Абсолют

      – Твою ж мать!       Локи проснулся от того, что ему на лицо упала книга, выскользнувшая из его же руки.       За эти два месяца, проведенные им в психбольнице, он как никогда раньше вдруг начал ощущать справедливость суждения «за все в этой жизни приходится платить». Прежде всего, это касалось отдельных апартаментов, которые он выбил себе просто невероятным трудом. Сначала его поселили вместе со всеми в одну общую палату, и он был даже немного оскорблен этим фактом – он, сумасшедший маньяк-убийца, наделавший столько шуму, содержится без каких-либо повышенных мер предосторожности вместе с остальными пациентами. Не говоря уже о том, что он в принципе был не особо в восторге от того, что 24 часа в сутки его окружают 10 психов. А некоторые из них еще и пытаются с ним познакомиться и заговорить.       И Локи предпринял соответствующие меры. Во время обеда как-то воткнул пластиковую вилку в щеку соседа, по вечерам развлекал себя тем, что резал себе руки страницами от книг (занятие, надо сказать, весьма кропотливое и требующее немалой ловкости и выдержки), посреди ночи просыпался и начинал хохотать во весь голос так, что взбешенные соседи набрасывались на него с кулаками, и оставшиеся на ночное дежурство санитары вынуждены были бежать их разнимать. Ну, и, конечно, не стоило забывать о ежедневных попытках побега, которые он предпринимал каждый раз, когда их выводили во двор на прогулку.       Сначала все это не давало нужного эффекта, и Локи просто отсиживался в так называемом карцере – на деле обитой войлоком белой комнате, которую так часто показывают в фильмах. Но даже там ему было значительно комфортнее, чем в постоянном окружении кучки больных. Скучновато, правда. Книги-то оставались в палате. И смирительная рубашка на деле оказывалась не самой удобной одеждой.       Но, наконец, после того, как он весьма удачно вцепился зубами в нос одного из врачей, цель была достигнута. Его с перепачканным кровью губами скрутили несколько санитаров и уволокли уже не в карцер, а в отдельную комнату, привязав к кровати за ноги и руки специальными ремнями. Когда через пару минут рядом с ним на пол скинули его книги и другие скромные пожитки, Локи понял, что добился своей цели. С этого дня он жил один.       Но за удовольствие приходилось платить – его периодически могли привязать все теми же ремнями к кровати. Не просто так, конечно. Чаще всего это происходило тогда, когда он отказывался пить таблетки, которыми его пичкали весьма усердно. Как правило, после того, как в него все-таки вталкивали нужную порцию разноцветных пилюль, его тут же освобождали. Но иногда он сопротивлялся настолько отчаянно, что дело заканчивалось расцарапанными лицами санитаров и разбитыми носами. И тогда они мстили ему, оставляя связанным на пару часов, если не на остаток дня. Он обычно просил вложить ему в руку одну из его книг, и, если этого не делали сами санитары, то это непременно делала какая-нибудь жалостливая медсестра, услышавшая его вопли из коридора, но так или иначе Локи получал свое. И таким образом он умудрялся читать, изворачиваясь абсолютно диким образом и придвигая голову к привязанной к изголовью кровати руке с книгой. Страницы он перелистывал, обычно используя губы и язык. Но, тем не менее, это всяко было лучше переполненной чокнутыми придурками палаты. Отдельную хвалу небесам он воздавал за то, что на него в эти моменты не надевали смирительную рубашку. Очевидно, это была привилегия исключительно для карцера.       В целом, Локи считал условия, которые он себе устроил, просто райскими. Но так получилось, что в этот раз он заснул, и Ницше, которого он читал, вывалился из обездвиженной руки, больно ударив его корешком по губе. Но это было еще полбеды. Самым обидным было то, что Локи, несмотря на все свои неимоверные усилия, потребовавшие от него невероятных акробатических способностей, так и не смог вложить выпавшую книгу обратно в свою руку. Он крикнул пару раз, но никто не отозвался, все привыкли к его беспричинным воплям. Поэтому Локи оставалось только тупо смотреть в потолок и смиренно ждать, когда санитары вспомнят о его существовании.       