Абсолют

      Тор все-таки заснул, просто провалился в темноту на несколько часов, не видя снов и одновременно избавляясь от воспоминаний, от которых по телу разливалось чувство горечи и осознания собственного бессилия что-либо понять и тем более изменить.       Он проснулся, когда объявили, что самолет идет на посадку, пристегнул ремень, и, все еще находясь где-то между сном и реальностью, Тор смотрел сквозь иллюминатор на расстилающиеся внизу ландшафты родной Англии.       В аэропорту его встретил отец. Он постарел. Сильно. Вживую контраст был гораздо более заметен, чем в скайпе и на фотографиях, присылаемых по электронной почте. А, может, быть он так сильно сдал из-за того, что случилось. Каково ему было узнать, что его сын сидит в тюрьме за ужасающие по своей жестокости убийства.       В их встречи не было радости, не было улыбок, обычных, когда сын и отец встречаются после долгой разлуки. Тор просто обнял его, похлопал по плечу, и они направились к выходу из аэропорта. Поразившая их семью трагедия висела грузом тяжелого молчания. Они не могли сказать друг другу ничего, потому что все мысли, все слова касались только одной темы, о которой и думать, и говорить было слишком больно. Но и молчание вскоре стало невыносимым. Поэтому, когда отец завел мотор своего старенького фольксвагена, и пейзаж за окном замелькал перед глазами стремительной полосой, напоминая одновременно о невозвратимости прошлого и неуловимости настоящего, Тор заговорил. Слишком много вопросов мучило его, слова давались с трудом, но молчать и дальше было уже выше его сил.       – Ты виделся с ним?       Отец покачал головой, не отрывая глаз от дороги.       – Он не захотел меня видеть. Фригга билась в истерике, плакала, умоляла полицейских привести его, дать ей увидеть сына. Они ушли и вернулись, сказав, что он не захотел выйти из камеры, чтобы увидеть нас. Она просила дать ей пройти к нему, но они не дали. И нам пришлось уйти, – он тяжело сглотнул. Тор видел, насколько нелегко ему дается этот рассказ. – Так повторялось из раза в раз. Мы приходили в тюрьму. Каждый день. Но он не хотел нас видеть. Потом я перестал, а она нет. Все еще приходит туда. Относит ему какие-то передачки. Но он так и не вышел к ней.       Сердце Тора разрывалось от жалости к матери. Он так и представлял ее медленно идущую по шумным улицам Лондона с пакетом шоколадных маффинов по ее фирменному рецепту, испеченных специально для Локи. Опущенная голова, поникшие плечи. Наверное, все то же самое серое пальто и кремовый платок, накинутый на голову. И он так явно увидел перед собой ее обрамленное горем лицо, потухший взгляд... Они всегда были так близки, мама и Локи. А теперь он не хочет даже увидеться с ней, поговорить, просто сказать, как он ее любит, несмотря ни на что. Да, сказать, что несмотря ни на что, несмотря на всю ту ненависть, которую он по неведомым им всем причинам выплеснул в этот мир, в нем все еще живет любовь, хотя бы к ней. Потому что по-другому быть не может.       И среди всего хаоса мыслей и образов, крутившихся у него в голове, золотых волос матери, выбивающихся из-под кремового платка, тонких пальцев Локи, вцепившихся в тюремную решетку, угрюмого взгляда отца, Тор почувствовал, как все в нем замирает в липком ужасе от неожиданного осознания того, что Локи может точно так же не захотеть увидеться и с ним.       Между тем, они уже подъезжали к дому. Даже сквозь сгущавшиеся сумерки Тор узнавал родной пейзаж маленького английского городка, в котором родился и провел самые светлые и радостные годы своей жизни.       И вот они свернули на знакомую дорогу, по которой Тор раньше каждый день возвращался домой на своем велосипеде, сначала один, потом на перегонки с Локи.       Вот он впереди их дом. Как давно он не был здесь. Душу переполняли противоречивые чувства. Он рад был вернуться сюда, но понимал, что возвращение невозможно. В одну реку не вступают дважды, его река утекла. На самом деле он понял это давно, чувствовал это каждый раз, когда приезжал на каникулы из Оксфорда. Всегда что-то менялось к его приезду. Школу перекрасили в другой цвет, его первая любовь вдруг вышла замуж, дерево, на которое он лазил в детстве, срубили, его маленький брат вдруг неожиданно повзрослел и, высовывая язык, демонстрирует ему сделанный пару недель назад пирсинг…       Отец припарковал машину, и в ярком свете работающих на полную мощность фар Тор отчетливо видел каждую морщинку на его лице, бугры вен на постаревших руках, когда-то сильных и загорелых, поднимавших его высоко-высоко к небу и солнцу, которое будто бы можно было достать ладонью.       Мать выбежала из дома. Встреча с ней была куда более эмоциональной. Она улыбалась какой-то болезненной улыбкой, радовалась на грани истерики, обнимая его, целуя в небритые щеки, пытаясь утопить в капле радости от этой встречи весь океан своей скорби.       Она спрашивала, как он добрался, как дела у Джейн, чем его кормили в самолете и тут же начала рассказывать о том, что приготовила ему на этот ужин в 11 ночи. И они сидели все в той же столовой, в том же доме, все было то же, даже тарелки, ложки, вилки, но все было другим. Потому что отец молчал, мать неестественно улыбалась, говорила что-то просто ради того, чтобы избежать гнетущей тишины или же гнетущих вопросов. А напротив стоял пустой стул. И не было четвертой тарелки. И никто не пинал его ногой под столом. Не было Локи.       Ужин закончился. Тор был рад встать из-за стола и закончить этот пир во время чумы. Хотя в эту фразу обычно вкладывается несколько иной смысл, ему показалось, что она очень точно описывает всю эту сцену.       Он поднялся по лестнице, и остановился в нерешительности перед двумя дверьми – его комната и комната Локи. Последний раз он заходил в комнату брата лет 5 назад, когда приехал на рождественские каникулы домой. Локи тогда заканчивал школу, а на следующий год уехал в Париж, где они и встретились в последний раз.       Тор хотел зайти в его комнату сейчас, посмотреть, насколько там все изменилось. Его пальцы уже сжали ручку двери, но вдруг что-то его остановило. Слишком много воспоминаний. Слишком много изменений. И избыток осознания того, что ничего уже не вернуть и ничего уже не будет как прежде. И если там за дверью не сидит Локи, слушая музыку в своих огромных наушниках, то и заходить туда не стоит.       Тор закрылся в своей комнате, казалось бы единственном месте в этом мире, которое сохранилось в своем первозданном виде. Как бомбоубежище, выдержавшее атаку необратимого течения времени.       Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о том, как изменился, как меняется мир вокруг. Есть изменения незначительные, практически незаметные, а есть такие события, которые вдруг перечеркивают все. Как сейчас. И как на то Рождество. Привычный ход вещей вдруг меняет свое направление, мир вдруг превращается в сюрреалистическую картину, на которой все поставлено с ног на голову. Наверное, он слишком устал за этот бесконечный день, наверное, слишком путаются мысли, потому что перед глазами стоят фигуры слонов на тонких ногах с картин Дали, медленно вниз стекают часы и голос Локи шепчет ему на ухо о том, что все проходит, все изменяется и ничего не вернуть. И сквозь сон Тору начинает казаться, что с потолка на него падет снег того странного Рождества.