Абсолют

      – Локи, ты уже минут сорок в ванной сидишь! Имей совесть! Ты там что, утонул? – послышался крайне недовольный голос брата, сопровождаемый ударами его тяжелых кулаков по двери.       – Отвали! Я моюсь! – огрызнулся Локи, и после финального пинка ногой, от которого дверь чуть не слетела с петель, Тор все же решил отстать от него на какое-то время и затопал по коридору обратно в свою комнату.       К горлу Локи подступил новый приступ рыданий, а из глаз полились слезы, которые он только что уже почти остановил. Но Тору надо было припереться и все испортить! Локи снова заплакал, пряча лицо в коленях. Он ненавидел себя за то, что вдруг превратился в такого жалкого нытика, но поделать с собой ничего не мог. Со злостью размазывал слезы по лицу, но они все равно струились по щекам потоком, которому, казалось, не будет конца. Потому что Тор уезжал в чертов Оксфорд, и Локи понимал, что впервые в жизни ему придется расстаться с братом так надолго. И эта мысль почему-то была для него настолько невыносима, что он рыдал, сидя на холодном кафеле, как какая-нибудь глупая девчонка.       Сегодня Тору пришло письмо о том, что он зачислен на первый курс юрфака. И пока он носился по дому светящимся ураганом счастья и гордости за себя любимого, Локи сидел в своей комнате мрачнее тучи, слушая доносившиеся снизу восторженные возгласы отца и матери по поводу успехов старшего сына. Когда Тор примчался в комнату к брату, Локи собрался с силами, так как демонстрировать ему свое плохое настроение он не собирался. Но и поздравлять Тора тоже никак не входило в его планы. Он лишь отпустил пару саркастических замечаний в сторону Тора, что в принципе было в порядке вещей, и получил заслуженный подзатыльник, после чего Тор снова помчался вниз. Локи звали тоже, но он крикнул, что устал и ложится спать, т.к. действительно уже было поздно. Тор же не мог проверить свою почту в нормальное время, он только ночью вспомнил, что ответ из Оксфорда на днях должен прийти, и теперь на ушах стоял весь дом. Злой на брата, да и в принципе на весь свет Локи поплелся в ванную, чтобы его слова о подготовке ко сну выглядели правдоподобно.       И тут случилось страшное. Только он закрыл за собой дверь, как почувствовал, что по щекам абсолютно против его воли катятся слезы, а к горлу подступают позорные всхлипывания. Локи тут же включил душ, чтобы не дай бог Тор не услышал его рыданий, и, сползая на пол, уткнул голову в колени и горько заплакал.       Он не хотел, чтобы Тор уезжал. Не просто не хотел, ему даже казалось, что он это не переживет. И пусть они часто ссорились, ругались, дрались, Локи настолько обожал своего старшего брата, что от одной мысли о предстоящей разлуке позорно разрыдался. Ему было стыдно за собственную слабость, но он был не в силах совладать с собой. Оставалось только выжать из себя максимальное количество слез сейчас, чтобы, столкнувшись с Тором, уже вести себя как обычно, не показывая ему, каким нюней он вдруг оказался.       Между тем в коридоре снова послышались шаги брата.       – Локи, твою мать! Мне ванная нужна! Выползай уже оттуда! Иначе я сломаю дверь!       Локи хотел как обычно крикнуть ему в ответ, чтобы он проваливал куда подальше, но почувствовал, что не сможет. Его дыхание прерывалась всхлипами, а голос и подавно будет дрожать, и тогда Тор все поймет. И Локи решил молча переждать, пока брату не надоест дубасить дверь, и он не уйдет сам.       На шум пришла мать. Локи даже злорадно улыбнулся сквозь слезы, слушая, как она отчитывает Тора, говоря, чтобы он успокоился и отстал от младшего брата.       Через пару минут все стихло. Локи подумал, что они ушли и, расслабившись, облокотился о ванную, глотая последние слезы, катившиеся по лицу, но тут же услышал негромкий голос Тора из-за двери:       – Ну, Локи, ну, пусти меня! Я хочу еще быстренько к Хелен успеть сбегать, получить свой поцелуй победителя, а может и не только, довольно усмехнулся Тор, а затем снова заскулил, – Ну, Локи, пусти.       Ответа все так же не было. Решив, что младший брат сейчас занят ни чем иным, как обычной для него пакостью, и поняв, что по-хорошему с ним договориться не получится, Тор весьма угрожающе прошипел:       – Выходи сейчас же, а то хуже будет.       