Почему я?

С появлением Колфилд в моей жизни многое изменилось. Мне стало легче жить что-ли. Я уже не встаю утром как раньше с мыслью о суициде или о получении кайфа от новой дозы наркотиков, меня не занимают мысли о бесчисленных вечеринках «Циклона», о бесконечных веселье, удовольствии и девушках. Сейчас мою голову заполонили мысли об одной единственной и можно сказать неповторимой — Макс Колфилд. Не знаю как это объяснить. Проходя мимо неё я чувствую особенный и приятный мне запах лаванды. Этот запах напоминает мне о весёлых и беззаботно детских годах. Тогда я с отцом ездил на лесную охоту в горы. Там находился небольшой дом Прескоттов, куда мы каждый год всей семьёй отправлялись на отдых. Место, на котором стоял наш дом, было удивительным. Именно отсюда летними вечерами закат казался необычно красным. Кроваво красным. На охоте, тихо передвигаясь по лесу, я чувствовал себя его частью. Ощущая лёгкий холодный ветер, шелест листвы и звуки животных и птиц, я ненадолго как бы отстранялся от реальности и полностью погружаться в свой особый мир. В этом мире я был один на один со своими мечтами и фантазиями. Никто не доставал меня. Тишина и одиночество. Для меня это до сих пор остаётся особенно важным. В то время всё было по-другому. Тогда другим был отец, другим был и я… И мама была ещё жива. Для меня и сегодня остаётся загадкой то, как на меня повлияла Колфилд. Мы с ней даже толком не общались, только пересекались пару раз и всё, но эти х раз хватило для того, чтобы она начала мне нравиться. А ведь в ней нет ничего особенного. Она не длинноногая брюнетка с пышные формами и богатым опытом за плечами. У неё даже денег то особо нет. Живёт как и все на одну стипендию. И вкуса в одежде нет совсем. Что найдёт, то и наденет. Но даже несмотря на это она мне нравится. Наверное, это всё из-за света, который она излучает. Что бы с ней не произошло, Колфилд всегда мила и приветлива. Улыбка так и не сходит с её лица. Когда она уже начала мне нравится, я как-то сильно ей нагрубил, и после этого мне было за себя стыдно. В тот день я был в говно, поэтому не слишком следил за своим языком. Помню, как после этого зашёл в общажную комнату и тупо пялится в потолок лёжа на кровати. Рядом с моим ложе развешено много её фото. Каждый день я смотрю на них и думаю о том, что она неплохая модель. О да, было бы отлично, если бы Макс позировала для меня и только для меня. Это было бы… Превосходно. Я и так знал, что если нажираюсь, то становлюсь слишком агрессивным по отношению к ней да и не только к ней. До сих пор не могу поверить, что еще неделю назад меня тошнило только от взгляда на неё. Хотя бы мысль о ней меня буквально убивала. Тогда чтобы от этого избавится я бился головой о стену, парту, асфальт или ещё что-то твёрдое, но сейчас… Я как ненормальный начал следить за ней, фотографировать её, а иногда, когда Макс на лекциях или находится где-то вне общежития, захожу в её комнату и просто лежу на её кровати, представляя, что Колфилд лежит рядом, и мы просто смотрим друг на друга и иногда перекидываемся парой слов. По вечерам мне очень скучно и нечем заняться, поэтому я выхожу на лицу и гуляю по кампусу. Обычно мне везёт, и я делаю снимки проходящей мимо меня Колфилд. В какой раз убеждаюсь, что Макс прекрасная модель. Жаль, что она сама этого не видит. Если бы она только появилась в проявочной, я бы сделал тысячи её снимков. Я бы фотографировал каждый миллиметр её тела, одновременно ощущая его своей рукой и своим языком. Я хочу попробовать Колфилд на вкус. Хочу ощущать её горячее дыхание на своей шее, хочу вкусить сладкий нектар, жадно впившись в её губы, хочу чувствовать гладкость и бархатистость её кожи, хочу чувствовать её возбуждение и дрожь… Но я не виноват, что не могу поговорить с ней. Как не попытаюсь заговорить с Макс, мне всегда что-то мешает. Либо она занята, либо мистер Джефферсон оставляет её после занятий в своей кабинете, предварительно закрыв его изнутри на ключ. Что ему вообще нужно