирвин заговорил. Он говорил сбиваясь, но изо всех сил стараясь не упускать мелочей. Боль, терзавшая его тело все последние дни, не утихала, и врачи не обещали, что он пойдёт на поправку. Никто не пытался отрицать, что он уже не сможет ходить. «Пусть я сдохну, — билось у него в голове, — но ты сдохнешь вместе со мной». Он рассказывал, как Консул послал ему сообщение с предложением встретиться и обсудить новый проект. Какой проект, Ирвин не знал — тот не успел рассказать. — От таких встреч не отказываются, — говорил он, — и я пошёл. Встреча была назначена в одном из глухих уголков Сената, где много лет уже никто не бывал. — Я понял, что он хочет встретиться наедине. Они с Олдером успели обменяться лишь вежливыми приветствиями и комплиментами, когда за очередным поворотом мелькнула тень. Потом фигура человека в чёрном появилась из-за колонн. — Я ничего не успел понять. Боль… прошила насквозь, — рука Ирвина непроизвольно потянулась к животу. — Но я разглядел лицо. Это был он… Ролан фон Крауз, три года назад преступивший закон… и пропавший в Ветрах. Ирвин перевёл дух. — Это не всё, — сказал он. — Олдер… — выдохнул Эйлерт. Ирвин кивнул. Злость придавала ему сил. — Ролан расстрелял и его. А потом… — он неопределённо повёл рукой, — исчез в такой вспышке… как вихрь вырвался из Ветров. Эйлерт молчал. Информации было слишком много, чтобы осмыслить её за один раз. А Ирвин тем временем продолжал. — Везде… была кровь… Но я видел заряд… бомбу… Я пополз к выходу… Сам не знаю, как сумел разбить стекло. «Подползти к бомбе и отключить тебе, конечно же, в голову не пришло», — подумал Эйлерт, но тут же одёрнул себя. Далеко не каждый бы вообще куда-то пополз. — Спасибо, — он встал. — Вы очень помогли. Он повернулся и пошёл прочь. — Вы расстреляете его? — донеслось из-за спины. Эйлерт стиснул зубы и, так и не ответив ничего, вышел из палаты. Дом Рейнхардтов погрузился во мрак и куда больше походил на обитель умирающего, чем больница, в которой изнывал от нестерпимой боли Ирвин. Ещё издали Эйлерту почудился запах тлена, но он отогнал от себя эти безумные мысли. Однако едва ступив в прохладу тонущего в сумраке коридора, понял, что был прав. Распахнув разукрашенную золотыми виньетками чёрную лакированную дверь, он остановился, глядя на супруга, раскинувшегося на широкой кровати. Ноги Волфганга были широко раздвинуты, и между них примостился худенький черноволосый мальчик. Другой покрывал поцелуями его грудь. В воздухе стоял дым от кальяна, наполненного гашишем, а сам Волфганг держал в пальцах мундштук. Эйлерт не умел быть мягким. Он понимал, что расположение Волфганга сейчас может сыграть немалую роль в наведении порядка в Гесории, но просто не мог. — Все вон, — распорядился он. Подошёл к окну и распахнул его настежь, впуская в комнату холодный осенний воздух. Затем шагнул к Волфгангу и отобрал у него мундштук. — И я? — слегка заплетающимся языком поинтересовался супруг. Эйлерт поджал губы и опустился на край кровати. Нащупал на запястье инъекцию детокса, которую всегда носил с собой, но решил её сохранить. Трезвый Волфганг мог оказаться ещё более неприятным собеседником, чем такой. Тот откинулся на подушки и обиженно смотрел на него. Эйлерт не знал с чего начать. Наконец поймал ладонь супруга и, сам не веря себе, мягко произнёс: — Волфганг, я знаю, что тебе сейчас нелегко… Если бы не врождённые особенности организма, щёки Эйлерта наверняка залились бы сейчас огнём. У него не получалось врать. Этот процесс был для него в жизни мучительнее всего. Он предпочёл бы перенести любую боль, только бы не говорить слов, в которые не верил сам. Волфганг, кажется, всё происходящее с ним прекрасно понимал. Он выдернул руку и спустил ноги на пол — с другой стороны кровати. — Не смей меня