Абсолют

      Локи хорошо помнил тот день, когда увидел эту мистическую девушку впервые. Тот день был особенным. Начало суда – день, когда он отрекся от всего, что было дорого ему раньше. И никогда в своей жизни Локи не чувствовал себя настолько близким к абсолюту, как тогда, в тот день, потому что все убийства, все преступления меркнут перед грехом отречения от собственной матери.       Он знал, что рано или поздно ему придется сделать этот выбор, но всегда старался оттянуть этот момент. Слишком больно. Слишком страшно. Он отрицал страх, он презирал его в себе, но ничего не мог поделать с собой. Локи не боялся ни суда, ни порицания, ни приговора. На тот момент он уже даже не боялся ненависти и презрения Тора. Его страшила лишь собственная слабость, он боялся, что вдруг дрогнет и поймет, что все, что он делал до этого, все, к чему стремился, было ошибкой. И самым страшным ему казалось однажды осознать, что он на самом деле жалеет о содеянном. Локи боялся, что его идеально продуманная концепция вдруг разлетится на кусочки.       Иногда ему казалось, что в нем будто живут два человека. Один – сильный, волевой, боец, прекрасно знающий, чего он хочет, не сомневающийся ни в чем и неподвластный никому и ничему, первозданный хаос, абсолютная свобода. Другой – этот обычный мелкий человечишка, вечно думающий о других, вечно всего боящийся, сожалеющий обо всем и всем сочувствующий. И в ожидании начала судебного заседания Локи боялся, что может дрогнуть сейчас и уступить этому, второму. Тем более, на суде уже будет не только Тор (от чувств к которому Локи уже избавился), но что самое страшное – там будет мать. Ее присутствие его и пугало. Не просто так он старательно избегал встречи с ней все это время – ведь один ее взгляд для него был бы подобен прикосновению серебряного креста к коже одержимого бесами грешника.       И Локи сделал все, чтобы избавить себя от этого. Даже встретился с Тором, что само по себе могло быть чревато нежелательными последствиями – все эти воспоминания, все эти чувства, которые он с кровью выкорчевывал из собственной груди. Но что от Тора можно было ожидать? Громадный, но безвольный, вечно со всеми церемонящийся тюфяк! Локи с раздражением наблюдал за тем, как брат что-то мямлил на ухо матери. Но глупо, конечно, было изначально ждать от него каких-то радикальных мер. Это Локи мог бы схватить мать в охапку и без объяснения причин вывести силком из зала суда. Тору же непременно нужно было убедить ее выйти своими логическими и заранее провальными в данной ситуации доводами, а самому сохранить лицо. Ведь если бы он начал вытаскивать сопротивляющуюся Фригг на улицу, это бы не очень хорошо смотрелось, не так ли? Да и в ее глазах Тор не мог себе позволить оказаться неблагодарным сыном. Брат был так предсказуем. «Он ничуть не изменился», – подумал тогда Локи, злясь на себя за то, что в очередной раз позволил себе понадеяться на обратное.       Тор, между тем, переключился на него, пытаясь заставить отложить речь до последнего дня суда. Да, тогда у его братца появился бы шанс все-таки хоть до чего-нибудь додуматься за это время. И в этот момент Локи почувствовал, как слабость и жалость медленно, но верно берут в нем верх. В голове проносились мысли: действительно, ведь не обязательно говорить именно сейчас, никто не осудит его за желание промолчать в начале, чтобы поставить своей речью красивую точку в самом конце.       Но дело было не в чьем-то осуждении и уж тем более не в мнении той кучки интернет-задротов, называющих себя его последователями. Ему не нужны были никакие последователи, ему не нужен был никто. Это была его личная борьба с самим собой, со своей собственной слабостью, и в тот момент он чувствовал, что проигрывает.       Локи старался не смотреть на мать, но чувствовал на себе ее взгляд и понимал, что не сможет сказать ни слова в ее присутствии. Страх, стыд, любовь к ней – все те чувства, которые он так презирал и от которых пытался избавиться – сковывали его сильнее, чем наручники. В памяти всплывали картинки из детства: как она гладит его по голове, как спасает от надоедливого старшего брата, как отстаивает перед отцом его желание уехать изучать искусство в Париже. Она всегда была на его стороне, всегда поддерживала, любила. Всегда… Если он сейчас начнет говорить обо всем, о чем планирует, об обоснованности убийств, об абсолютной свободе – это убьет ее. Она не должна знать о нем правду. Для нее это будет слишком тяжело. Невыносимо больно…       И Локи чувствовал, что не сможет. Не сможет сказать ничего. Не сможет переступить этот