от такой серой мыши как Колфилд? До сих пор не понятно, почему Джефферсон выбрал её? А ведь так было и с Рейчел… Чёрт, как же все бесит! А ещё этот мудень Грэхем. Он всегда меня бесил, но когда начал ходить хвостом за Макс, то меня это вообще вывел из себя. Никогда не видел того, чтобы человек отпускал я настолько низко ради того, чтобы хотя-бы увидеть другого. Кстати, этот кретин мне задолжал. Надо будет на днях напомнить ему об этом. Хмм… А ведь если так продолжится и дольше, то я думаю, что скоро он окажется в больнице из-за тяжёлых травм головы и сломанных рёбер. У меня на такие дела нюх. Хах. Если завтра увижу его рядом с моей Макс, то кроме повреждённых головы и рёбер у него ещё будут оторваны конечности. Я не могу побороть себя и свой гнев… Или это ревность? Хах, совсем недавно кроме отвращения я ничего не чуствовал по отношению к Колфилд, а ведь теперь я готов сорваться, когда вижу её в компании других парней. Какая ирония. Я желаю, чтобы Колфилд была моей. Хочу, чтобы видела мужчину только во мне и желала моё тело настолько же сильно, как и я её. Я мог бы возить её на своей машине во всё красивые места Аркадии, мог бы купать её в роскоши, просто так устраивал бы ей приятные сюрпризы, проводил бы с ней незабываемые ночи да так, что на утро у неё все болело, а на теле оставались яркие следы моих засосов… Я мечтаю о том, чтобы быть как все. Чтобы быть нормальным. «Шизофрения» — вот что написано в больничной карте психиатрической больницы Аркадий Бэй. Из-за этого ебу его диагноза я всю жизнь чувствую себя отстоем. Конечно кроме семьи Прескоттов об этом никто не знает, но и этого вполне достаточно, чтобы ненавидеть и презирать себя до сих пор. Когда каждый говорит тебе о том, что ты ничтожество, то ты сам начинаешь этому верить. В двенадцать лет у меня случился первый срыв. Я толком не помню из-за чего он произошёл. Тогда родители не сразу поняли в чем дело. Когда же они вызвали врача, то тот им рассказал о истинной причине срыва. Скажу я вам, что семья Прескоттов никогда не славилась вниманием и заботой по отношению к её членам, поэтому не теряя ни минуты они выслали меня в психушку. Думаю, что не каждая нормальная семья сможет так поступить с их ребёнком. Моя же является исключением. На протяжении трёх лет я находился в том ужасном месте. Долбанные врачи сутками дежурили возле моей койки, а когда я открывал глаза после долгого сна, то они вводили в вену новую дозу лекарств, и я засыпал. Снова и снова. Выходя в общий двор, где все пациенты этой ебаной психушку собирались по вечерам, я слился на самую дальнюю скамейку. Оттуда открывался замечательный вид на Аркадию. Особенно этот вид был красив на рассвете, когда жёлтые солнечные лучи ласкали верхушки одноэтажных домов. С рассветом Аркадия принимала более невинный вид. Мне это нравилось. В течение трех лет меня никто не посещал. Будто меня больше не стало или никогда и не было. По началу я думал, что родители заняты, что скоро они придут и заберут меня. Но этого не произошло. Дни текли один за другим, с в мою палату заглядывал и только работники больницы. Выйдя на свободу после своего долгого заточения, я прямиком направился в бар — клуб «Адская свечка». До «лишения свободы» я пару раз заходил сюда, снимал девушек и развлекался по-взрослому. Да, уже в двенадцать лет я был в этом баре постоянным клиентом. Каждая работовшая там девочка знала меня и мою фамилию. Но не всегда я был плохим мальчиком. Раньше я был примерным сыном, гордостью семьи, но всё изменило одно событие… А точнее смерть моей матери. Вроде бы недавно она ходила по дому и разговаривала со мной о разных мелочах, а сейчас… Помню, как долго переживал это. Я неделями не выходил из комнаты. Боялся выходить из комнаты. Не знаю по какой причине, но отец считал, что я виновен в смерти матери. За неделю до её кончины мы всей семьёй отправились на отдых за город. Погода была хреновой, поэтому три дня подряд мы сидели в доме и никуда не высовывались. На улице