Абсолют

      Несмотря на то, что Локи был бесспорно рад встрече с Эммой, видя в ней благоволящий ему знак судьбы, что-то в этой девушке его все же пугало. Она казалось слишком сильной, отчаянной до такого безумия, которое не снилось даже ему самому. Но не это ли было ему нужно сейчас? При ее появлении он буквально воскрес, будто очнулся ото сна. Чем он занимался все это время? Валялся на кровати и читал, изредка разминая затекшее тело в боях с санитарами. Он умудрился сделать из этой психбольницы просто какой-то рай на земле, но не это ему было нужно. Он мечтал ступать по мостовым ада. И для этого ему нужно было выбираться отсюда. Ему нужно было бежать, и он даже знал куда – в Сирию, где бушует война и где всполохи преисподней озаряют улицы.       И Эмма могла помочь ему с этим, как никто другой. Она и сама вполне подошла бы на роль всадника апокалипсиса. Она устроит его побег, и он, наконец, сможет добраться до Сирии. Локи почти готов был отказаться от этой идеи тогда, сидя в аэропорту, с билетом до Дамаска в руках, но сейчас все изменилось. Появление Эммы пробудило в нем слепое отчаяние, абсолютное безумие, очистив разум от ненужных сомнений. Он снова горел мечтою всех поэтов – мечтою о бурлящем Ближнем Востоке.       Но вдруг ему пришло в голову, что так нужная ему война в Сирии могла закончится за те два месяца, когда он практически был отрезан от внешнего мира, и, испугавшись этой мысли, Локи с силой забарабанил в дверь своей палаты, перемешивая грохот кулаков с собственными криками. На шум сразу же явились санитары, порядком озверевшие от его выходок. Но пока они вновь привязывали его к кровати ремнями, он все же получил ответ на так интересующий его вопрос. Да, про Сирию все еще говорили в новостях. Да, война продолжалась. Дело оставалось за малым – бежать. И Локи даже готов был взять с собой эту сумасшедшую Эмму, если она поможет ему сейчас. А она поможет, ведь именно за этим она пришла.       Но неделя подходила к концу, а Эмма все не появлялась. Локи уже начинал думать, а не привиделась ли ему она. Может быть, она просто плод его воображения, следствие этих чертовых таблеток, которые оказывали на его поведение и настроение подчас иногда слишком сильный эффект. Странные сны, галлюцинации, резкие перепады настроения, приступы депрессии. Локи понимал, что ему нужно как-то оградить себя от этих ежедневных порций пилюль, если он не хочет и вправду лишиться рассудка. И иногда ему все же удавалось не глотать лекарства, пряча их под язык. Но чаще всего медперсонал оказывался достаточно умен, чтобы проверить проблемного пациента на честность.       Как бы то ни было, Эмма исчезла. А между тем наступило воскресенье, о чем с утра Локи услужливо напомнила одна из медсестер. А это означало, что сегодня ему предстоял насыщенный день, ну, по сравнению с другими днями, – его ожидала встреча с родителями. Они приезжали каждое воскресенье. Не пропустили пока ни одного.       Сначала Локи ненавидел эти моменты и всячески пытался их избежать. Но здесь, в отличие от тюрьмы, где он пребывал, находясь под следствием, его нежелание видеть мать с отцом никого не интересовало. Локи устраивал истерики, бои с санитарами, силой отдиравшими его от кровати, за которую он цеплялся мертвой хваткой, только чтобы не идти к пришедшим посмотреть на него родителям, но все было тщетно. Ему вкалывали что-то, он чувствовал, как мышцы будто наливаются свинцом и пальцы разжимаются, отпуская металлическое изголовье больничной койки, санитары надевают на него смирительную рубашку, заламывают руки и, держа с обеих сторон, тащат в специальную комнату, сажая между собой. В этот момент входили родители, а он только и мог что глупо улыбаться, чем приводил мать в неописуемый ужас. Но это, по крайней мере, избавляло его от необходимости говорить с ней, отвечать на ее вопросы и как-то комментировать свое состояние, благодаря чему эти неприятные встречи были весьма непродолжительны.       Так было первые раза три. Потом Локи смирился и сопротивляться перестал, тем более что понял, что из прихода родителей можно извлечь определенную пользу – они были его единственной связью с внешним миром, могли приносить книги или какие-то другие необходимые ему вещи. Поэтому он заранее готовил список нужных ему книг и прочих прелестей, который санитары вручали мистеру и миссис Одинсон при их приходе. Сам Локи не мог это сделать, потому что смирительную рубашку для него никто не отменял. Зато его оставляли с родителями наедине. Это вроде как была привилегия, но он лично предпочел бы, чтобы сопровождавшие его санитары не уходили, потому что при них мать как-то стеснялась плакать. А так у нее сразу начинали тряслись губы, а ее слезы были, пожалуй, тем единственным зрелищем, от которого у Локи действительно сдавали нервы. Он опускал голову и не смотрел на нее. Затем Фригг успокаивалась, он терпеливо слушал ее причитания на протяжении еще нескольких минут, усиленно строя из себя глухонемого идиота, чтобы не вступать в длинные разговоры. И, наконец, пытка заканчивалась, родители уходили. Его отводили обратно в палату, оставляя там вместе с переданными ими вещами.       