Абсолют

      Тор вернулся домой уже ближе к ночи. Родители еще не спали, ждали его возвращения. Подбегая к нему, Фригг тут же задала единственный интересующий ее вопрос:       – Тебе удалось увидеть брата, сынок?       Тор отрицательно покачал головой.       Мать прикусила губу, еле сдерживая рыдания, звучащие в ее дрожащем голосе:       – Ну, что ж. Наверное, у него есть на то свои веские причины.       – Наверное, – повторил за ней Тор. По дороге домой он долго размышлял о том, стоит ли говорить родителям о том, что ему все-таки удалось встретиться с Локи. И решил, что все же лучше будет скрыть от них правду. Иначе пришлось бы передать им и содержание разговора, от которого сам Тор еще не успел отойти, слишком шокирующими были слова Локи, да и его поведение, манера. И слишком безумными были его глаза. Для родителей, особенно для матери, его вопиющие безумие, которое Тор не смог бы скрыть, возьмись он за описание встречи с братом, стало бы ударом. Они ведь все еще верили в невиновность Локи, временное помутнение его рассудка или что-то вроде, и его слова, переданные дословно, разрушили бы последние иллюзии.       Ужин так и прошел бы в напряженном молчании, ставшим уже таким до ужаса привычным в последние недели, если бы не зазвонил телефон. Резкий звук стационарного аппарата заставил Тора вздрогнуть и вернуться из плена собственных тревожных мыслей в мир не менее темной и тревожной реальности. Отец встал из-за стола, чтобы ответить на звонок. Но только он поднес трубку к уху, как практически сразу же с гневом швырнул ее обратно.       – Чертовы журналисты! – раздраженно заскрежетал он, выдергивая провод из сети. На возражения Фригг он тут же ответил:       – У всех полицейских есть наши мобильные. Если будет что-то важное, они свяжутся с нами. А это уже просто переходит все границы!       – Эти журналисты целыми днями осаждают наш дом, ловят на улице, звонят, – шепнула мать Тору, объясняя причины отцовского гнева. – Ты поздно возвращаешься, к ночи они успокаиваются, но в целом это нечто невозможное! Они не могут оставить нас наедине с нашим горем, им надо влезть нам в душу, вытащить оттуда что-то, что сможет предоставить им новую сенсацию для первой полосы газеты.       – Они пока еще не поняли, кто ты, Тор. Но как только они прознают про приезд брата Локи, они будут преследовать и тебя. Не вздумай с ними говорить. Это бесполезно и чревато. Они все переврут в свою пользу. Мы с твоей матерью совершили эту ошибку однажды, согласились на интервью, вопреки предупреждениям адвокатов и получили статью про «кровавую семейку Одинсонов». Не разговаривай с этими тварями, – бросил отец.       – Да я и не собирался, – пожал плечами Тор, мысленно прикидывая пути избавления родителей от пристального внимания надоедливых журналистов и решив, что стоит обратиться к Кроуфорду за отрядом бравых полицейских, которые могли бы обеспечивать спокойствие их семьи. Но когда он сообщил о своих мыслях родителям, те только махнули рукой, сказав, что они уже пробовали это сделать, но людям Кроуфорда так и не удалось остановить наплыв акул пера. Поэтому, по мнению родителей, оставалось только ждать, когда ажиотаж в прессе утихнет, а внимание журналистов привлечет какое-нибудь новое дело. Хотя вряд ли это случится скоро.       Упоминание фамилии Кроуфорда направило разговор в другое русло.       – Ты ведь встречался сегодня со следователем, Тор? Что он тебе сказал? – спросил отец.       – Вряд ли что-то для вас новое. Рассказывал мне про убийства, точнее только про первое, в Париже. Дал мне копию дела, чтобы я прочитал про остальные.       Упоминание об убийствах снова вызвало тягостное молчание за столом.       – Как вы думаете, почему он это сделал? – спросил Тор, думая, что, возможно, у родителей могут быть какие-то свои соображения о мотивах поступков Локи, но тут же понял свою ошибку. Какие соображения могут быть у родителей? Чтобы строить догадки и гипотезы нужен здравый смысл и рациональный подход, примат разума над чувством, а все, что было у его отца и матери, – это иррациональная вера в судебную ошибку, злой рок и невиновность их сына, которая рано или поздно будет доказана. Для них он оставался все тем же маленьким сорванцом, который может и мог совершить шалость, но уж точно не со зла. Они ведь даже не видели его, не видели этого нового изменившегося Локи, с бездной безумия в глазах. Они не слышали того ужасающего цинизма в его голосе, не слышали его страшного смеха. И Тор подумал, что это к лучшему. Как бы он ни проклинал брата за то, что тот измывается над матерью и отцом, отказываясь от встречи с ними, сейчас он вдруг понял, что, возможно, Локи делает это именно потому, что не хочет, чтобы родители, особенно всегда горячо любимая им мать, видели его тем, кем он стал.       Ужин был окончен. Родители ушли в свою комнату, Тор взял с собой ксерокопию дела, данную ему Кроуфордом, и пошел в противоположную часть дома, где находились их с Локи спальни. Останавливаясь перед двумя дверьми, как в первый день своего приезда домой, он вновь почувствовал непреодолимое желание войти в комнату брата. Тогда боязнь воспоминаний не дала Тору сделать это, не дала толкнуть вперед дверь в прошлое, но сейчас бояться было уже нечего. Настоящее представлялось куда страшнее и неопределеннее любых воспоминаний. И если и был ответ на загадки, мучившие его сейчас, если и существовал ключ, открывающий пути в будущее, то поиски непременно стоило начинать с прошлого. И Тор распахнул дверь в темноту.       