Локи в это время уже даже почти собрался с силами, чтобы все-таки крикнуть ему уверенное «отвали», но было слишком поздно. Тор вдруг уперся в дверь со всей своей недюжинной силой и, вырывая с корнем щеколду, ввалился в ванную, чуть ли не спотыкаясь об опешившего Локи, сидящего на полу. Хотя и удивлению самого Тора не было предела, когда он увидел брата в слезах, позорно прячущимся в ванной. Зрелище поистине было уникальным.       – Локи?       Тор присел на корточки рядом и аккуратно дотронулся до его плеча. Мысленно Локи уже послал его ко всем чертям, обозвал тупым качком, припомнил пословицу «сила есть, ума не надо», но в реальности лишь зарыдал еще сильнее, пряча лицо в коленях. Он сам не знал, что с ним происходит, не хотел плакать перед Тором, хотел накричать, нагрубить, но не мог и просто плакал. От безысходности, от невозможности что-либо изменить.       – Локи, что случилось? – допытывался Тор, и, хотя Локи не видел его лица, судя по голосу, он был не на шутку встревожен и даже испуган. – Это из-за меня?       Тору в принципе казалось, что все на свете происходит из-за него, но в этот раз он попал в точку. Локи, правда, не собирался ему отвечать, молясь, чтобы брат отстал от него и просто исчез, но тот явно не собирался никуда уходить, вместо этого сделав нечто совершенно неожиданное. Он осторожно поднял голову плачущего Локи и подушечками пальцев вдруг вытер слезы с его щек. Тот аж дернулся от неожиданности, больно ударяясь головой о край ванной.       – Ты совсем что ли спятил?! – гневно зашипел он.       Тор же смеялся, как сумасшедший, силясь что-то выговорить сквозь собственный хохот, но не мог.       Локи перестал плакать и вместо этого сидел абсолютно бордовый то ли от злости, то ли от смущения и прожигал брата полным ненависти взглядом. Он попробовал было встать и уйти, но Тор не дал ему этого сделать, резко усадив обратно, и, наконец, отсмеявшись, выдал нечто членораздельное:       – Я этот фокус еще с Эшли проворачивал. Помнишь ее? Ты еще ей эту шутку с пауком устроил. Так вот, она мгновенно успокаивалась. Правда, в случае с ней я проделывал это не пальцами, а губами и языком.       Локи брезгливо поморщился:       – Спасибо за подробности из твоей личной жизни.       – Не, ну, реально работает же! Вон, ты уже в самом бодром настроении! – Тор вновь захохотал. Локи хотел было ответить ему какой-то грубостью, но не смог, просто не смог. Он вдруг с удивлением заметил, что от этого казалось бы ничтожного прикосновения брата к еще щекам, его сердце забилось с такой скоростью, что всерьез казалось, что оно сейчас выскочит из груди и упадет комком на белый кафель.       А Тор все смеялся. Локи смотрел на его раскрасневшееся лицо, слышал гипертрофированно громкий стук собственного сердца в ушах и не мог понять, что с ним происходит. Все чувства будто бы обострились настолько, что он почти ничего не чувствовал, грудная клетка буквально лопалась от счастья, которое разливалось по всему телу ноющей болью, а застывшее время мчалось слишком быстро. За секунду перед его глазами пронеслись все воспоминания, связывавшие их с Тором, а мысль о его отъезде стала еще в сотни миллионов раз больнее.       И Локи вдруг сделал нечто совсем для него несвойственное. Он вцепился в красное поло брата, смех которого тут же прекратился, а лицо приняло удивленное выражение, и сломленным голосом проговорил в отчаянии:       – Я не хочу, чтобы ты уезжал!       Для Локи, который не признавал нежности и сюсюканья, для Локи, который всегда яростно отбивался, когда Тор пытался по-братки приобнять его или потрепать по голове, сказать нечто подобное было просто за гранью реальности. И это был не крик, не требование, а мольба. Это было нечто невозможное для него. Локи сам не понимал, как это вообще произошло, как эти слова сорвались с его губ, но дело было сделано. И он лишь ждал реакции Тора, уставившись в пол и все так же не выпуская красную ткань его поло из пальцев.       