1.18
17 апреля 2018 г., 18:32
Я все-таки сделал это. Это долго оставалось просто фантазией, маниакальным планом, который я тщательно выстраивал в своей голове, который я готовил (не зря же у меня была пачка этих таблеток и всегда стояла бутылка крепкого спиртного), но, пожалуй, никогда до конца не верил в то, что смогу претворить его в жизнь. Обстоятельства не позволят. Да и я сам себе не позволю сделать подобное – думал я. Но нет. Я сделал.
Тор приехал в Париж, чтобы навестить меня. Да, «навестить» – так он выразился. Но это «навестить» в итоге оказалось «попрощаться». Он уезжает в Америку. Он, черт побери, бросает меня навсегда, уезжая в эту чертову Америку к этой американской девке Джейн! А я ведь действительно надеялся, что мне не придется запоминать ее имя. Хотя, что уж скрывать, оно врезалось мне в мозг с самого начала – Джейн чертова Фостер, которой он уже даже успел сделать предложение. Я бы заорал ему, что она его недостойна, но это глупо. И не то что бы я ее ненавидел, но просто она оказалось в неудачное время и в неудачном месте, влюбив в себя моего брата.
«…Скоро нас будет разделять океан» – его слова. Как пуля в голову. Я всегда боялся того момента, когда нам придется расстаться. Я понимал неизбежность этого расставания, но все же никогда не был готов к нему. Каждый его шаг в самостоятельную, отдельную от меня жизнь воспринимался мною болезненно, даже, пожалуй, слишком. Я помню, как, узнав, что он должен будет уехать учиться в Оксфорд, закрылся в ванной и плакал под звук включенной воды, чтобы ни родители, и ни дай бог он сам не услышали моих позорных рыданий.
Но Оксфорд был здесь, рядом. Я бы пережил и Европу. Но он уезжает в Америку, и целый океан теперь будет между нами. Да что там океан. Между нами будет Джейн. Хотя какое «между нами». Джейн будет с ним, а я останусь здесь. Один.
Я шел за ним по ночным улицам Парижа, и думал, что это почти последний раз, когда мы идем куда-то вместе. Так сложно осознавать, что сейчас именно сейчас происходит что-то в последний раз. В такие моменты будто физически ощущаешь, как время скользит у тебя между пальцами, как потоки реальности необратимо уносятся в небытие.
А мы только что говорили о том, что реальность можно менять. Я так уверенно стоял на том, что можно, но теперь я вижу, что даже удержать ее не могу. Она медленно уплывает от меня в недоступную мне вечность, оставляя лишь горькие воспоминания и сожаления об упущенных возможностях.
Я ведь действительно так и не смог ничего изменить. Лишь один раз я набрался смелости и поцеловал его на то Рождество, сказал о том, что действительно чувствую к нему. Но мне это ничего не дало, кроме его непонимания и, возможно, даже презрения. Я до сих пор вспоминаю тот полный отвращения взгляд, которым он смерил меня, пока я беспомощно валялся в снегу. Я боролся с ним и за него до конца тех рождественских каникул, но потом он уехал, и вскоре я понял, что лучше будет отступить. Никогда больше не вспоминать об этом, как он и хотел. Я просто боялся, слишком боялся своим желанием большего разрушить то, что уже есть между нами. Говорят, самое страшное – это безразличие. Нет. Самое страшное – это отвращение. Его-то я и боялся получить, если бы продолжил говорить о своей любви. И я закрыл рот.
Но когда он сказал, что уезжает, все мои чувства вновь нахлынули на меня, застилая разум непонятным туманом. Это было состояние полного отчаяния, полной безнадежности, когда я практически не соображал, что делаю, гнал от себя все ужасающие последствия, к которым мой поступок может привести, и просто шел вперед по темной улице, прокручивая в своей голове, как я предложу ему выпить и он не откажется, как я вместе с бутылкой возьму с собой эти таблетки и, когда он напьется (а напивается он быстро), подмешаю их в стакан. Главное только, чтобы наутро он ничего не помнил. Но он обычно ничего не помнит. Сколько раз он вваливался домой пьяным, а я на следующий день украдкой слушал, как его друзья потом ржали над полным отсутствием у него воспоминаний о том, что он вытворял прошлой ночью.