жалеть, — бросил он через плечо, нащупывая пальцами ног домашние туфли. Затем поднялся и, подойдя к зеркалу, набросил рубашку и принялся завязывать шейный платок. — Сегодня день траура по твоему отцу. Эйлерт тоже встал и, обойдя постель, остановился у него за плечом. С опухшим, раскрасневшимся лицом Волфганг всё равно оставался красив как фарфоровая кукла — пусть и потрёпанная чуть-чуть. На себя же Эйлерту удавалось смотреть с трудом. Уродливый шрам с рваными краями притягивал всё внимание к себе. — Ты решил заменить мне отца? — в голосе Волфганга послышались истерические нотки. Он развернулся, очевидно намереваясь перейти к атаке, но Эйлерт не сдвинулся ни на шаг и в итоге оказался припёрт к туалетному столику, почти расплющен между его краем и животом супруга. Близость мужа вызывала у Эйлерта нестерпимое отвращение. Он никогда не любил чужих прикосновений. Знал, что иногда их не избежать — но всё равно не любил. И даже тот Волфганг, которого он узнал в Академии три года назад… Даже его руки Эйлерту хотелось сбросить со своих плеч. Этот же обрюзгший, потерявший всякое подобие благородства, похожий на полуопустевший мешок и вовсе был противен ему. И всё же Эйлерт заставил себя поймать лицо супруга в ладони и пристально всмотрелся в его глаза. — Волфганг. Твоего отца больше нет. Теперь ты будешь решать судьбу своего дома сам. Ты должен… — Я не хочу! — Волфганг в ярости вырвался из рук Эйлерта, но даже ярость его казалась Эйлерту беззубой и святой. — Отца больше нет! Я больше не должен ничего и никому! Эйлерт помолчал, подбирая слова. — Но ты собираешься возглавить дом? — уточнил он. Волфганг тоже молчал, будто не знал, что сказать. — Если ты не сделаешь этого, то не сможешь решать даже за себя. — Уйди! — Волфганг оттолкнул его. — Я ненавижу тебя! Прочь! Не смей касаться меня, не смей заговаривать со мной! Ублюдок! Ноги твоей больше не будет в доме моём! Эйлерт вздохнул. Едва ли не впервые в жизни проигрыш не вызвал у него никаких чувств. Сколько бы он ни понимал полезность Волфганга, но в глубине души продолжал надеяться, что тот пойдёт на развод. — Жаль, — сухо сказал он. Развернулся и двинулся прочь, но не к выходу из дома. — Надеюсь, ты позволишь мне кое-что забрать, прежде чем я уйду, — бросил он. Волфганг ничего не ответил, и Эйлерт молча направился в кабинет Константина, до последнего времени запертый ото всех. Расписки интересовали его прежде всего. Охраны там не оказалось. Наружная дверь кабинета тоже была открыта. Эйлерт подошёл к столу и дёрнул верхний ящик — он был закрыт. Эйлерт поднёс к замку электронную отмычку и подождал несколько секунд, пока прибор подбирал нужную комбинацию. Раздался негромкий щелчок. Эйлерт открыл ящик, достал стопку бумаг и быстро пролистал. Какие-то донесения, отчёты… всё не то. Он сунул руку глубже в ящик и, ощупав стенки со всех сторон, кивнул самому себе, когда рука его наткнулась на плотную металлическую коробку. Чтобы подобраться к ней поближе, с отмычкой пришлось присесть. Здесь бумаг было куда меньше. Взгляд Эйлерта упал на самую верхнюю — это было письмо, написанное изысканным почерком самого Константина: «Дорогая Камилла… — начиналось оно, — я надеюсь, вы всё же измените своё решение, и мы сможем увидеться ещё раз…» Прочитать дальше Эйлерт не успел — в коридоре послышались шаги. Эйлерт быстро спрятал стопку за воротник кителя, другую, более толстую, засунул в ящик стола, и захлопнул его. — Сэр Эйлерт? — начальник стражи дома Рейнхардтов показался в дверях. — Что вы делаете здесь? — Уже ухожу, — Эйлерт вышел из-за стола. — Вряд ли я ещё вернусь в этот дом. Хотел посмотреть на парк… из этого окна… в последний раз. Начальник стражи кивнул, принимая ответ. Эйлерт легко поклонился ему, вышел в коридор и направился к аэрокару.