Сломанные игрушки

— А она ничего, да? Сэм-Саманта? — спрашиваю у его светлого затылка. Тейс дергается, оцарапавшись о молнию джинсов, резко застегивает ширинку и оборачивается. — Габриэль говорит, у вас отличная химия. Карие холодные глаза. Когда-то они смотрели совсем по-другому. — Франклин, — говорит Тейс со вздохом. — У тебя что, фетиш на туалетные разговоры? Он подходит к раковине, чтобы ополоснуть руки, лицо и шею. Так же, как и я, ненавидит липкое ощущение пота на коже. Ненавидит калифорнийскую жару. Интересно, помнит ли Тейс, как мы мечтали однажды перебраться в Чикаго? Поближе к прохладе и влажной свежести Мичигана, подальше от суеты и людского любопытства. На восточном побережье проще относятся к знаменитым мордашкам. Там никому нет до нас дела — живешь себе и живи. — Почему ты мне не сказал? — вдруг спрашивает Тейс, поднимая взгляд. — Почему не сказал, что Габриэль лежал в дурке? — Не в дурке, — поправляю механически. — Клиника… — Это все — дурка, — перебивает Тейс, вытирая руки бумажным полотенцем. — Мой рехаб — дурка. Клиника Габи — дурка. Разница лишь в том, кто на какой почве едет головой. — Ты так изменился, — эти слова вновь вырываются из меня вместе с саднящей горечью. Не знаю, почему так невыносимо смотреть, как людей пережевывает Голливуд, лепит из их остатков совершенно других людей. Почему так невыносимо смотреть, что стало с Тейсом. Рехаб пошел ему на пользу. Вернул ему притягательность и обаяние молодости. А вот звериное отчаяние никуда не делось. Там, глубоко в темных глазах все еще прячется мальчишка, которого обожгли прямо в доверчиво распахнутую душу. Там он такой же, как и два года назад. Ни черта не забывший. — Это я уже слышал, — усмехается Тейс. — Давай, Франклин, выдай что-нибудь новенькое. Мне вот интересно… — он оборачивается, прислоняется поясницей к раковине. Смотрит пристально, будто выискивая на моем лице нужные ответы. — Почему ты не дотянул эту песню до конца? Сердце сжимается. Противно, резко сжимается. — Какую еще… — Ну, почему ты не пудрил мне мозги до самой премьеры? — терпеливо поясняет Тейс. — Мы могли бы нормально завершить съемочный процесс. Почему не продолжал ссать мне в уши, как меня любишь, какой я замечательный, как мы заживем? — Я не хотел тебе врать. Как же глупо это звучит. Тейс вздергивает брови — похоже, и он не оценил ответ. — Ты ебанутый, Франклин? — спрашивает Эванс тихо. — Ты мне врал все время, что мы снимали это убогое дерьмо. — Не все время. Я… — Ага. Ты же так меня любил, — усмехается Тейс. — И поэтому совершенно случайно упал ртом на член какого-то хмыря из операторской группы. — Тейс… Любые оправдания неуместны. Есть ли вообще смысл в словах, если мы все уже давно решили? Каждый по отдельности, в своей голове. Но почему так пиздецки сложно? Терпеть его ненависть. Почему я могу не оглядываться на презрение любого, кому я поднасрал в жизни, но закрыть глаза на его презрение не могу? — Знаешь, вся ирония в том, — Тейс подходит и с картинным сочувствием похлопывает меня по плечу, — что мне не требовалось от тебя ничего, чтобы играть и из кожи вон лезть, чтобы вытянуть этот высер одной лишь игрой. Ни подарки, ни поцелуи, ни обещания сладко трахнуть, когда стану совершеннолетним мальчиком. Ни-че-го. Я играл, потому что нравилось. Мне было семнадцать, мне похуй было на бабки. Я ловил кайф. Он убирает руку с моего плеча, усмехается пусто и холодно, будто его попросили изобразить на лице хоть какое-то подобие веселости. — А ты все разрушил, — добавляет Тейс, задумчиво разглядывая кровоточащую ссадину на пальце. — Если бы я не знал о той жизни, которую ты мне обещал, я бы так не убивался, потеряв ее. Как больно это слышать. Как будто тротиловая шашка подрывается внутри черепа, выбивая барабанные