Что до Тора, то, судя по его лицу, он был поражен не меньше, а то и больше его самого. Он попытался выдавить улыбку, изобразить скорбь, затем рассмеялся, а потом снова надел на лицо выражение вселенского сострадания. Он был в полном смятении, не зная, как реагировать на это неожиданное признание, сопровождавшееся бурными слезами. Что и говорить, Тор чаще всего был совершенно беспомощен в подобных случаях открытого и неожиданного для него проявления чувств. Он начал говорить какие-то стандартные успокаивающие фразы о том, что он уезжает не навсегда, о том, что Локи же сам всегда говорил, что хочет избавиться от своего самодовольного старшего братца, о том, что на Рождество вернется и привезет ему толстовку «Oxford University» и прочие никчемные слова, которые пусть и не утешали, но хотя бы давали Локи время взять себя в руки и успокоиться самому.       Наконец, он всхлипнул в последний раз, встал на ноги и сказал:       – Ну, ладно. Спасибо, Тор. Ты прости за всю эту комедию, я не хотел.       Старший брат, ободряюще улыбнувшись, хлопнул его по плечу, словно говоря, что извинения здесь неуместны и он все прекрасно понимает.       – Тебе же ванная нужна была. Я пойду, – напоследок промямлил Локи. И он уже почти сделал движение в сторону коридора, как вдруг почувствовал, что не уйдет, если не скажет Тору еще кое-что. А если уйдет сейчас, то уже не скажет.       И Локи остановился, кинул на брата короткий взгляд и практически прошептал:       – Тор, знаешь… Я буду очень скучать. Я не специально это все устроил. Я просто…       Локи не знал, что собирался сказать после этого «просто», но договорить ему в любом случае не удалось. Тор вдруг обнял его, кажется, впервые за всю свою жизнь поддаваясь мановению чувства без так свойственных ему долгих раздумий и делая именно то, что и следовало сделать. А Локи, кажется, впервые не сопротивлялся объятиям. Он просто стоял, уткнувшись лицом в грудь брата, и тихо всхлипывал, пока Тор гладил его своими огромными руками по спине, по голове и вновь говорил какие-то ничего не значащие успокаивающие слова. Локи не слушал его, потому что его слух был занят отсчетами ударов сердца брата, бьющегося прямо под его щекой, он впервые с самого детства был с ним так близко, вдыхал его запах, ощущал его тепло. Он хотел бы простоять так вечность, но вечность ведь неминуемо должна была оборваться с отъездом Тора. Так странно, но именно в объятиях брата Локи вдруг показалось, что скоро он потеряет его чуть ли не навсегда. Но что и говорить, он был недалек от истины. Это действительно было начало конца.       Позже, анализируя историю своих чувств к Тору, Локи неоднократно приходил к выводу, что именно в этот момент он и влюбился. Его душевное горе, помноженное на пусть и невинную, но физическую близость с братом сделали свое. Понял Локи это не сразу, Тор уехал, а он все еще отрицал так внезапно нахлынувшие на него чувства. Он убеждал себя в том, что это лишь братская любовь, обострившаяся из-за вынужденной разлуки, но все оказалось не так просто. Крайне замкнутый и необщительный по натуре, он не мог прожить и дня без того, чтобы не поговорить с Тором через icq или хотя бы обменяться несколькими смс. Он вдруг почувствовал, что Тор – самый близкий ему человек и никто не понимает его лучше него. Это, как позже выяснилось, было роковым заблуждением, но тогда Локи еще витал в своих розовых грезах. Но самое интересное началось, когда у него наступил период полового созревания, неизменно сопровождавшийся снами о Торе, после которых Локи просыпался перепачканным в собственной сперме с горящими от стыда щеками. И в эти моменты он с ужасом осознавал, что хочет лишь одного человека на свете, и этот человек - его брат.       И постепенно Локи смирился с тем, что да, это любовь и далеко не братская. Нельзя сказать, что он принял это сразу. Он долго стыдился своих чувств и упрекал себя за то, что его посещают подобные мысли, но то, что поначалу казалось ему ненормальным, постепенно становилось все более и более оправданным. Ведь Локи взрослел, разрабатывал свою концепцию абсолюта, и любовь, которая раньше была запретной, переставала быть таковой. Потому что запретов он больше не признавал. Лишь абсолютную свободу чувства.