Абсолют

      К счастью, все обошлось. Тор с отцом боялись страшного вердикта – сердечный приступ, но врачи заверили их, что эти опасения напрасны. Уже вечером того же дня Фригг пришла в себя, но все же ей было рекомендовано еще на несколько дней остаться в больнице. Договорившись с врачами, Тор устроил все так, чтобы ее выписали только тогда, когда завершится процесс над Локи. Прошла неделя, и этот день настал. И Тор, который предпочел остаться с матерью, вышел в коридор, чтобы ответить на звонок отца, отправившегося в суд.       – Локи признали невменяемым, – сообщил он матери, возвращаясь обратно в палату.       – Один ведь узнал адрес лечебницы? – Фригг упорно избегала слова «психбольница». – Меня должны выписать со дня на день. Поедем к Локи все вместе. Посмотрим, все ли у него хорошо. Как там условия. Привезем ему его вещи, книги…       Мать говорила, а в Торе постепенно начинал закипать гнев. Он не знал, на кого он сердился больше. На себя за то, что изначально невольно послужил катализатором всего произошедшего. Локи кричал о том, что ненавидит всех и не верит в любовь, а не потому ли что просто разочаровался в этой любви? Ведь он же вбил себе в голову, что братские чувства и есть любовь, а Тор даже не заметил этой опасности, и не смог уберечь ни Локи, ни мать, ни их семью в целом. Но что уж скрывать, он был зол и на брата. Само упоминание его имени после того инцидента на суде вызывало у Тора приступ безудержной ярости. Что бы ни происходило между ними двумя, мать должна была оставаться в стороне. Он мог простить брату все – даже убийства и безумие – но, поставив на кон душевное спокойствие, даже больше – поставив на кон фактически жизнь их матери – Локи в глазах Тора уже не был достоин никакого снисхождения и тем более прощения.       Но Тор злился еще и на мать. Ну, как злился. Скорее, не понимал. Абсолютно не понимал, как она может все еще беспокоиться о своем младшем сыне без всяких обид, без всяких упреков после всего того, что он наговорил и как себя повел. Да, понятно, материнская любовь. Но одно дело слышать о ней в теории, читать в книгах и совсем другое – сталкиваться с этим до боли иррациональным всепрощением лицом к лицу. И Тор боялся, как бы эта материнская любовь не обернулась против самой Фригг. Он видел в чувствах матери к Локи угрозу для ее собственного здоровья, если не жизни.       И Тор рискнул высказать свои мысли вслух:       – На твоем месте я бы с ним больше не виделся, мам.       – Тор, – произнесла она строго. – Мы семья. Локи – мой сын и всегда им будет, чтобы ни произошло. И он точно так же твой брат. Не забывай об этом. И не будь жесток к нему. Ты должен быть на его стороне. Всегда.       – На его стороне?! – взревел Тор. – Он убийца! Он псих! И если раньше я не хотел в это верить, то после его выходки в суде у меня отпали всякие сомнения! И он должен быть изолирован от общества! В тюрьме или в психушке, но он должен сидеть! И ты не можешь упрекнуть меня в жестокости! Потому что то, что я говорю, справедливо! Он совершил противоправный поступок – и он должен за него расплатиться!       – В тебе говорит юрист, – ответила она, грустно улыбаясь.       – Во мне говорит здравый смысл!       – Смысл отступает перед чувством. Вспомни, что ты его брат, Тор, – добавила Фригг строго.       – Я лучше вспомню, что я твой сын! Он угрожал твоей жизни!       – Не преувеличивай.       – И вообще…! – Тор с трудом подавил в себе секундный порыв заорать в бешенстве на всю палату «он больше мне не брат!». Но он не хотел, чтобы его необдуманная вспышка эмоций стала для матери очередным потрясением, и плотно сомкнул губы, через пару секунд проскрежетав лишь:       – Я не поеду его навестить в любом случае. Я завтра возвращаюсь в Америку.       – Так скоро? – по голосу Фригг было очевидно, что ее очень расстроила эта новость.       – Мне пора возвращаться. Работа ждет. И Джейн. Здесь я все равно уже сделал все, что было в моих силах. Хотя, как оказалось, изначально ничего и не зависело от меня. Но я все верил, что здесь какая-то ошибка, что я приеду и разберусь, но нет. Все было правильно. Ошибался я. Ошибались мы – я, ты и отец, – резюмировал он.       – Тор… – Фригг хотела что-то возразить сыну, но затем, видимо, подумала, что не стоит. Это приведет лишь к очередной вспышке гнева с его стороны. Вместо этого она сказала:       – Ты все же мог бы навестить Локи перед отъездом. Бог знает, когда ты еще его увидишь.       – А я и не хочу его больше видеть, – угрюмо ответил ей Тор. Он знал, что его слова причиняют ей боль, но не мог ничего с собой поделать. Он был слишком зол на Локи.       – Я надеюсь, когда-нибудь ты поймешь, что был неправ, сынок, – тихо сказала Фригг и отвернулась. В палату вошел врач, тем самым избавляя их от необходимости продолжать этот тяжелый разговор.       О Локи вплоть до отъезда Тора больше не было сказано ни слова. Хотя между собой родители, вероятнее всего, уже обсуждали день поездки к нему, говорить о нем со своим старшем сыном они избегали. Лишь когда Тор уже с дорожной сумкой на плече пришел к матери в палату попрощаться, она шепнула ему на ухо:       – Я хочу, чтобы ты простил его, Тор.       – Только сам он этого не хочет.       – Но этого хочу я. И это моя просьба к тебе.       Он ничего ей не ответил. Обнял, поцеловал на прощание и ушел вместе с отцом, который должен был довезти его до Хитроу.       По дороге в аэропорт он все-таки не удержался и спросил Одина:       – Ты тоже его простил?       Тот поморщился, не отрывая глаз от дороги:       – Не начинай этот разговор. Давай не будем портить момент прощания.       – Просто ответь. И я больше не скажу ни слова.       Отец бросил на него короткий, но многозначительный взгляд.       – Конечно, да, Тор. Простил.       – А как же мать? Ты подумал о ней? Ей стало плохо еще на суде, а ты ведешь ее смотреть на него в психбольнице! – не выдержал Тор, нарушая собственное обещание не говорить ничего больше.       – Ей будет гораздо хуже, если она не навестит его. Поверь, – ответил Один, а затем после некоторого молчания добавил:       – Не теряй рассудок, Тор. Не уподобляйся брату. Ему, наоборот, сейчас нужна наша помощь.       Тор усмехнулся:       – Нет, совсем не нужна.       Отец лишь пожал плечами, и остаток пути они ехали молча.       В этот раз Тор оказался у окна. Самолет набирал высоту, и он смотрел, как за иллюминатором постепенно уменьшается огромный Лондон. Стюардесса раздавала газеты. Горькая ирония, но Локи снова красовался на первой полосе. Это заставило вспомнить об Эмме. А ей ведь почти удалось его провести! Тор взял себе один экземпляр предлагаемого ему лондонского издания, почему-то думая, что обнаружит там ее имя. Но нет, автором статьи был другой человек.       Несмотря на всю неприязнь и отвращение, которое вызывала у него это девушка, Тор должен был признать, что журналист из нее, наверное, отменный. Все качества, которые требует данная «благородная» профессия, просто на лицо: потрясающее искусство вранья вместе с непрошибаемой целеустремленностью и навязчивостью.       Тору вдруг вспомнилась история, которую отец, жалующийся на постоянно атакующих их дом журналистов, рассказал ему, когда он еще только приехал в Англию. Он рассказывал о журналистке, забравшейся в их дом по дереву, растущему рядом с окном Локи. Они застали ее что-то ищущей в компьютере их младшего сына. Завидев их, девушка тут же выпрыгнула в окно и по тому же дереву спустилась вниз и убежала, перепрыгивая через забор.       Тор тогда пропустил эту историю мимо ушей, но, вспомнив ее сейчас, не сомневался, что этой девушкой была именно Эмма. Ему было интересно, что ей удалось узнать из дневника Локи в ту ночь, но он склонялся к мысли, что она успела прочитать не так много. Иначе зачем бы ей нужен был Тор? В то же время та фраза, которую Эмма обронила при их последней встрече – «я знала, что дело в тебе» – не давала ему покоя. Хотя что уже. Он уезжает. Ту запись в дневнике Локи он удалил. Его брат признан сумасшедшим. Даже если Эмма начнет публично оглашать какие-то откровения касательно их с Локи отношений, ей ничего не доказать, и Тор просто напросто засудит ее за клевету. Беспокоиться о ней больше не имело смысла.       Самолет поднялся в небо. Исчез Лондон, исчезла Англия, исчезло все в белой дымке облаков. Тор думал о том, что через несколько часов он уже будет в Америке. И там за сотни километров от дома, рядом с Джейн ему станет легче. Легче ни о чем не думать. Легче все забыть. Мать говорила о том, что он должен простить Локи. Но единственное, что он на самом деле мог сделать, – это лишь попытаться стереть все произошедшее из памяти. Может быть, он и вернется домой. Когда-нибудь. Но не раньше, чем через несколько лет. Очень долгих лет.       Тор от скуки машинально листал диалоги в своем айфоне и подумал, что у него нет ни одной смс от брата. И к лучшему. Не придется удалять. Была лишь фотография, та фотография из Парижа, на которой Локи улыбается так радостно, так весело. Тор смотрел на нее и думал, что это ведь был последний день. Последний день счастливой жизни. Последней день перед тем, как начался весь этот кошмар.       И Тор так и не смог удалить эту фотографию. Слишком радостно улыбался на ней брат. И слишком Тор его любил, именно его, этого Локи на фотографии, а не того жестокого безумца, которого видел в суде. Если бы только можно было вырезать все произошедшее, смонтировать собственную жизнь, как монтируют кино, склеить эту фотографию с сегодняшним днем… Но нет. Это невозможно, к сожалению.       Тор убрал айфон в карман и надел любезно предоставленные стюардессой наушники, выбирая канал классики. Он не был поклонником подобной музыки, но сейчас ему почему-то казалось, что только мощный поток инструментального хора сможет заглушить его мысли. И он отдался во власть звуков, закрывая глаза. Ему казалось, что с каждым новым аккордом, с каждым оставшимся позади километром не только сам Локи, но и все воспоминания о нем, все прошлое в целом становятся все дальше и дальше.       Тор и не догадывался, что мелодия, в которой он находил желаемое забвение, не что иное, как 24 каприс Паганини, который так любил его брат.