перепонки. — Послушай… — Круто прозвучало, а? — Тейс вдруг улыбается, поднимая голову. Вполне искренне. Может, главное изменение в том, что он стал абсолютно для меня непредсказуем. — Прям чертов слоган фильма. Ну, что ты, Франклин? — он несильно пихает меня в плечо. — Забей. У детки отняли игрушку, детка расплакалась. Переживу. Детки быстро успокаиваются, когда им предлагают новую. Но ты же не успокоился, Тейс. Тебя выпотрошили дурь и бухло. Карьера настолько просела, что ты сунулся в мой фильм, лишь бы куда-то себя пристроить. Ты повзрослел слишком рано. А знаешь, что происходит с детьми, которые не успевают решить свои проблемы в детстве? Они вырастают и обзаводятся первоклассными демонами, которые стальными якорями тащат их ко дну. — Встретимся после перерыва. Тейс уходит, насвистывая что-то себе под нос. Я стискиваю зубы до ломоты в деснах и со всей дури обрушиваю кулак о край эмалированной раковины. Один раз, другой. Боль, физическая, острая, отрезвляет и отвлекает от гребаного потока мыслей в голове. Слабак, скотина без тормозов. Я отбиваю кулак до тех пор, пока кожа не слезает с костяшек пальцев. Кровь течет по ребру ладони, марает рукав рубашки. Только когда замок «Ролекса» расстегивается и часы с грохотом падают под раковину, я прекращаю бить. Просто стою с поднятым кулаком и смотрю на себя в зеркале, силясь отдышаться. Встрепанный, жалкий. Ни черта не забывший. * * * Кастинг заканчивается. Келли ничего не говорит, но я вижу, как она бесится, что мы оставили Сэм на роль Сильвии. Зато СМИ взрываются чередой хвалебных статей, репортажей и даже интервью — представители какого-то девчачьего молодежного журнала подловили Сэм после первого съемочного дня, и Келли со скрипом разрешила ей рассказать о впечатлениях. Ничто так не радует простых людей, как девушка, которая еще вчера подрабатывала официанткой, а уже сегодня снимается в одном из самых ожидаемых фильмов года. Успех девочки из низов — допинг для народа. Сэм выделили отдельный трейлер, разрешили притащить на съемочную площадку здоровенного черного кота, Феникса, и приставили к ней аж трех стилистов под бдительным руководством нашей Люси. Съемки переворачивают твою жизнь с ног на голову, если это происходит в первый раз. И не всегда так кружит голову внезапный успех, как страх стремительно грохнуться обратно на землю. Когда во время перерыва на ланч я прохожу к стоянке, срезая путь от павильона мимо актерских трейлеров, то замечаю неразлучную троицу — Сэм, Тейса и Майка, его бойфренда. Кусачая, но на удивление верная псинка. Мы разрешили Майку бывать на съемках, но велели не высовывать лишний раз нос и ни словом, ни взглядом не выдавать близких отношений с Эвансом. — Черт-черт-черт, они переврали мои слова, — бормочет Сэм, листая журнал со свежим интервью. На ее голове болтается сложная конструкция из намотанных на бигуди светлых волос. Сама Сэм сидит на ступеньках трейлера Тейса в просторном халате, накинутом поверх купальника — мы снимаем сцену у водопада. — Я говорила, что рада участвовать в таком масштабном проекте, а не «рада, что обошла конкуренток, рискнув пробоваться на роль второй раз»… Я стою в тени между трейлерами Макса Говарда и Кристиана Лероя, согласившегося взять на себя одну из второстепенных ролей, и никуда уже не спешу. Блядство. Чувствую себя паршивого пошиба сталкером, который не может пройти мимо Тейса и Майка, находящихся рядом. Мне банально не хватает сил отвернуться и не пялиться на то, как Майк, сидящий рядом с Самантой, трется башкой о ногу Эванса. Едва ли затылком ему в пах не тычется. Ну точно псина. — Да ладно тебе, птичка, — улыбается Тейс, отнимает у Сэм журнал и засовывает в ящик для корреспонденции на двери. — Журналюги всегда рвутся преподнести погорячее. А