не переставая лило как из ведра. Потоки холодной и грязной воды с шимом стекали вниз по склону горы (как раз на горе находя наше поместье). Я уже думал, что дождь не закончится, как вдруг на следующий день ливень прекратился. Солнце, конечно, не выглянуло из-за облаков, но на улице было светло и почти без облачно. И я решил незаметно для всех выйти наружу. Из-за того, что меня так долго не было на свежем воздухе, небольшой поток ветра с запахом леса вскружил голову. Но я не остановился и решил пройти ещё чуть дальше в лес. От дома я отошёл на не достаточно большое расстояние, метров на пятьдесят. Я и не заметил, как буквально за несколько секунд небо снова затянуло, и с него вниз начал капать дождь. Я резко повернул назад и почти бегом стал возвращаться к дому, но ливень стал слишком сильным, поэтому до пункта спасения быстро дойти не удалось. По земле снова стекали потоки грязи, и каждый шаг давался мне все труднее и труднее. До постройки оставалось уже совсем ничего, пятнадцать метров, как я буквально приклеился к земле. Грязь была настолько тягучей, что я не смог сделать шаг ни вперёд, ни назад. Я стал громко звать на помощь. К моему счастью мама услышала крики и выбежала наружу. Несмотря на то, что уже была простужена, она все-таки вышла из-под укрытия и поспешила мне помочь. Мама со всей силы потащила меня на себя, и ей удалось вытащить меня из плена. Как только я оказался на свободе, она взяла меня за руку и провела в сторону дома. Когда я оглянулся назад, чтобы посмотреть на то место, где несколько секунд назад был прикола к земле, увидел лишь мои кроссовки. Когда я с матерью оказался внутри, то сразу получил подзатыльник от отца. Видимо, заслужил. На следующий день мать заболела ещё больше и не могла встать постели. Такое состояние продолжалось у неё на протяжении нескольких недель, но в конце концов она умерла. За день до смерти она встала с кровати и вроде бы чувствовала себя хорошо. По крайней мере так говорила она. Я тогда подумал, что ей стало лучше, поэтому опять начал её дёргать по пустякам. Вечером того же дня мы всей семьёй отпраздновали в последний раз мой День рожения, а на следующий день мы уже готовили похороны. С того самого дня наши с отцом отношения ухудшились. Дома почти не пересекались. Вместо отца меня окружили своей «заботой и любовью» прислуги. Каждый месяц отец переводил на мой счёт хорошую сумму денег подписью: «На учебу.» И всё. Не тебе сообщений, в которых бы он выражаю свое беспокойство за меня. Через неделю после кончины матери сестра уехала в Бразилию, при этом никому ничего не сказав. На протяжении трех лет на меня оказывали огромное давление. Только ленивый родственник не написал, что я за сволочь и тварь. Каждый знал только то, что ему рассказывал мой отец, а рассказывал он не очень хорошие вещи обо мне. Спустя год врачи поставили мне диагноз — шизофрения. Почти полтора года я лежал в психушке. За то время, что я там находился, я понял, в чём моя вина, и, можно сказать, это помогло мне раньше выйти из псих больницы. До семнадцати лет я был на домашнем обучении, так как оказывается, что в школе психов не обучают. Хах. Ну, а после я поступил в академию Блэквелл почти без проблем. Деньги решают всё. С этой мыслью я просыпался каждое утро в течение месяца после выписки. Думаю, если бы не деньги отца, ко мне было бы совсем другое отношение. Всем было бы насрать на меня. После того, как узнал о готовящейся Макс участи, я целыми днями думал, как её уберечь. Что нужно сделать, чтобы учитель ничего не заподозрил и не слил кое-какую инфу копам, тем самым погубив меня? А она ведь даже и не подозревает, что на неё открыт сезон охоты. Хотя, это и не удивительно. Это же Колфилд. Думаю, если бы кто-то приставал к её затылку пушку, она бы этого не заметила. Невнимательная. Неуклюжая. Милая. Всё что в ней есть меня завораживает. Я будто мотылек, который холодной тёмной ночью летит на свет лампы, в надежде найти там тепло… Но в конце его ждёт смерть.