И сегодня все должно было пройти по этому устоявшемуся сценарию. Локи привели в комнату для свиданий, и ничто не предвещало беды. Мать даже в этот раз обошлась без слез, да и выражение лица у нее было какое-то особенное, не такое, как обычно. «Слишком счастливое», – отметил про себя Локи.       Фригг начала с извинений за то, что не смогла достать ему все книги, которые он написал в своем списке. Локи молча кивал в такт ее словам. Затем она стала говорить, что на улице осень, и спросила, не холодно ли у него в палате. Локи даже удосужился отрицательно покачать головой. Затем она рассказала ему парочку сплетен, ввела в курс жизни их небольшого городка, и Локи успел понадеяться, что беседа подходит к концу. Но Фригг вдруг, чуть помедлив, осторожно начала доносить до него, по-видимому, главную новость, которой хотела с ним поделиться:       – Локи, я знаю, ты просил не говорить при тебе о брате…       От этих слов он даже дернулся и впервые за все это время встретился с ней взглядом. Ему захотелось крикнуть: «Да, просил! Так зачем же ты начинаешь?!» Но он сдержался. В конце концов, ему же уже давно все равно. Он взял себя в руки. Он уже давно ничего не чувствует по отношению к Тору и совсем о нем не вспоминает. «Пусть говорит», – решил Локи, правда, с недовольством отметив, что его сердцебиение как-то нехорошо участилось, а сознание встрепенулось от пронзившего его интереса.       Воодушевленная слабыми отблесками заинтересованности в обычно лишенных всяких эмоций глазах сына, Фригг решила, что можно продолжать:       – Он позвонил нам с отцом в эту пятницу…       «А мне какое до этого дело?» – хотел усмехнуться Локи, но увидев, как мать сжала руку отца и какое неописуемое счастье заиграло на их лицах, подумал, что произошло, наверное, что-то действительно стоящее. Никак Тора пригласили на работу в ООН или назначили верховным судьей в Международном суде? Только нечто подобное могло бы оправдать в его глазах столь буйный восторг на лицах родителей. Локи чуть было не расхохотался от собственных мыслей, но голос матери вернул его в реальность. Хотя смысл сказанных ею в этот момент слов дошел до него как-то не сразу.       – В общем, Локи, у тебя скоро появится маленький племянник, ну, или маленькая племянница.       – Что? – он был настолько ошарашен, что сказал это вслух.       Это было первое сказанное им за все это время слово. Хотя нет. До этого была еще фраза: «Я не хочу слышать о нем», которую он выпалил при их первом посещении, когда понял, что Тор не пришел и не придет, что брат снова бросил его, улетел в свою чертову Америку к этой Джейн. Нет, Локи был, конечно, рад избавиться от него: чем меньше он видел Тора, тем легче было ему самому. Но какая-то непреодолимая обида с головой захлестнула его тогда настолько, что он даже заговорил, сказал это «я не хочу слышать о нем». Но мать не посчиталась с его желанием и сейчас весело щебетала о том, как «они не были уверены, но в эту пятницу Тор отвел Джейн на УЗИ и теперь уже известно наверняка: она беременна».       – Мы с твоим отцом так рады, Локи, я подумала, что и ты будешь рад за брата, – осторожно сказала Фригг, наблюдая на лице сына все, что угодно, но только не радость. Локи только кивнул, вновь опуская голову и в непонятной ему самому ярости сжимая челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. Он же забыл, забыл! Избавился от этого проклятого Тора! Но если то, в чем он так старательно убеждал себя сейчас, было правдой, то в чем же было объяснение той боли, тех страданий и того казалось бы уже давно покинувшего его чувства бешеной ревности, которое выворачивало его душу в эту секунду. Локи молился, чтобы родители ушли раньше, чем вырвется наружу весь этот гнев, все это безумство, все это беспомощное отчаяние, переполнившее его так внезапно. Как молитву, он твердил себе: «Мне все равно. Мне все равно», но это не помогало. Локи чувствовал, как глаза застилает дымкой бешенства и боли и как хочется кричать, срывая к чертям голосовые связки.       Теряя остатки разума, он слышал, как отец зашептал на ухо матери:       – А я говорил, что не стоит ему рассказывать об этом.       – Ну, нет, Один. Он же рад, – недовольно ответила ему Фригг. – Ведь так, Локи?       Это стало последней каплей. Локи больше не мог сдерживаться. Резко вскочил на ноги, пугая до смерти отпрянувших родителей, и закричал:       – Я же сказал, что не хочу слышать о нем! Какого черта вы все это мне говорите?!       Локи практически не управлял собой, не контролировал свое тело, свои слова, свои мысли. На секунду он испугался, что он и правда сошел с ума. И ему казалось, что если бы у него не были связаны руки, в этот момент он был способен задушить собственную мать. Но работники больницы среагировали на шум моментально. Вбежали в комнату, скрутили взбесившегося пациента, и зажатый между их мощными руками Локи почувствовал, как под его кожу проникает игла с лекарством. Уже через несколько секунд перед глазами все поплыло, и он обмяк в руках санитаров.