фанаты тебя полюбят, вот увидишь. — Блондины Рой и Сильвия в жаркой сцене у водопада… В купальниках… мокрые… сливаются в поцелуе, — тянет Майк томно, поигрывая бровями. — И гетеро-искры летят во все стороны. Птыщ! Пы-ды-дыщ! Тейс отвешивает ему шутливый подзатыльник. — Светлое со светлым — не слишком ли уёбищно? — задумчиво прикидывает Майк, ероша рукой тяжелые черные лохмы. — Нужен же какой-то контраст. Тейс закатывает глаза: — Так и знал… — он вздыхает, наигранно сокрушаясь. — Надо было тебя протолкнуть на роль Сильвии. Сэм смеется, запрокидывая голову, так что пара резвых бигуди соскакивает с ее волос. Майк строит из себя оскорбленную гордость. Позёр. Я вздрагиваю, когда в ногу упирается что-то мягкое и объемное. Опускаю взгляд и обнаруживаю сраного Феникса, трущегося мордой о мою брючину. — А ну брысь! — шиплю на кота тихо, пытаясь отпихнуть его, но Феникс это воспринимает как заигрывание и тянется ко мне с еще большим энтузиазмом. Излишне любвеобильный кот, от шерсти которого у меня разыгрывается жуткая аллергия. — Играешь с Фениксом? Очень мило. Вездесущая, будто из-под земли вылезшая, Келли Принс подходит ко мне со спины и осторожно выглядывает из-за трейлера на звонкий смех Сэм. — Оу, — ярко-алые губы Принс растягиваются в мерзкой ухмылке. — Да ты, никак, следишь за детишками? — Не твое собачье дело, — огрызаюсь, наконец отбиваясь от Феникса. Тот гордо вздергивает пушистый черный хвост и убирается восвояси. — Как грубо, — резюмирует Келли относительно не то кота, не то себя. А потом вдруг серьезнеет, поправляя воротник мехового манто. — Не дай Тейсу проделать огромную дырень в твоей черепной коробке и трахнуть тебя в мозг. — Да о чем ты? — отзываюсь раздраженно. Раздражение. Верный признак того, что меня задели за живое. «О, ты знаешь, о чем, Франклин» — именно такое выражение появляется на бледном лице Принс. — Мы должны быть осмотрительнее, — напоминает она. Будто я, черт подери, сам этого не знаю. — Если пресса вынюхает, что на актера главной роли дрочат два мужика, а его напарница-актриса хихикает в сторонке, ничему не удивляясь, рейтинги грохнутся прямиком в ад. — Это в прошлом, Келли, — отвечаю я честно. Почти. Потому что не могу спокойно смотреть на Тейса. Не могу перестать думать о том, как легко его отпустил, поддавшись сиюминутной похоти. Как не думать, если Эванс постоянно вертится у меня под носом? Улыбается, смеется, флиртует с девчонками-гримерами. Торчит на съемочной площадке с утра до ночи. — Такой большой мальчик, а врать так и не научился, — пеняет Келли с грустной улыбкой. — Я тебя пятнадцать с лишним лет знаю, Эш. И вижу, как тебе тяжело. Но нам здесь, блядь, всем тяжело. Так что подотри сопли и слюни и иди к Габриэлю. Он хочет отснять часть одиночных эпизодов Лероя до часа. Оглядываюсь с тоской на парковку. Где-то там, в бардачке моей тачки припрятана бутылка виски. Выпивать посреди рабочего дня не лучшая тенденция, но терпеть визг Лероя, его «свет слепит», «костюм жмет, Люси!» и «не суй микрофон мне в рот, долбоящер» — то еще удовольствие на трезвую голову. — Ладно. Увидимся на площадке. Под пристальным взглядом Келли я разворачиваюсь и иду обратно к павильону. * * * Ты долбаная истеричка, Кристиан Лерой. Долбаная. Истеричка. Которая. Все. Нам. Похерит. Мы подстроили под этого мудилу календарно-постановочный план, чтобы успеть отпустить его до начала съемок в другом проекте. Щедро отвесили ему по десяток дублей на каждую сцену, и он все равно запорол две трети из них. И свет его действительно слепил. И Люси у него оказалась рукожопой швеей из вонючего Кливленда, не умеющей подогнать костюм под его невъебенно широкие плечи. И микрофоны ребята из звуковиков опускали слишком низко, грозясь ткнуть в его капризно надутые губки. Я