рубеж. Не сможет отречься от собственной человечности. Прокурор закончил речь, судья назвал его имя, он встал и поднял глаза, в бешеном страхе оглядывая зал. И в эту секунду он и увидел ее, эту девушку. Она будто бы была его отражением, желаемым отражением, воплощением его лучшего надчеловеческого «я», силой, которой ему так не хватало в эту минуту. Она стояла и смотрела на него, ждала, что же он в итоге решит. Ее глаза горели, губы скривились в усмешке, но лицо было спокойно – она знала, что он сделает наперед, и одновременно подталкивала его к этому шагу. И если бы Локи верил в бога, то он бы подумал, что за ним в ее обличии наблюдает сам сатана, сам хаос, само разрушение.       И он понял, что у него, наконец, появились силы говорить, силы отказаться от своего прошлого, от своих чувств и старых привязанностей. Он пересекал черту, за которой не было возврата. И он сделал то, что сделал. Он заговорил.       Локи дрогнул лишь раз, когда мать встала со своего места и, чуть ли не плача, стала просить его одуматься. Он дрогнул, он почувствовал это в своем голосе, в своем теле. Но он поймал дьявольский неудержимый взгляд той странной журналистки и снова почувствовал, как теряет свое человеческое «я». Он стал безжалостен, силен и жесток. Он был свободен от всех чувств и всех привязанностей. Он был таким, каким всегда хотел себя видеть.       Локи бы соврал, сказав, что совсем не переживал, когда мать без чувств вынесли из зала суда, когда видел, что она так и не появилась больше ни на одном заседании. Он не мог спать, его мучили кошмары, он почти выл от раздирающих его изнутри противоречивых чувств. Но каждое утро его вновь приводили в зал суда, он видел эту девушку с тонкими руками и иссиня черными волосами, и с неизменно спокойно-насмешливым лицом и понимал, что должен держаться, должен идти дальше, должен победить себя самого и собственную слабость.       Ему не было известно ее имя. Она ни разу не заговорила с ним за все время судебного процесса, но Локи знал, что она приходила туда ради него. И сейчас она вновь пришла за ним.       И в тот же вечер она вернулась к нему. Очевидно, часы ее фальшивой медпрактики подошли к концу, и, попрощавшись с курирующим ее врачом, так называемая мисс Лоуренс тайком решила заглянуть к своему главному пациенту. Локи все еще лежал связанный, поэтому дверь в его палату была открыта, и девушка свободно вошла к нему. Увидев, что выпавшая из его руки книга так и валяется на подушке, она взяла ее и вновь вложила в его ладонь.       – Играете с огнем, мисс Лоуренс, – заметил Локи, чувствуя движение ее тонкой руки в миллиметре от собственных губ.       Она усмехнулась.       – Огонь? Где же он, Ваш огонь, мистер Абсолют? – передразнила его она, используя для обращения к нему ник в его интернет-дневнике. – Я не вижу никакого огня. Лишь скрученного ремнями человека, делающего жалкие потуги подцепить носом книжку в мягкой обложке. Весьма удручающее зрелище. А ведь этот человек когда-то говорил об абсолютной свободе, и многие видели в нем бога…       – Так ты из тех фанатиков, которые вечно доставали меня своим интернет-пищанием в моем блоге, – догадался Локи. – Ну, да, у меня сейчас не лучшие времена. Но это ненадолго.       – Да, ну? – усмехнулась она. Девушка будто видела его насквозь, и это пугало. – Уже готов план побега?       Он предпочел не отвечать на ее саркастическую ремарку, вместо этого сказав:       – И зачем ты пришла? Поглумиться над падшим богом? Падаль поклевать?       Она рассмеялась, проводя пальцем по его лицу. Он дернул головой, пытаясь избавиться от ее навязчивого прикосновения.       – Нет. Я пришла, чтобы возродить своего падшего бога, – ответила она его же словами. Локи лишь усмехнулся.       Девушка посмотрела на часы:       – Но сейчас мне пора, иначе все может сорваться. До встречи, Локи.       Он давно уже отвык от соблюдения правил вежливости и даже не собирался открывать рот, чтобы с ней попрощаться, но тут вспомнил, что так и не спросил ее имя.       – Как тебя зовут?       – Эмма, – ответила она, а затем, кинув на него последний жалостливый взгляд, добавила: – Я позову санитаров, чтобы тебя освободили.       И если ее целью было унизить его, тем самым пробуждая в нем давно забытую гордость и безудержное высокомерие, то она своего добилась. И Локи почувствовал, как вскипает в нем, казалось бы, уже почти заледеневшая кровь и как просыпается злость и невыносимая жажда разрушения – чувства, которые он на протяжении двух месяцев заглатывал внутрь вместе с разноцветными таблетками, теперь снова рвались наружу.