И эти моменты были самыми тягостными. Моменты полной тишины, полной изоляции, когда, кроме твоих собственных мыслей, не остается ничего. И они будто собираются тенями из углов, сползаются к тебе и душат, душат, душат. Может быть, дело было именно в этих мыслях, а может быть, просто в таблетках, которыми его пичкали каждый день, но иногда Локи казалось, что он действительно начинает сходить с ума.       Ему вдруг вспомнились слова одного из его любимых французских писателей: страшнее ада, где страдают, есть только ад, где скучают. И учитывая, что согласно его собственной концепции, Локи расценивал страдания, как вещь исключительно положительную, для него был только один ад – ад скуки, в котором он и существовал сейчас. И от него даже книги не всегда спасали.       Локи часто посещали мысли о побеге, но он никак не мог придумать план его осуществления. Это было слишком сложно сделать одному. Для побега нужны были сообщники, связь с которыми он сам же себе и обрубил. Не то что бы Локи жалел об этом (потому он ни о чем в принципе не жалел), но ему все же пришлось признать, что в этот раз его извечное стремление к уединению сыграло с ним злую шутку.       От скуки Локи предпринял еще одну заранее обреченную на провал попытку подцепить Ницше зубами, и в этот момент услышал, как открывается дверь в палату. Он подумал, что пришел конец его мучениям: его развяжут, и он не только книгу сможет почитать, но даже разомнет затекшее тело.       Локи бросил взгляд на вошедших. Вопреки его ожиданиям, это были не санитары. Вошел главный врач собственной персоной, а вместе с ним какая-то молодая медсестра, которую он видел впервые. Они переговаривались между собой, и по их разговору Локи понял, что никакая это не медсестра, а студентка-практикантка, которой его показывали в качестве местной достопримечательности. Голос у нее был низкий, хриплый, но какой-то приятно глубокий, и Локи даже заслушался им, как мелодией без слов. Но к самим вошедшим в его палату людям он интерес быстро потерял. Вряд ли в их планах было его освобождение, поэтому он уже даже не смотрел в их сторону, ожидая, когда они уйдут.       Но вдруг девушка-практикантка сказала то, что ни он, ни тем более главный врач никак не ожидали от нее услышать:       – А можно я подам ему книгу, которую он уронил?       Это уже было интереснее.       – Не думаю, что это хорошая идея, мисс Лоуренс, – попытался остановить ее медик, но девушка решительным шагом направилась к кровати пациента. Локи не успел даже решить, что лучше – получить обратно своего Ницше или вцепиться зубами в ладонь этой излишне самонадеянной практикантки, – как она уже подскочила к нему, вкладывая книгу в его руку.       И в этот момент Локи взглянул в ее лицо, вдруг оказавшееся так близко, и больше не мог оторвать взгляд, настолько велико было его изумление. Книга вновь выпала из его пальцев, в этот раз, правда, приземлившись на подушку.       – Мне убрать ее? – спросила девушка, поднимая небольшой том.       – Лучше сними очки, – прошептал он.       Она усмехнулась, будто знала, о чем он сейчас думает, и сделала так, как он просил. Локи, как завороженный, смотрел в ее лицо. Сомнений быть не могло. Это была она. Он узнал ее. Он не мог ее не узнать.       Но врач испортил момент, буквально оттаскивая от него практикантку со словами:       – Мисс Лоуренс, поверьте мне, находиться рядом с этим пациентом не безопасно. Пойдемте. Я Вам еще не все показал.       Хитро улыбнувшись на прощание, она все же позволила своему наставнику увести себя из палаты.       Локи в немом изумлении смотрел на закрывшуюся за ними дверь. Он уже не думал ни о ремнях, стягивающих его конечности, ни об упавшем Ницше. В его голове была лишь она одна, эта странная девушка, в реальности существования которой он сомневался вплоть до этого момента. Он уже поверил, что она просто привиделась ему тогда. Но сейчас книга действительно валялась на подушке, а он до сих пор ощущал прикосновение ее пальцев к своим. Она была реальна. Он видел эту улыбку, преследовавшую его в самых прекрасных кошмарах. Снова чувствовал на себе этот взгляд, которого он так жаждал и одновременно боялся. И он вновь смотрел в это лицо, которое часто видел в скоплении теней, ползущих к нему по ночам из темных углов.       Эта девушка была единственной в своем роде, живым воплощением хаоса и разрушения. И в глазах у нее был тот самый абсолют, который он искал.