бы ткнул ему в рот здоровенным дилдаком, будь моя воля. Судя по тому, как кривится каждый раз веснушчатое лицо Баса, когда Лерой гордо выплывает на съемочную площадку, мы с ним мыслим в одинаковом направлении. — Есть некая ирония, — замечает Бас на второй день съемок Лероя, развалившись на соседнем стуле, — в том, что Крис играет сволочного Шона. — Какая ирония? — я тру лицо ладонями, силясь прогнать ощущение дикой усталости. Спится мне в последние дни отвратительно. Если бы я только мог контролировать то, что выдает моя больная фантазия во снах с участием Тейса Эванса. — По-моему, так ему просто охуенно свезло. Даже напрягаться не надо. Бас гогочет, а мне вовсе не смешно. Если мы продолжим такими темпами, то к стадии постпродакшена фильм будут доделывать немногочисленные выжившие. — Скоро площадка освободится? Я поднимаю голову слишком резко. Надо мной стоит Тейс в плавках и солнцезащитных очках. Взгляд сам собой проходится вверх-вниз по его телу, задерживаясь чуть дольше на груди, исполосованной белесыми тонкими шрамами. Я приезжал в больницу после аварии, когда Тейс валялся в отключке. Тогда все выглядело куда кошмарнее, а теперь это лишь несколько бугристых полос, оставшихся на месте врезавшихся в Эванса осколков лобового стекла. Тейс, кажется, так и не узнал, что я был у его койки. Да оно, наверное, и к лучшему. — Габриэль сказал, мы снимаем сцену тропического ливня в час, — Эванс смотрит на мое запястье, но тут же себя одергивает, отворачиваясь. Старая, слишком старая привычка из нашего общего прошлого. Никогда не носил часов, вечно смотрел на мои. — Уже три, а тут все еще Лерой. У вас все в порядке? — Очевидно, у нас не все в порядке, — бурчит Бас, поглядывая в сторону возящегося у экранов Габриэля. — Ты же знаешь Криса. Ему мало по семь дублей на сцену. Ага. Любая нормальная студия отсняла бы положенное количество и сказала: «Все, парень. Не хочешь появиться в кадре с перекошенной мордой лица, приходи на досъемки. У нас нет времени». Но Габи у нас любитель давать по несколько шансов, носиться со своими актерами и подтирать им сопли. — Сэм не выходила за рамки пяти, — замечает Тейс с толикой неприкрытой гордости. Может, он считает малышку Саманту своим личным проектом? Мы привязываемся к тем, кого берем под свою опеку. Как привязался однажды к Тейсу я, слишком поздно осознав, что ему не требовалась опека. Только не от меня. — Кто же сравнится с блистательной Самантой Миглин, — едкий комментарий вырывается из меня на волне душного, расстроенного чувства. — Извини? — переспрашивает Тейс ледяным тоном. — Успокойся. Мне нравится Сэм, — говорю отстраненно. И в самом деле, чего я так взъелся на Миглин? Она скромная, вежливая девочка. Работящая и понятливая, ей не приходится повторять указания дважды. — А по-моему, нет, — говорит Тейс, презрительно усмехаясь. — Как и всегда, только о себе и думаешь, Франклин. Он впивается пальцами в мое плечо и резко наклоняется, чтобы втолкать в самое ухо: — То, что ты ненавидишь людей, которые мне близки, меня не вернет. Ты ошибаешься, если думаешь, что я не замечаю, как ты на меня смотришь, ублюдок. Только я второй раз на это дерьмо не клюну. Он отстраняется, почти отталкивая меня от себя. Медленно вытирает руку, которой держался за мое плечо, о полотенце, и идет к Габриэлю на другой конец съемочной площадки. Блядство. Вот же блядство. Сердце колотится у самой глотки, едва не отдается тупой пульсацией на обожженном горечью языке. — Что это было? — спрашивает Бас, удивленно моргая. — Я что-то пропустил? — Слегка повздорили, — бормочу невнятно, ослабляя галстук. Воздуха катастрофически не хватает. — Заканчивай с этим, Эш, — хмурится Бас серьезно. Простой и наивный старина Бас. — Не хватало нам разборок с актерами.