Я думал, что мне должно повезти, и мне повезло. Все прошло точно, как я и предполагал. Бутылка виски, незаметно опущенная в бокал таблетка, чтобы добиться от него эрекции, которую может потупить алкоголь. Мне кажется, в тот момент мне даже было весело, сказывалось спиртное, которое я впрочем старался пить весьма умеренно, мне все же нужен был максимально возможно ясный рассудок, ведь я хотел запомнить все, каждую секунду этой ночи, каждый его полувздох, каждое прикосновение. Запомнить навсегда то, что никогда не повторится, и то, чего в принципе быть не могло.
И вот мы сидели на кровати, пустая бутылка уже давно валялась на полу. Когда я понял, что он уже дошел до того нужного мне состояния глубокого опьянения, я аккуратно наклонился к нему и легонько коснулся губами его шеи. Отстранился, в страхе ожидая удара, пощечины, рассерженного рева, но он продолжал нести какой-то свой пьяный бред, совершенно не обращая на меня внимание. Я успокоился, улыбнулся своему полубезумному счастью и продолжил.
Я целовал его шею, скулы, ключицы, я буквально упивался этим ощущением. Мне казалось, что я захлебываюсь в собственном счастье, настолько оно переполняло меня, настолько долго я ждал этого, представлял в своих и мечтах, и вот, наконец, мои руки и губы скользят по его коже, его щетина царапает мою щеку, и я, кажется, пребываю в состоянии абсолютного блаженства.
Так продолжалось какое-то время – он сидел, облокотившись о стену, отрешенно принимая мои осторожные ласки, а я продолжал целовать его, чувствуя, что нервы напряжены просто до предела – мне казалось, что он вот-вот очнется от этой алкогольной дымки, даст мне по лицу и скинет к чертовой матери с этой кровати.
И в один момент он вдруг резко повернул голову ко мне, и я испуганно отпрянул от него, ожидая худшего. Но он лишь посмотрел на меня своим мутным от выпитого спиртного взглядом, и я почувствовал, как его рука скользнула по моей спине снизу-вверх, и, запутываясь в моих волосах, он надавил на мой затылок, властно прижимая мои губы к своим. Его язык проник в мой рот, и теперь уже не я целовал его, как тогда на Рождество, а он меня, задавая ритм, за которым я не успевал, и, прижимая меня к себе, еще крепче.
Разорвав поцелуй, он вдруг навалился на меня всем телом, опрокидывая на спину и оказываясь сверху. И в этот момент мне стало страшно. Да, черт побери, страшно, как бы смешно это не звучало в моем случае, ведь я сам все это подстроил, сам мечтал об этом долгие годы, а теперь боялся. Но его напор, его сила, бескомпромиссность его прикосновений пугали меня. У меня ведь никогда никого не было, я грезил только им, и в своих безумных мечтах я представлял, что это все будет по-другому, я представлял его нежным, любящим, но вместо нежности и любви он обрушивал на меня ничем не прикрытую, почти животную пьяную страсть, которая меня пугала. Я боялся неизвестности, боялся боли, но больше всего на свете я боялся пожалеть о своем поступке. И в то время как одна часть меня хотела, чтобы это все поскорее закончилось, другая настойчиво шептала, что я мечтал об этом всю жизнь и непростительно глупо отступать сейчас.
Подмешанная мною таблетка, видимо, уже начинала действовать: я чувствовал, как его возбужденный член упирается мне в бедро, а сам он стал действовать еще быстрее, видимо, подумав, что пора заканчивать с прелюдиями. Одним рывком задрал мою майку, стягивая ее через голову, дернул ремень на моих джинсах, и я вновь почувствовал, как меня переполняет паника. Но где-то в уголке моего мозга настойчиво зудела мысль: «Но ты же этого хотел!» Да, да и еще раз да! Хотел и хочу. Я вновь потянулся к нему за поцелуем, впился в его губы своими, и с каждым движением его языка я понимал, что мой страх отступает, будто он в буквальном смысле высасывает его из меня.
