Во всём виноват ваш компьютер!

      Lumen — Небеса.       Происходящее кажется дешёвым любительским ужастиком. Возникает ощущение, что мне снится дурной сон — настолько ненатуральными кажутся собственные эмоции, покрытые серой дымкой. Тело передвигается в пространстве само по себе, словно чужое — я впервые не чувствую его, не управляю им. Или мне только кажется… не знаю. Может, Рип прав, и чувства мои тоже мне только… кажутся?       Но такого просто не может быть.       — Ты что тут забыл? — удивлённо спрашивает Оксана, спустившаяся ко мне в халате и тапочках. — Давно отжигаешь в нашем районе?       Я не мог выдумать их. Душа слишком живо трепетала при одной только мысли о Викторе. Я никогда ещё не ощущал себя настолько настоящим, как в моменты общения с ним. А он, не удосужившись даже поинтересоваться моим состоянием, смел утверждать, что моя любовь нереальна, а мои чувства — выдуманы. И страшнее всего то, что сейчас я конкретно задумался об этом.       — Занесло вот, как видишь, — улыбаюсь, располагаясь на вместительном диване в гостиной.       Пропадёт ли моя любовь через несколько недель? Я не могу ответить на данный вопрос. Хочется верить, что нет, ибо сердце пылает, а голова кружится от болезненного, но такого приятного чувства, но я не имею права убеждать себя в том, что не разлюблю его. Я не могу быть уверенным в этом. Но найдётся ли в моих кругах хоть один человек, который решится поставить все свои сбережения на заветный конкретный ответ? Говорить можно что угодно, но судьбу не обмануть. И даже если мне сейчас кажется, что я никогда не смогу его разлюбить, приходится принимать расклад, в котором я знатно так ошибаюсь.       — Тебе повезло, у Олега тут припрятана пара баночек, — Оксана протягивает мне пиво, и я молча принимаю подношение. — Он взвоет, конечно, но тебе они нужнее, судя по всему… — грустно произносит она, обводя меня задумчивым взглядом. Пожимаю плечами. Я и не рассчитывал на такой подарок. Магазины не продают алкоголь после одиннадцати, но получать аналогичный презент из рук подруги законом не запрещено, правда?       Риппер ясно дал понять, куда, по его мнению, мне стоит засунуть свою любовь. Нельзя сказать, что я был поражён таким раскладом. Нет, когда-то я уже прокрутил в голове подобный вариант, но проницательный взор в будущее никак не подготовил сердце к удару судьбы. Его слова ранили жёстче и глубже любого лезвия — я понятия не имею, как страшно и больно получать удары ножом, однако готов поклясться, что физические муки никогда не сравнятся с душевными. Особенно с теми, что я испытываю прямо сейчас.       — Точно не хочешь остаться? — неуверенно спрашивает Оксана, выпуская меня в подъезд. — Может, вызвать тебе такси?       Мы с Риппером больше не вместе. Нельзя, правда, назвать наши отношения таким громким словом, как «вместе», но мы ведь ещё несколько часов назад были друг у друга, верно? А теперь ничего нет. Ни нас, ни Рипа, ни выстроенной с нуля дружбы. Только никому не нужные чувства и невыносимая боль. Как же обидно, что такие непосильные, трудоёмкие конструкции разрушаются в один миг!       — Нет, спасибо, — уверенно направляюсь к лестнице. — Мне надо побыть одному.       Это несправедливо! Оборвать все связи с лёгкой руки, не давая ни малейшего намёка на второй шанс! Это жестоко. Очень жестоко для Риппера. Или я просто не так хорошо его знаю…       Запрыгиваю на каменный выступ возле невысокого старого дома, удобно устраиваюсь, болтаю ногами в воздухе, с щелчком открываю банку. Остаётся только надеяться, что алкоголь мне поможет. Но ни первый, ни второй, ни третий глоток ничего не дают, даже не согревают. Мне слишком плохо, однако я не теряю надежды. Рано или поздно эффект появится. Обязательно.       Думать о Вите невыносимо больно, но абстрагироваться от ужасных мыслей не получается. Не хватает сил выбросить из головы воспоминания, затягивающие в свой необъятный омут. Снова и снова вижу его тонкие руки с длинными изящными пальцами, густые жёсткие волосы, спадающие на тёмные от эмоций глаза. Тёмные, полуприкрытые веками… почти чёрные от возбуждения. Влажные от поцелуев губы, заманчиво приоткрытые. И его тело, боже, его тело…       Не верю я, что всё может закончиться именно так. Не могу смириться с тем, что умудрился допустить такую колоссальную ошибку. Ошибку, которую я только сейчас начинаю осознавать с кристальной ясностью. Не стоило идти на поводу у слепой надежды на взаимность. Я ведь видел, что он ещё не готов. Может, если бы я дал ему хоть немного времени обдумать ситуацию, всё сложилось бы совсем по-другому.       