Абсолют

      Сны-воспоминания о брате под действием психотропных препаратов были такими яркими и живыми, что Локи на секунду показалось, что он вернулся обратно в детство, в то время, когда все еще было хорошо. Поэтому очнувшись в комнате, со всех сторон обтянутой белым войлоком, он не сразу понял, где он находится и что с ним произошло. Но постепенно осознание реальности стало заполнять его разум. Он находился в так называемом карцере, смотрел на мягкий белый потолок и лежал на мягком белом полу, который даже нельзя было потрогать, т.к. смирительная рубашка крепко стягивала его руки у груди. Он, конечно, сделал несколько попыток освободиться, но по прошлому опыту знал, что это бесполезно. Оставалось только лежать, смотреть в пустоту и думать о Торе.       Он ведь уже почти забыл его. Он был уверен, что забыл. Он столько всего сделал, чтобы забыть. Но все равно шок вчерашней новости прошелся по телу такой болью, что открылись все, казалось бы, уже давно зарубцованые раны. Конечно, это должно было произойти, неизбежно – не в игрушки же Тор игрался с этой американкой. Но одно дело знать, что это однажды случится и совсем другое – осознавать, что это уже свершившийся факт и он необратим.       Хотя, с другой стороны, Локи давно смирился со своим бессилием во всем, что касается Тора. Брат всегда оставался каким-то досадным и назойливым исключением в его теории абсолютной свободы, брешью в идеально отлаженном плане. Потому что во всем, что касалось Тора, руки у Локи были связаны, а в данный момент и в самом буквальном смысле. Он не мог даже сорваться в эту чертову Америку, скажем для того, чтобы разрубить Джейн на куски. Да и даже если бы мог, не стал бы – это бы ему никак не помогло. Тор бы возненавидел его. И все. Ничего больше.       Локи на секунду задумался, а не ненавидит ли его Тор сейчас? Но тут же решил, что нет. Брат разочарован, у него сбой в системе правильности, но ненависть? Нет, Тор слишком добр и слишком близорук в своей братской любви. И стоит Локи замолвить за себя словечко раскаяния, как он будет немедленно прощен. Но не это ему было нужно. Тор мог подавиться своим прощением. Локи просто нужно было избавиться от него. От чувств, от воспоминаний, от сожалений, от самих мыслей о брате. И сегодня, надо признать, он крупно провалился в этом деле. А мягко-белый карцер был явно не лучшим местом для того, чтобы отвлечься от ненужных мыслей. Как раз наоборот, здесь нельзя было найти себе другого занятия, кроме как размышлять, анализировать, сожалеть, мечтать и в случае Локи непременно о Торе.       Локи не знал, сколько пролежал так, прокручивая в мыслях воспоминания и мучая себя мечтами, которым никогда не суждено осуществиться, как вдруг услышал скрежет отворяющейся двери. Он принял сидячее положение, ожидая, что вместе с врачом или с санитарами придет и его спасение либо в виде перемещения в свою палату, где можно будет забить мысли книгами, либо в виде какого-нибудь успокоительного, после которого он мгновенно отключится от реального мира, что в его случае даже, пожалуй, предпочтительнее.       Но в итоге Локи не ждало ни то и ни другое, потому что вместо врача к нему в палату вошла Эмма. Он так давно не видел ее, что был немало удивлен ее приходу, снова подумав, а не бредит ли он наяву.       – Очнулся, наконец, – вместо приветствия сказала она, запирая за собой тяжелую металлическую дверь.       – Что-то долго тебя не было, – недовольно заметил Локи.       – А ты нетерпелив, – усмехнулась Эмма, усаживаясь на мягкий белый пол рядом с ним. – Я же практикантка как-никак. Если буду постоянно крутиться возле тебя, это подозрительно. Кроме того, мой куратор вообще запрещает мне к тебе и близко подходить. Ты тут постарался заработать себе весьма славную репутацию.       – Тогда почему ты сейчас здесь?       – Ночное дежурство. Санитары заснули на посту, – глядя на ее хитрую улыбку, Локи очень сомневался, что заснули они естественным путем.       – Ну, очевидно, раз ты пропадала так долго, то у тебя было достаточно времени, чтобы придумать мне план побега, – нахально протянул он, смотря на Эмму в упор.       Она захохотала:       – А с чего ты вообще взял, что я собираюсь устраивать тебе побег?       – А зачем же ты еще здесь? Зачем столько трудов с обеспечением себе фальшивой практики, с ухаживанием за психами и выносом их дерьма? Ты прекрасно знаешь, кто я такой, ты одна из моих подписчиков, восторженно ревевших от каждого моего поста. В конце концов, ты сама сказала, что пришла помочь мне. Так что давай обойдемся без всякого кокетства и других ваших женских штучек. Делай дело. Мне надо выбираться отсюда и как можно быстрее.       