Я запустил руки под его футболку, ощущая под пальцами вибрацию его напряженных мускулов, и, наконец, почувствовал, что начинаю возбуждаться сам. Не знаю, было ли дело в моем чрезмерном волнении или в выпитом алкоголе, но мое тело реагировало на происходящее непростительно медленно. Тор уже стянул с себя футболку и расстегивал мои брюки, а у меня все еще едва стоял. И я понимал, что он вряд ли будет заниматься этой проблемой. А где-то в отдаленных уголках моего разума назревала неприятная догадка, а не принимает ли он меня за Джейн. Да к черту все! Пусть! В любом случае я намеревался в эту ночь сполна получить то, чего всегда так дико желал, тем более что Тор уже нетерпеливо стягивал с меня джинсы вместе с бельем.
Я охнул от неожиданности, а возможно и от чего-то другого, когда его ладонь скользнула по моему члену. Не знаю, какие мысли пронеслись в тот момент в его пьяной голове, но он принял, очевидно, максимально рациональное решение, на которое был способен в этом состоянии, – перевернул меня на живот и, подхватив под ребра, заставил встать на колени и упереться локтями в матрас.
Я услышал звук расстегивающейся ширинки и почувствовал, как мои щеки заливает жар. Мне было стыдно за собственный стыд, за собственный страх, за дрожащие руки и колени. Меня вдруг пронзила мысль, что, несмотря на все мои тщательные подготовки по покупке алкоголя и поиску этих чертовых таблеток, мне в голову даже не пришло, что стоит еще элементарно позаботиться о приобретении смазки. Значило ли это, что я в действительности никогда и не рассчитывал воплощать этот план в жизнь…
Я вздрогнул, когда его руки вцепились в мои бедра, и он рывком попытался насадить меня на свой член. Меня мгновенно пронзила резкая боль, и я, сминая в пальцах простынь, не смог сдержать судорожного выдоха. Но Тор быстро отступился, поняв, что так у него ничего не выйдет – слишком узко. Я мысленно молился, чтобы ему хватило рассудка смочить член хотя бы собственной слюной, но он превзошел мои ожидания – я почувствовал, как в меня проскальзывают его мокрые пальцы. Больно, но терпимо.
Но это продолжалось недолго. Сделав несколько движений наподобие ножниц, он, очевидно, подумал, что я уже готов, ну, или просто уже не мог сдерживаться сам, и вскоре я вновь почувствовал уже знакомую хватку его пальцев на моих бедрах.
В своих мечтах я всегда представлял, как в этот момент он спросит: «Тебе не больно, Локи? Я могу продолжать?» Но ничего этого не было. Он просто вошел в меня одним резким толчком на всю длину. Я задохнулся собственным криком, ведь кричать мне было нельзя – я боялся, что один мой крик, один мой звук может все разрушить, заставить Тора опомниться. А это было страшнее любой боли, какой бы невыносимой она не казалась.
Он продолжал двигаться во мне. Это было долго. Очень долго и очень больно. Адски больно. Просто адски. А я все так же даже не мог попросить его снизить темп. Все так же боялся, что стоит мне только открыть рот, как он придет в себя, и все закончится. Я только кусал до крови собственные губы, мертвой хваткой вцепившись в простынь. Но как бы дико это ни звучало, это был момент моего самого невероятного счастья. И нет в этом мире ничего, на что я готов бы был променять эту боль, которая пронзала меня, разрывала на части при каждом движении Тора во мне. Но я был счастлив. Черт побери, счастлив, как никогда в своей жизни!
Наконец, со смешанным чувством физического облегчения и душевного разочарования я почувствовал, как он кончил. У меня у самого в процессе пропала даже та слабая эрекция, которая была в самом начале. Но меня это мало беспокоило. Я был слишком счастлив.