Комната Локи мало изменилась. Все тот же беспорядок, который его так не любивший шаблоны брат неизменно называл «творческим», повинуюсь общепринятой канве оправдания собственной лени и неаккуратности, как это воспринимал Тор. Книги, журналы, CD и DVD-диски валялись вперемешку на полках, на столе, даже в углах на полу. Стены были обклеены плакатами Placebo, AFI, Misfits, Металлики и еще ряда неизвестных Тору групп и исполнителей. Между ними были влеплены репродукции картин, какие-то из них в виде красочных открыток, купленных в Национальной галерее, а какие-то просто распечатаны на цветном принтере. На спинке стула даже висела майка Локи, которую тот поленился убрать в шкаф. Мать тоже это не сделала, зная, как он ненавидел, когда трогали его вещи. Поэтому все оставалось здесь так, как есть. Родители надеялись на его возвращение и ничего не трогали.       Но запреты брата для Тора силы не имели. Поэтому аккуратно двумя пальцами он приподнял пыльную майку со спинки стула, разворачивая ее и понимая, что это та самая дурацкая майка, которую Локи так любил, а он сам так ненавидел. И Тор удивился, почему брат оставил ее дома, не взяв с собой Париж. Хотя, возможно, просто вырос из нее.       Тор кинул майку обратно и лег на кровать. Ее мать застелила, тут уж она не смогла побороть собственного стремления к чистоте. Хотя, возможно, это сделал и сам Локи, уезжая во Францию. Все-таки уезжал он надолго и напоследок мог сподобиться на подвиг в виде натягивания покрывала на кровать.       Доставая подушку из-под покрывала и устраиваясь таким образом, чтобы ему было удобно читать, Тор окинул взглядом потолок прямо над собой. Потолок, в который всегда упирался взгляд Локи, когда тот засыпал. Он тоже был обклеен плакатами, репродукциями, вырезками из журналов, Тор всегда это знал, для него это не было новостью. Но он впервые лег на кровать брата и смотрел на этот потолок будто бы его глазами и видел то, во что каждую ночь упирался взгляд Локи.       Тор не знал, какое шестое чувство заставило его устремить взгляд именно на эту распечатанную на принтере репродукцию среди всей цветной какофонии, но его глаза выхватили именно ее, наверное, благодаря необычному небу. Да, именно небо приковало к себе его внимание. Сама картина не представляла по сути ничего особенного: зеленые холмы и беловатые дома, выписанные без деталей, весьма аляповато, уверенными мазками. Но это потрясающее небо, предвещающее грозу, было чем-то совершенно особенным. Тор не мог похвастаться выдающимися познаниями в живописи, но в то же время благодаря Локи он обладал некоторыми базовыми понятиями о стилях и направлениях, которые позволили ему практически с полной уверенностью отнести данную работу к импрессионизму.       Придя к данному выводу, Тор потерял интерес к картине и, наконец, развернул данную Кроуфордом ксерокопию дела Локи, листая страницы до момента описания второго убийства, убийства в Толедо. Тор не знал этого города, вряд ли бы вспомнил, где он находится, если бы не карта преступлений Локи, услужливо составленная газетой, попавшейся ему на глаза в самолете, но почему-то название казалось ему смутно знакомым. Будто он слышал его раньше. Возможно, от самого Локи.       Сухое протокольное описание убийства вместе с обрывками бесед Кроуфорда и других следователей с его братом позволили Тору представить себе примерный ход событий. После парижского убийства 19-летний Локи практически сразу же отправился в Испанию, где поселился в небольшом городке Толедо, в котором прожил в течение двух месяцев. Там он познакомился с художником по имени Хосе Бласко, которого попросил написать ему вид города с близлежащих холмов. Они проводили остаток лета вместе: художник создавал свой шедевр, Локи следил за процессом. По словам обвиняемого, результат трудов Бласко ему не нравился, и он решил «оживить» картину сам, взяв в руки валявшийся на земле булыжник и нанеся несколько точных ударов по затылку художника, погруженного в работу, а потому не заметившего опасности. В беседе с Кроуфордом Локи объяснил мотивы своего поступка следующим образом: «Он рисовал Толедо не таким, каким я хотел его видеть. Его кровь и мозги, которые я размазывал по холсту, придали картине живости, а небо стало даже напоминать небо настоящего Толедо Эль Греко».       Тора передернуло от этой фразы, и он отбросил листы в сторону. Он лежал на кровати, пытаясь побороть ужас, сковывающий сознание, чтобы продолжить чтение, и не мог. Лежал, смотрел в потолок на странную картину, на странное небо. Небо… Мозг Тора пронзила ужасающая догадка. Он тут же схватил упавшую на пол ксерокопию и похолодевшими пальцами принялся перелистывать страницы, судорожно ища приложения с фотографиями погибших, изображениями мест событий, улик и прочих вещей, имевших отношение к делу. Найдя страницу с изображениями, касавшимися убийства в Толедо, Тор увидел там то, что и ожидал. Перед его глазами была черно-белая копия этой самой картины, висевшей у Локи на потолке. Подпись гласила: «Вид Толедо. Эль Греко. 1599 г.»       «Надо же, не импрессионизм», – подумал Тор и даже усмехнулся глупости и несвоевременности пришедшей в его голову мысли коротким и полубезумным смешком, и сам же испугался собственной реакции. Понимая, что если он продолжит чтение, то непременно сойдет с ума, Тор закрыл дело и, встав с кровати, направился в свою комнату, надеясь хотя бы во сне обрести временный покой.       А о Толедо он спросит Кроуфорда. Возможно, у детектива будут какие-то более рациональные соображения на счет мотивов его брата, чем тот кровавый бред, который выдал сам Локи.