Эмма выслушала его раздраженный монолог без комментариев и предельно внимательно, а затем, коротко улыбнувшись, задала только один вопрос:       – Зачем?       – Что зачем? – Локи был абсолютно сбит с толку.       – Зачем тебе выбираться отсюда, да еще и как можно скорее?       Он посмотрел на нее в упор. Эмма была достаточно проницательна, поэтому он чувствовал, что этот на первый взгляд глупейший вопрос, подразумевающий абсолютно очевидный ответ, несет в себе нечто большее, какой-то скрытый смысл, но Локи пока его не до конца понимал.       – Если тебе есть что сказать, то говори прямо.       – Мне есть что спросить, – игриво отозвалась она.       – Спрашивай.       Эмма придвинулась ближе, хитро посмотрела на него и, наконец, задала свой вопрос:       – Что такого тебе сказали родители, что за этим последовала столь бурная реакция?       Локи нахмурился. Ощущение того, что каждый его шаг отслеживается, было не из приятных. Но еще более некомфортно он чувствовал себя от того, что не понимал, в какую игру играет эта Эмма. Он не верил, что она задала этот вопрос из праздного любопытства. Она к чему-то вела, медленно подталкивая диалог в нужном ей направлении.       – Не твое дело, – ответил он, желая смешать ей все карты, но ей самой уже, видимо, надоело ждать.       – Как раз-таки мое, – отозвалась она, проводя своим острым ногтем по его щеке. – Ты же хочешь, чтобы я помогла тебе бежать. Но я согласна подчиняться лишь тому человеку, за которым я следовала все это время, человеку, который открыл мне глаза на этот мир и научил жить в состоянии абсолютной свободы, – она резко схватила Локи за подбородок, внимательно всматриваясь в его лицо и усмехнувшись, вынесла свой вердикт, – И ты не он, Локи. Ты сам несвободен. Как ты можешь учить меня, приказывать мне, если твоя душа перевязана узлом покрепче, чем узел этой смирительной рубашки?       Он был настолько поражен, что не мог вымолвить ни слова и даже не пытался избежать ее навязчивых прикосновений. Да, Локи чувствовал, что эта девушка – особенная еще на суде, но тогда он списал все на собственное воображение. Но сейчас она будто раскаленным железом вскрывала все язвы сомнений его души, вытаскивала наружу все потаенные страхи. Да, он действительно год за годом проигрывал эту схватку с самим собой. Говорил о свободе, но никогда не был свободен сам. Он безжалостно разрушал все преграды, разрывал все цепи, ходил по головам, растаптывая собственные привязанности и смешивая с грязью чувства других людей, но вырвать любовь к брату из своего сердца так и не смог. И всегда чувствовал на себе сильные руки Тора, удерживающие его от прыжка в абсолют. Потому что брат был единственным человеком на свете, о которого разбивалась его абсолютная свобода.       Локи чуть не задохнулся, когда Тор с силой обхватил его грудную клетку и резко дернул назад, стаскивая с парапета крыши. Такая бурная реакция брата на его спонтанный порыв была неожиданной, но чертовски приятной и одновременно смешной – настолько нелепым выглядело беспокойство Тора в данной ситуации, настолько порой чрезмерной казалась его братская любовь. Чересчур братская, к сожалению.       Но в тот момент это было настолько смешным, что Локи захохотал, сгибаясь пополам от собственного смеха. Хотя ему самому слышались в собственном хохоте какие-то истеричные нотки. Будто бы продолжительностью этого веселья он оттягивал неизбежно приближающийся момент признания, которого он страшился, но ради которого и притащил Тора на эту крышу. Начало, правда, было не особо удачным. Взглянув на брата, Локи увидел, как гневно сдвигаются его брови и судорожно сжимаются кулаки. Тор всегда был вспыльчив и, очевидно, воспринял этот необдуманный прыжок Локи к краю крыши, как заранее спланированный розыгрыш над собой. Поэтому, недолго думая, Тор зашагал в сторону двери на чердак с твердым намерением спуститься вниз. И Локи не на шутку испугался, что брат и правда сейчас так и уйдет, а он так и не сделает то, зачем звал его сюда.       – Эй! Ты куда собрался? – крикнул он, хватая Тора за плечи и не давая ему уйти. – Да ладно тебе! Не злись. Я не хотел тебя разыгрывать, так случайно вышло. Кто знал, что ты расценишь мои поднятые руки, как попытку самоубийства?       Локи прекрасно знал, на что надо давить, чтобы заставить Тора сделать так, как хочет он, – на пресловутую братскую любовь. Пусть слова и поступки младшего брата казались Тору порой странными, даже вызывающими, он все равно его любил, пусть и не так, как хотел этого Локи, но Тор его обожал. И Локи знал, что брат простит ему все. Он может перерезать бензопилой целый город, а затем приползти к Тору со слезами раскаяния на глазах, и он простит. Локи не раз убеждался в этом на его девушках, друзьях. Все шутки, все розыгрыши, какими бы жестокими они подчас не были, – ему все сходило с рук. Тор слишком любил его, и Локи прекрасно понимал, что, играя на этой родственной любви, может вить из него веревки.       