Абсолют

      – Уведи мать, – снова шептал ему Локи одними губами, пока судья представлял своих коллег и оглашал правила и порядок проведения процедуры. И Тор, понимая, что счет идет на секунды, предпринял несколько жалких попыток исполнить просьбу брата.       – Мам, ты хорошо себя чувствуешь? Может, выйдем на улицу? Здесь душно.       – Нет, Тор, все в порядке. Если хочешь, выйди.       Через пару минут:       – Может, все-таки не стоит на это смотреть? Мам, ты уверена, что хочешь здесь остаться?       Она сжимает его руку в знак благодарности за беспокойство, но решительно отвечает:       – Уверена.       Понимая, что судья уже подходит к концу оглашения повестки дня, Тор предпринимает последнюю отчаянную попытку:       – Знаешь, сегодня же только первый день суда. Ничего интересного быть не должно. Прокурор зачитает обвинение и все, – но он даже не успевает договорить оставшееся «может, все-таки уйдем?», как какой-то не в меру любопытный сосед справа от Фригг вмешивается в их разговор с ремаркой:       – Не, речь обвиняемого тоже должны успеть сегодня заслушать.       И Тору хочется его убить.       Между тем, судья уже закончил с формальностями и теперь обращался непосредственно к Локи, которого по этому случаю подвели к трибуне. Зал оживился, журналисты направили камеры на подсудимого, но Тор знал, что пока сенсаций не будет. Суд задаст Локи несколько стандартных вопросов – его полное имя, возраст и т.д., – а затем слово будет передано прокурору.       – Подсудимый, можете сесть, – резюмировал судья после выполнения этой несложной процедуры. И Локи опустился на скамью ко всеобщему разочарованию в журналистском секторе. – Я прошу Вас внимательно следить за ходом заседания. Позже Вам будет дано право защищать себя перед судом, если Вы этого пожелаете. А сейчас я передаю слово стороне обвинения.       Несмотря на то, что Тор специализировался на международном праве, процедуру уголовного суда он все же себе представлял. Он знал, что возможность говорить перед судом дается обвиняемому дважды. Первый раз в начале процесса, сразу после речи прокурора, который уже направился к трибуне, а затем в самом конце, в последний день суда. И Тор подумал, почему бы Локи не подождать со своими откровениями и не перенести их на заключительный день слушаний? Какая ему разница, в конце концов? А у него самого как раз было бы достаточно времени (неделя, а, может, и больше), чтобы придумать, как уберечь мать от готовящегося зрелища. Оставалось только как-то донести это до брата.       Под аккомпанемент монотонного перечисления имен погибших Локи снова бросил на Тора короткий взгляд и, постучав пальцами по запястью, кивнул в сторону прокурора, показывая, что будет говорить сразу, как тот закончит.       Тор отрицательно покачал головой, хмурясь в безмолвном «не делай этого». Локи удивленно приподнял бровь и усмехнулся, словно хотел сказать нечто вроде: «Почему? И кто же мне запретит?».       Конечно, Тор был не в том положении, чтобы что-либо ему запрещать, приказывать. Он мог лишь просить и умолять, взывая к чувству любви и сострадания к матери, которое, как он видел, осталось в Локи.       – В конце, – прошептал Тор одними губами, надеясь, что брат поймет этот сигнал. Промолчит сейчас и оставит свою речь на конец процесса, который состоится не раньше, чем через несколько дней.       Судя по выражению лица Локи, тот понял его просьбу, но не ответил ничего. Или Тор просто не заметил его знака. Их безмолвный диалог, очевидно, был окончен. И, к большому облегчению Тора, родители так и не заметили их переглядываний.       Локи отвернулся и больше не смотрел на брата, пока продолжалась речь прокурора, когда объявили перерыв, когда этот перерыв закончился и обвинение возобновило свой длинный монолог. Локи больше не делал Тору никаких знаков, и тот мог лишь теряться в догадках по поводу того, что же все-таки решил его брат. Но он все же до последнего верил, что любовь к матери должна была возобладать в Локи. Брат же сам попросил увести ее. Он беспокоился за нее. Искренне. Как бы Локи и не старался скрыть это за маской своего безумия и холодного безразличия, Фригг была слишком дорога ему, чтобы поступить необдуманно и жестоко по отношению к ней.       Тор был настолько погружен в собственные мысли, что не заметил, как прокурор, наконец, завершил свою речь, и судья обращался уже к Локи, который встал со скамьи, услышав свое имя.       – Мистер Одинсон, Вы имеете право хранить молчание. Но, если Вам есть, что сказать суду, то Вы можете это сделать сейчас. Также напоминаю, что Вам будет предоставлено право последнего слова в заключительный день судебного заседания.       Зал замер, ожидая его решения. Тору казалось, что он слышит тиканье часов на собственной руке, и каждая секунда превращается в минуту. И будто в замедленной съемке в едином порыве поднимается весь журналистский сектор, Тор видит их перекошенные ожиданием лица, вдруг замечает среди них Эмму, буквально запрыгивающую на плечи впередистоящего коллеги. У нее на куртке значок какого-то телеканала. Тор успевает подумать о том, что она обманула его. А уже в следующую секунду по огромному залу прокатывается громкий и четкий голос Локи:       – Благодарю, господин судья. Я намерен воспользоваться своим правом слова сейчас.       Тору показалось, что он ослышался. Но Локи уже вели по направлению к трибуне с микрофоном.       – Мам, уйдем отсюда! Пожалуйста, – предпринял Тор последнюю отчаянную попытку, хватая руку Фригг. Но женщина лишь покачала головой, не отрывая глаз от стоящего перед судом сына, которому судья задавал последние вопросы в рамках общих формальностей:       – Вы признаете свою вину?       – Признаю. Я не признаю лишь Ваше наказание.       Судья с интересом посмотрел на обвиняемого.       – Приговор еще не вынесен. Но какое наказание Вы считаете соответствующим?       Локи, улыбаясь, пожал плечами, будто все это было игрой:       – Даже не знаю… Колесование, расстрел, повешение, костер, кровная месть, электрический стул… Но в любом случае никак не комфортабельная английская тюрьма с трехразовым питанием на деньги налогоплательщиков. Мелковато как-то, знаете ли.       Тор увидел, как побледнела мать, а судья продолжал формальный допрос:       – Мистер Одинсон, Вы отказались от услуг адвоката. Поясните суду, почему?       – Потому что мне не нужно оправдание, мне не нужно снисхождение и смягчающие обстоятельства.       – Что же Вам нужно?       – Свобода! – ответил Локи и усмехнулся. – Абсолютная свобода.       – Но Вы только что признали себя виновным, Вам грозит тюрьма. Вы сами лишили себя своей свободы. Разве не так, мистер Одинсон?       – Это Вы так думаете. Вы все. Общество модернити, век гуманизма, триумф демократии – вот настоящая тюрьма, из которой я и совершаю побег!       И хотя заключение судебно-медицинской экспертизы еще не было оглашено, в этот момент необходимость в нем, кажется, в принципе отпала. Тор не думал, что в переполненном зале суда остался хоть один человек, способный теперь усомниться в том, что Локи безумен.       – Можете переходить к своей речи, мистер Одинсон.       Но Локи не нужно было разрешение, он уже перешел:       – Вы пытаетесь навязать мне своих адвокатов, свою социальную защиту, свое человеческое сочувствие и гражданское сострадание! Пытаетесь навязать мне раскаяние и смирение! Века христианства кандалами милосердия и гниения висят на западной цивилизации! Что до меня, то я отвергаю милосердие постиндустриального века! Я отвергаю даже справедливость доиндустриальных эпох! Потому что, чтобы выколоть кому-то глаза, мне не нужно ждать, пока выколют их мне! Мне не нужны причины и меня не интересуют последствия! Потому что во мне живет хаос и только ему я подчиняюсь! Я делаю то, что хочу, и в этом моя абсолютная свобода, не ограниченная ничем! «Права человека», «свобода другого», «любовь к ближнему своему» – это понятия, которыми оперируют трусы, понятия, которые используют слабые для обуздания сильных! И если я хочу убивать, то я убиваю!       Фригг схватилась за сердце, как раз когда Локи сделал небольшую паузу, чтобы отдышаться от непрерывного потока слов. Зал молчал, люди пребывали в шоке от разворачивающегося перед их глазами зрелища безумного фанатизма. Но Тор видел, как улыбалась Эмма. «В предвкушении гонорара», – подумал он.       – И если я хочу изменить что-то в своей жизни, я меняю! – продолжал Локи. – Мне дано это право не пустыми декларациями, а законами природы и установками вселенной! И я буду бороться за него, потому что в борьбе моя жизнь, а в страдании – счастье! И обуздать меня не способна ни мораль, ни религия, а лишь смерть! И уж тем более предо мной бессильны ваши законы и права человека, оказавшиеся его кандалами! Все ваши системы благоденствия и человеколюбия, они сами были построены на крови! Без таких, как я, без убийц, которых в моменты смут и потрясений вы называете героями, не было бы западного триумфа человечности! И прав был Томас Джефферсон, величайшей из отцов ныне загнивающей демократии: дерево свободы необходимо орошать кровью! И если мне нужна свобода разрушать, то я возьму ее с боем! Потому что не бывает свободы наполовину! Существует лишь абсолют!       По щекам Фригг катились слезы, на лице Одина застыло выражение полного непонимания, неверия в происходящее, а Локи все говорил и говорил. С горящими глазами он обращался к судьям, поворачивался в сторону журналистов, свидетелей, правда, избегая взгляда туда, где сидели члены его семьи.       Тору казалось, что его брат будет говорить бесконечно. Видимо, он много лет ждал этого часа, часа своего триумфа, самой дикой и безумной шутки, которая, в конце концов, свела с ума его самого.       – И я отрекаюсь от ваших ценностей! – смеялся Локи, обводя зал своим бешеным взглядом. – От сочувствия и любви! От всего, что связывает меня и не дает идти вперед без сострадания и без сожаления к абсолютной свободе! Я отрекаюсь от всего человечества и от каждого человека! Я…       – Локи! – вдруг крикнула Фригг. Ее отчаянный возглас, обращенный к сыну, заставил того замолчать на полуслове.       Судья стукнул молотком, говоря о нарушении правил процедуры, но никто будто этого и не слышал. Все взоры обратились к несчастной женщине, которая вытягиваясь вперед со своего места, срывающимся голосом пролепетала:       – Локи, сынок, что же ты такое говоришь?! Ведь мы здесь, мы, твоя семья! Мы любим тебя, Локи, любим! И ты нас любишь, сынок! Ты не можешь отречься от нас, Локи. Что за чепуху ты говоришь перед судом…       Но сын даже не посмотрел в ее сторону. Тор схватил мать за плечи, пытаясь усадить ее обратно на место, и в эту секунду ему вдруг показалось, что он заметил в лице Локи нечто странное, возможно, тень сомнения, тень раскаяния. Брат на мгновение прикрыл глаза, сжал и разжал кулаки, будто борясь с чем-то внутри себя. Но проиграл. Проиграл собственному безумию.       – Нет, не люблю, – сказал Локи, глядя в безликую толпу, но его голос все же дрогнул. Тогда он повторил уже громко и уверенно, – Я никого не люблю и в этом моя свобода. Ваша любовь – лишь цепи, я признаю лишь всеуничтожающую страсть, минутное влечение, но не любовь. Я никого не люблю, – сказал он снова и вдруг посмотрел в сторону матери, возможно, даже пересекаясь с ней взглядом на секунду. И этой секунды было достаточно, чтобы Фригг без чувств упала в руки мужа и старшего сына.       Все остальные события смешались в страшном лихорадочном калейдоскопе. Судья, экстренно прерывающий заседание; крики «вызовите скорую!», к которым примешивался рев самого Тора; абсолютно безучастное лицо Локи, ни разу не обернувшегося, когда его уводили из зала; и все так же торжествующе улыбающаяся Эмма, которую Тор успел заметить мельком, покидая суд вслед за санитарами.       И если всему этому и было логическое объяснение, то Тор отказывался его понимать. И, трясясь от страха за жизнь матери в машине скорой помощи, он вдруг подумал о том, что понял, что такое ненависть. Понял. А затем в его голову пришла уже совсем дикая, полубезумная мысль. Он представил, как было бы хорошо, если бы Локи вдруг покончил с собой, спрыгнул с какой-нибудь крыши, как всегда этого хотел. Ведь он же сумасшедший! Почему бы нет?! Было бы что-то полезное и от его сумасшествия! Мигом избавил бы их от всех проблем и от лишних страданий! И сам бы получил свою чертову свободу!       – Господи, господи! О чем я только думаю, – в ужасе прошептал Тор, вздрагивая от собственных мыслей. Безумие брата, кажется, начинало передаваться и ему. Но вспышка ненависти тут же прошла, уступая место боли и абсолютному непониманию, неприятию произошедшего и страху за мать.       На плечо легла рука отца:       – Все будет хорошо. Она должна выкарабкаться. Твоя мать сильная. Все будет хорошо.       Тор не знал, действительно ли эти слова предназначались ему или так Один пытался успокоить самого себя, но он все же взял себя в руки. Попытался. В конце концов, это было единственное, что ему оставалось…