Он откатился к стене, увлекая меня за собой и заключая в объятия своих рук. Темно, тихо, я лежу, улыбаюсь, как идиот, а Тор лениво перебирает своими пальцами пряди моих волос. Этот момент стоил всего – всей моей боли, всей моей жизни, всего на свете. Момент абсолютного счастья. И мне было настолько хорошо, что хотелось умереть с этой улыбкой на губах и с его спермой, оставшейся на моем теле и во мне самом.
Я понимал, что надо вставать, идти в душ, смыть все напоминания об этой ночи и с себя, и с него, одеться, одеть его, и так и заснуть, чтобы наутро у него создалось впечатление, что мы просто напились и завалились спать в одежде. И ничего не было. А даже если у него и останутся ненароком в голове какие-то картинки, обрывки воспоминаний, он все равно посчитает их за пьяный бред и даже не расскажет мне о них.
Я думал обо всем этом, но все еще лежал рядом с ним, не в силах оторваться от его теплого тела, не в силах прекратить слушать стук его сердца… Я даже пытался дышать в такт с ним, но не получалось – слишком медленно. Видимо, в тот момент он уже заснул. Потому что даже его пальцы замерли в моих волосах. И я понял – все закончилось.
– Я люблю тебя, – прошептал я в темноту. Это было единственное, что я позволил сказать себе за всю эту ночь. Я не ждал, что он услышит меня, просто прошептал это и все. Шепот души, вместо ее крика. Шепот куда трагичнее, мне кажется. Куда безнадежнее…
Я не ждал, что он ответит мне, но вдруг я услышал его низкий хрипловатый ото сна голос:
– И я тебя люблю.
О, господи! Как я был счастлив в этот момент! Это стоило всей этой боли, физической и душевной, стоило борьбы с собственной совестью, стоило всего на свете!
Все эти мысли промелькнули в моей голове за одно мгновение, потому что в следующую секунду он уже добавил:
– Джейн.
И ее имя, произнесенное вслух, вернуло меня на землю. Моя сказка закончилась. И без того хрупкая полупрозрачная иллюзия была разбита на осколки. И, превозмогая боль, я выбрался из объятий Тора и медленно поплелся в душ. Выйдя оттуда я привел в порядок не только свое тело, но и свои мысли, просто заставил себя ни о чем не думать. Впустил в голову тупую пустоту, потому что мне казалось, что если я начну размышлять о том, что все-таки произошло этой ночью, то непременно сойду с ума.
На каком-то странном автопилоте я сделал все, что нужно, чтобы стереть любые признаки того, что между нами что-то было. Смыл остатки спермы с тела Тора, одел его, что оказалось весьма непросто, оделся сам и, наконец, завалился спать рядом с ним.
Когда я проснулся сегодня утром, он все еще спал. А я все так же старался ни о чем не думать. Побрел на кухню за пакетом несвежих круассанов, оставшихся еще со вчерашнего дня, сел на подоконник, стараясь принять наименее болезненную для себя позу, и жевал эти круассаны, пока, наконец, не услышал, как Тор заворочался в постели. И, несмотря на то, что я упорно обрывал все мысли, лезшие мне в голову, убегая от чувства собственной вины и осознания собственной ошибки, я вдруг понял, что просто не могу элементарно повернуться и посмотреть на него. Боюсь встретиться с ним взглядом.
– Все еще хочешь уехать к своей Джейн? – я выдал это совершенно неожиданно даже для себя. Тор же, наверное, был в абсолютном ступоре от моего вопроса с утра пораньше после мощной пьянки. Он засмеялся и смог выдавить только:
– Ну, конечно.
Я промычал что-то по поводу его поезда, спускаясь с подоконника и все еще стараясь не смотреть на него.
А потом он уехал. Сегодня в два я проводил его.
Он так ничего и не вспомнил, слава Богу. Он никогда не вспомнит, никогда не узнает. Будет жить там, в своей Америке. А я остаюсь здесь с этими воспоминаниями, тщательно записанными в этот дневник так, чтобы не упустить ни одной детали. Потому что это все, что я могу сохранить, все, что я могу удержать. Не время, не мгновения, но воспоминания. Лишь воспоминания.
И я не жалею. Нет.