Сотни «может» и тысячи «если». А что толку страдать, когда судьба уже всё расставила по своим местам? Зачем терзаться запутанными мыслями, изматывать душу катастрофически болезненными чувствами, доводить себя до критической точки? Однако именно эти муки делают из меня человека. Настоящего, живого. Разве что жить совсем не хочется. Без Риппера всё теряет смысл. Абсолютно всё.       — Не прошло и часа, а ты уже спиваешься.       Поднимаю веки и не могу поверить своим глазам. Сердце заходится в груди, как сумасшедшее. Зачем он пришёл? Посмотреть на мои слёзы? Убедиться в том, что мне дерьмово? Или поговорить? «Ты ведь уже всё мне сказал», — устало думаю, пытаясь заглушить беснующуюся в груди надежду на лучший исход.       Он стоит напротив, метрах в пяти, неуверенно переминается с ноги на ногу и поджимает губы. Больше никаких намёков на беспокойство не вижу: либо он ничего не испытывает, либо я от слёз не могу ничего разглядеть.       Становится стыдно за свою реакцию, но попытка вытереть глаза тыльной стороной ладони не увенчивается успехом как минимум за счёт сиюминутного палева. Потому возвращаюсь взглядом к банке, зажатой в пальцах правой руки. На ней уже заметны внушительные вмятины.       — Ден, я… — начинает Рип одновременно со мной:       — Зачем ты здесь?       Он неловко облизывает губы, скрещивает руки на груди и тяжело вздыхает. Молчу, ожидая от него дальнейших действий. Риппер снова переводит дух, порывается что-то сказать, но замолкает в последний момент. Качает головой, словно пытается очистить разум, и садится рядом со мной. В полуметре от меня. Многоговоряще.       — Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, — наконец произносит он. Совсем тихо, почти неслышно. Опустив взгляд вниз.       Не удерживаюсь от сдавленного хмыканья. Но оно выходит не ехидным, а болезненным, тоскливым. Горьким.       — Езжай домой, — советует он, притягивая к себе одну ногу. Прижимает пальцы к губам, косится на меня. Из-за объёмной кожанки он кажется крупным, но худые руки, выглядывающие из рукавов, выдают его с головой. И торчащие скулы…       Отворачиваюсь, не находя смелости смотреть на него — слишком тяжело. Но тут же возвращаюсь взглядом обратно. Слишком люблю.       — Какой смысл? — пожимаю плечами, поднося ко рту банку и делая глоток. — И тут неплохо.       — Ден.       Дыхание спирает от звучания собственного имени.       — Ты же это всё несерьёзно?       Хмурюсь, обливаясь свинцовой тяжестью. Боль и горечь удавкой перехватывают горло. Что он имеет в виду?       — О чём ты говоришь?       Рип сглатывает, сильнее прижимает пальцы к подбородку, смотрит в мою сторону, но не на меня. Ему тяжело говорить. На точёной шее исступлённо бьётся упрямая жилка.       — Твоё состояние.       — Что не так с моим состоянием?       Он непозволительно долго держит рот на замке, прежде чем пробубнить:       — Я не стою твоего… времени.       — Да неужели?..       — Не страдай ерундой, боже, — смотрит на меня с отчаянием.       — Это не ерунда.       — Ден…       — То, что я чувствую, не ерунда.       Знал бы ты, Риппер, чего мне стоило выдержать нужную интонацию и не позволить голосу сорваться посреди предложения!       — Ты не вспомнишь об этом через пару месяцев, — схожим тоном парирует он.       — Я — не ты.       — Хм…       Наблюдаю за сменой эмоций на его лице, замечаю, как напрягается всё его тело, и начинаю жалеть о своих словах. Я ведь тоже не знаю, что он чувствует. Можно ли сравнивать его боль с моей? Или его хладнокровие продиктовано не болью, а сдержанностью?       — Ты не понимаешь, — он обречённо откидывается назад. — У нас ничего не получится, Ден.       — Это я понял.       — Я не… смогу.       — Угу. Я понял.       — Я не гей.       Качаю головой и коротко смеюсь. Словно со стороны слышу, какой горечью отдаёт этот смех.       — А это имеет какое-то значение? — задаю сухой риторический вопрос.       Его плотно сомкнутые губы начинают дрожать.       — Виктор. — Он снова напрягается, будто перед ударом. — Как раз-таки это ничего не значит. Но никак не мои чувства.       Он порывается ответить, но в последний момент закусывает губу. Теперь его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица, и вместо тёмно-карих глаз я вижу глубокие, непроглядные омуты.       — Я не могу, — почти шепчет он с надеждой на понимание. — Я так просто не могу.       — Витя…       — Понимаешь? Я не могу.       Сердце срывается в галоп от неприкрытой муки в его глазах. Вздрагиваю всем телом и произношу еле слышно:       — Не стоило доводить всё до крайности.       — Ден…       — Всегда можно найти другой выход.       — Ты сейчас так говоришь. — Он вздыхает и вцепляется пальцами в волосы. — Я не могу… дать тебе… то, что ты хочешь. Пойми.       Всё внутри обрывается. В который раз за сегодня.       — Я не переживу это, — признаюсь больше себе, чем ему, прижимая пальцы к глазам, которые коварно одолевает грозная сила слёз. Чувствую, как они ручейками стекают по щекам. Снова наступаю на те же грабли. И где же моя мужская сдержанность, столь необходимая сейчас, позвольте спросить?       — Нужно немного времени, — выдыхает он. — Перетерпеть… Зато потом тебе никогда не будет больно.       — Ошибаешься. Теперь мне будет больно всегда.       Рип снова незаконно долго молчит, пока я с трудом сдерживаю рвущиеся наружу всхлипы. Не хватало ещё показать ему приступ истерического припадка. Не так я должен был отсюда уйти.       — Ден, — он дотрагивается пальцами до моего плеча, и я дёргаюсь, как несчастная ударенная собака, спрыгивая на землю. Готов поклясться: всё тело пронзает электрический разряд от его прикосновения.       — Не трогай меня! — сдавленно восклицаю, едва не переходя на крик. Голос дрожит и срывается. Мне стыдно за своё состояние, но безразличие быстро приходит на смену чести и достоинству. Не всё ли равно теперь, когда я остался один?       — Боги.       Банка, всё ещё судорожно сжатая в моих пальцах, издаёт слабый скрежет, и я чувствую влажность на своих пальцах. Без задней мысли откидываю ненужный предмет в сторону, подношу руку к лицу, пытаясь отгородиться от Риппера, но получаю только ощутимый пивной запах, которым, кажется, пропиталась вся кожа. Что я творю? Как я сейчас выгляжу? Наверняка противно, ужасно, мерзко, да, Виктор?       Вот только мне настолько плевать, что даже страшно становится. Меня гложет такая непреодолимая, тоскливая, разрывающая душу боль, что все остальные чувства и мысли перестают существовать. Есть ли границы у этой мучительной пытки?       Я знаю ответ на этот вопрос.       Он всё ещё глядит на меня с отчаянием и молчаливым укором. Я благополучно упускаю момент, когда меж его губ появляется полыхающая сигарета.       — Знаешь, Риппер, всё же ты прав. Удивительно прав. Я должен был всё это предвидеть. Но было уже слишком поздно отступать. Я зашёл слишком далеко.       Он молчит, и эта нагнетающая ещё больший саспенс тишина выводит меня из себя. Хватаю его свободную руку как раз в тот момент, когда он достаёт изо рта сигарету, и прикладываю к своей груди.       — Чувствуешь? Оно бьётся только ради тебя.       Отпускаю его ладонь. Она такая ледяная… Впервые за всё это время Риппер действительно холодный, как лёд.       Делаю несколько шагов назад, не сводя взгляда с его тёмной фигуры. Знаю — как только отведу, всё будет кончено.       — А теперь ему незачем биться.       Отворачиваюсь и прохожу десяток метров. Сердце не выдерживает, гудит от тоски, и я, хоть и страшно не хочу казаться слабым, не выдерживаю и оборачиваюсь. Хочу увидеть его в последний раз.       Короткое «прощай» так и норовит сорваться с языка и потонуть в безжалостной ночной мгле. Но горький ком не даёт проронить ни единого слова. Приходится продолжить свой путь, оставляя за спиной самый тёплый и светлый период жизни. Навсегда.       Не вижу ничего, кроме темноты. Не чувствую ничего, кроме едкой, сжигающей заживо боли. Не понимаю, что происходит и как теперь быть.       Он слишком сильно ранил меня.