И именно это он и сделал. Заскулил про то, что Тор и так проводит с ним мало времени, учится в своем Оксфорде, приезжает редко. Эффект был достигнут мгновенно, Тор сдался. И Локи понял, что настал тот самый момент, которого он так долго ждал. Он должен, должен сделать это сейчас. Должен признаться Тору в своей любви.       Не то что бы он надеялся на взаимность. Нет. Он знал, что Тор не примет его чувств. Накричит, рассердится и уйдет не оборачиваясь. И Локи даже не будет его удерживать, ему ведь просто надо сказать. Просто сказать. Это еще одно испытание на «могу/не могу», на «свободен/не свободен». Он выдумал для себя эту концепцию и он должен проверить насколько силен он сам и насколько он сам может ли ей соответствовать. «Я делаю то, что хочу», несмотря на страх. И если он так хотел давно признаться Тору в любви, то он должен, просто обязан сделать это, невзирая на дрожь в коленях и невзирая на последствия. Иначе все разрушится, он окажется слишком слаб для придуманной им же абсолютной свободы.       Для Локи это, прежде всего, было испытанием себя. Так он решил. Хотя, может быть, где-то глубоко в душе какая-то сотая часть его сердца все же надеялась на ответное «и я тебя, да, больше, чем брата», но он отбрасывал эти глупые надежды. Ему просто надо было сказать. Просто сказать. И будь что будет.       И он начал:       – Я притащил тебя не потому, что хотел поиздеваться или что-то вроде этого. Я просто...       И все. Дальше он не смог. Он стоял в полной беспомощности перед Тором, но не мог закончить это чертово предложение. Ведь так легко, кажется, было просто открыть рот и выпалить на одном дыхании «... просто хотел сказать, что люблю тебя. Не как брата», но его горло, его мысли, его всего будто парализовало. Он забыл про все свои концепции, про все абсолюты и свободы и чувствовал себя обычным беспомощным мальчишкой, которому действительно очень трудно даются первые в его жизни (и он был уверен, что единственные) слова любви. Он смотрел на Тора и понимал, что не сможет побороть собственный страх. Он проиграл собственное испытание. И он сдался. И в какой-то странной агонии от постигшего его разочарования в себе он начал нести абсолютную чушь, говорить первое, что приходило в голову про крыши, про небо, про сотни метров над землей. Схватил Тора за руку и подвел к краю, чтобы он смотрел на эти чертовы сотни метров, но только не на его лицо. Он стал говорить Тору о свободе, которой только что сам проиграл, и выкрикивал в небо это слово с ненавистью, потому что должен был кричать совсем о другом. Но не мог.       А Тор начал приставать к нему со своими дурацкими нравоучениями по поводу длинных волос, по поводу колледжа, будто бы они его хоть сколько-то волновали. Локи так и хотелось крикнуть брату в лицо «я делаю то, что хочу», но он понимал, что не может так сделать, потому что только что он оказался слишком слаб для того, чтобы сделать то, чего так жаждал, то, что детально разыгрывал в своих мечтах. Просто не смог.       Локи злился на себя, но в то же время он вдруг почувствовал невыразимую злость на Тора. Ведь все шло так хорошо до этого дня. У него все получалось. Он проверял собственную свободу на мелочах, придумывал себе задания и справлялся со всем – прогуливал школу, задирал одноклассников, грубил учителям, катался на скейте по проезжей части, лазал по крышам. Все что он ни придумывал себе в качестве испытаний, все у него получалось. Пока все вдруг не рассыпалось прахом, как только дело дошло до Тора.       И больше всего его злило, что это был не кто-нибудь, а именно весь такой правильный образцовый Тор. Абсолютно несвободный в измерении Локи, но почему-то заставивший его на момент отступить от выбранного пути. И Локи злился на брата, говорил какие-то глупости, дергал за чистую идеально выглаженную рубашку, взъерошивал волосы, снова завел разговор о свободе. Тор, конечно же, не понимал, о чем он говорит, и отвечал в соответствии со своими неизменно узколобыми суждениями, вдолбленными ему в институте. И в этот момент Локи показалось, что он практически возненавидел своего брата за то, что он, именно он, при всей узости его взглядов и при всей примитивности и скованности его мышления стал тем, кто заставил его самого сделать шаг назад.       И только через полгода, на Рождество Локи смог собраться с силами и переступить этот рубеж. Но в тот момент это уже казалось лишь детским лепетом, потому что теперь ему хотелось гораздо большего.